Сергей Валериевич Яковенко - Омут

Омут 941K, 208 с.   (скачать) - Сергей Валериевич Яковенко

Сергей Яковенко
Омут

© Яковенко С.В., 2018

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2018

© «Центрполиграф», 2018


Часть первая. Шёпот

Наверное, самое страшное – потерять то, из чего ты состоишь.

Сергей Бодров

Сами по себе мы ничего не значим. Не мы важны, а то, что мы храним в себе.

Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту


Глава 1. Гроза

Мерные взмахи катушки металлоискателя убаюкивали. Сказывались и усталость, накопленная с раннего утра, и августовская духота, смешанная с пряным запахом свежеубранной пшеницы. Даже приятная тяжесть в кармане камуфлированных штанов, почти доверху набитом имперскими монетами, успокаивала. Значит, не зря ехали добрых полтораста километров от родного дома, не зря растирали мозоли от безмерного хождения по свежей пахоте. Вот оно – вознаграждение! Тихо позвякивает при каждом шаге.

Я посмотрел на часы. Без четверти пять… Самое время подумать о возвращении к машине, чтобы успеть выехать на трассу до наступления сумерек, а Лёху, как всегда, не видать. Снова побрёл в кусты-овраги. Любит он это дело.

От раскалённой земли поднимался горячий воздух, искажая линию горизонта. Сильно щурясь от низкого вечернего солнца, с трудом разглядел до боли родной силуэт. Маша шла по полевой дороге, возвращаясь с прогулки на реку. Рядом с ней, припадая носом к земле и размахивая хвостом-маятником, семенил Филька – наш общий любимец и просто хороший друг – ирландский сеттер, которого два года назад жена с дочерью уговорили купить.

Уговорили… Как же! Мягко сказано! Три дня убеждений и шуточных угроз со стороны супруги плавно переросли в неделю всяческих угождений и изысканных блюд на ужин. Юлька же, кроме как «папочка мой любимый» и «самый лучший папуля в мире», никак иначе ко мне в эти дни не обращалась. Мало того, каждый вечер перед сном просила рассказать ей сказку о несчастной маленькой собачке, у которой нет хозяина и которую, по этой самой причине, все бессовестно обижают, гнобят и морят голодом. А окончательно добил загнанного в угол папу коряво нарисованный детской рукой щенок, татуированный на косматом пузе надписью «папин друг». Следующим же утром папа Коля, в тандеме с мамой Машей, ползал по всей квартире с половой тряпкой в руках, приговаривая, что с папами так не поступают, а счастливая Юлька, хохоча и повизгивая, носилась с новым другом из комнаты в комнату, переворачивая всё вверх дном. Так наша семья стала квартетом.

– Ну что, кладоискатель? Где золотой браслетик, который я заказывала? – Маша лукаво улыбнулась, легла на мягкую сухую траву, прикрыла глаза и подставила лицо тёплым лучам заходящего солнца. Светлые волосы блестели, переливаясь всеми оттенками золотистого. Она потянулась и томно выдохнула: – Ох и духота. Парит, что ли? Бедный… Как ты в этом камуфляже целый день выдерживаешь?

– Нормально. Зато мухи не кусают.

– Ну, что там? Показывай! – Маша встрепенулась и с интересом уставилась на меня своими огромными зелёными глазищами, от которых я вот уже десять лет хожу, будто под гипнозом.

– Да так, мелочовка всякая. Монеток надёргал… Как прогулка? Купались?

– Конечно! Фила из воды вытащить не могла. Но когда из-за леса гром ударил, он пулей на берег вылетел и – к тебе. Я его уже возле поля только и смогла догнать. А Лёшка где? Как всегда? – Маша с улыбкой оглянулась по сторонам в поисках Юлькиного крёстного, который вечно забредал со своим металлоискателем в самые глубокие овраги и самые дремучие леса. Даже несмотря на то, что, согласно старинным картам, искать нужно было на поле, неугомонного землекопа вечно несло совсем в другую сторону. Желательно в труднодоступную. Но, что самое невероятное, этот вездеход никогда без находок не возвращался. Хоть одну, хоть самую захудалую монетку или пуговку, но добывал.

Я взглянул на небо и только сейчас заметил, что из-за лесополосы быстро надвигается свинцово-серая туча, так напугавшая Фила на пляже. Периодически вспыхивая молниями, она нависала над спелыми полями тяжёлой громадиной, застилала всё пространство до самого горизонта. Воздух вокруг нас остановился. Он стал густым и неповоротливым, как манная каша. Даже птичьи голоса в нём разносились как-то по-особенному. Они тонули в этой густоте, вязли, терялись.

– Ого! – вырвалось у меня.

– Ага, – в тон мне парировала супруга. – Если Лёшка через пять минут не вернётся, будем куковать в грозу посреди поля. Звони, пусть хотя бы машину откроет.

Дозвониться до кума с первого раза не получилось. И со второго, и с третьего тоже. Абонент был «вне зоны».

– Как всегда, блин, в самую глубокую балку залез, – в сердцах выдохнул я и невольно вздрогнул от неожиданного, пронзительного грохота.

Молния ударила где-то до неприличия близко. Вдали взвыла сигнализацией «девятка» кума. Маша ойкнула и нервно рассмеялась, а Фил подбежал ко мне, прижался к ноге и жалобно заскулил. Я потрепал пса по холке, отчего тот немного осмелел, но всё равно остался переминаться с одной лапы на другую, не решаясь отходить от хозяина дальше, чем на метр. Густой, потемневший, недвижимый воздух наполнился запахом озона.

Машина стояла недалеко от нас, у окончания лесополосы. И хотя в грозу прятаться под деревьями было небезопасно, мы рассудили, что ждать очередного разряда в чистом поле будет ещё хуже. Уже на подходе к старенькой «девятке» у меня зазвонил телефон.

– Где тебя носит? Прибор под дождём решил утопить? – Я старался говорить дружелюбно, чтобы не обидеть близкого человека, но нервные нотки в голосе всё равно скрыть не получилось. – Ты тучу видел вообще? Надо с поля валить. Если дорогу размоет, ночевать здесь будем.

– Да, блин, пытаюсь из балки выбраться! Спускаться было проще как-то. – На другом конце послышался сдавленный стон: – Да чтоб тебя…

– Ты чего?

– Да это я не тебе. Поскользнулся, блин! Идите к машине, я с брелока замок открою. Прячьтесь. Скоро буду!

– Да мы уже на месте, можешь открывать. И давай булками шевели!

– Добро! Бегу! Думаю, успею.

Через несколько секунд сигнализация дважды пропищала, и замки приветливо щёлкнули, отворяясь.

– Ну, хоть мокнуть не придётся, – с облегчением пропела жена, пропуская вперёд пса и запрыгивая следом за ним на заднее сиденье автомобиля. Очередной разряд, ещё более громкий, чем первый, заставил её вскрикнуть и захлопнуть дверь.

Вначале подул ветер. Пыль на поле всколыхнулась под его порывом и превратилась в серую, стремительно уходящую вдаль волну. Следующий оказался куда более сильным. Он ударил в борт машины, и та качнулась под его натиском. Дождь начался резко. Забарабанил дробью по крыше «девятки» крупными каплями. Эти звуки усиливались при каждом порыве ветра. Лило такой плотной, непроглядной стеной, что мы начали волноваться, как бы Лёха вообще не отыскал место стоянки. Я пытался привлечь его внимание, периодически нажимая на клаксон и моргая дальним светом фар, но толку было мало. Точнее, толку не было вовсе. Стихия была явно громче и сильнее вершины технического прогресса советского автопрома.

Звонить не было смысла. Телефон кума наверняка уже успел промокнуть и вряд ли был способен принять звонок, даже если бы находился в зоне покрытия сети. Оставалось ждать.

Пять минут спустя из-за огромной тучи, накрывшей поле, стало совсем темно. Иногда эту тьму прорезали очереди ярких вспышек, но даже в эти мгновения разглядеть что-либо дальше пяти метров было невозможно. На заднем сиденье суетился и поскуливал Фил, то выглядывая через запотевшее окно, то пряча мокрый нос под тёплыми руками хозяйки.

– Точно заблудился. Уже мог бы вокруг поля оббежать и по-любому машину найти.

– Может, случилось что? А может, наоборот, укрытие какое-нибудь нашёл… Пережидает. – Маша, как всегда, старалась увидеть в любой ситуации положительные стороны.

Я же чувствовал, что добром эта гроза не кончится. То ли и вправду чувствовал, то ли ощущал вину за то, что отсиживаюсь в машине, в то время как друг, возможно, попал в беду.

– У него прибор за штуку зелени. Если намокнет, ремонт в такую копейку обойдётся! – Я барабанил пальцами по обшивке двери. – Если бы с ним всё хорошо было, то давно уже в машине обсыхал. Надо искать!

– Да сиди уже! Куда тебя несёт? Не хватало, чтобы и ты ещё потерялся!

– А если и вправду случилось что?

– Коль, – жена сменила тон на заискивающий, – давай ещё пять минут подождём? И дождь уже скоро кончится… Ну, не растает же он, в конце концов!

– Не стыдно? Ты сейчас о Лёхе говоришь, между прочим.

– Я о здравом смысле говорю, Семёнов. Он взрослый мужик и сам способен о себе позаботиться. А у тебя есть дурацкая черта – нянчиться со всеми, как квочка!

– Да, может, он где-то рядом уже, просто найти не может! Всё! Не дуйся тут. Пошёл я.

– Семёнов! – сделала Маша последнюю попытку меня остановить, но, видимо, поняла, что это бесполезно, и смолкла.

Я выложил из кармана телефон, натянул лёгкую куртку и вышел под дождь. Волна мокрого холода моментально хлынула за пазуху, разливаясь струями по шее и дальше по спине. Тут же набросил капюшон на голову, однако и это не спасло. Куртка промокла насквозь ещё до того, как я успел захлопнуть дверцу машины, футболка прилипла к телу.

– Лёха! – Я старался кричать как можно громче, но даже мне показалось, что шум дождя и непрекращающийся грохот забивают голос напрочь.

Прислушался, не кричит ли кум в ответ, но ничего, кроме стихии, расслышать не смог. Под ногами раскисло, подошвы кроссовок полностью исчезли в липкой, чёрной грязи, увеличивая вес каждой ноги на пару килограммов.

Балка, в которой бродил «вездеход», находилась в полукилометре от машины. Если учесть, что с момента последнего звонка прошло минут десять – пятнадцать, Лёха сейчас должен был находиться не более чем в трёхстах метрах. Правда, при условии, что ему удалось вскарабкаться наверх до того, как начал лить дождь и склоны превратились в сплошную трассу для бобслея.

Идти оказалось труднее, чем я думал. Размытый чернозём был скользким, липким и тяжёлым. Ноги то разъезжались в стороны, то вылетали вперёд или назад. Наверное, в других условиях я выглядел бы забавно, но в тот момент веселиться совсем не хотелось. Такая ходьба отнимала немало сил, и я остановился, чтобы немного передохнуть, отряхнуть с подошв налипшие комки и перевести дыхание. Дождь начал лить ещё сильнее, заливал глаза и уже без стеснения забирался под одежду.

– Лё-ё-ха! Ку-у-ум! Э-э-эй! – нараспев выкрикнул я и с удивлением услышал ответ:

– Эй! Я здесь! На склоне! Внизу! Ай, ё! – Лёха выругался, да так сочно, что стало понятно – мат неспроста.

Я рванул на голос и, не удержав равновесия, тут же рухнул лицом в грязь. Не обращая внимания на острую боль, пронзившую правую лодыжку, поднялся и, уже более аккуратно ступая, поспешил на выручку.

Я нашёл его на склоне балки у старого поваленного дерева, которое почему-то раньше не заметил. Хотя выглядело оно колоритно. Острые сучья, уже давным-давно утратившие остатки коры, белели в грозовом сумраке глянцевой древесиной, словно кости огромного динозавра. Лёха лежал на спине, сдавливая обеими руками правую ногу чуть выше колена. Он скалился и постоянно матерился.

– Рассказывай! – Шум дождя и нескончаемый гром приходилось перекрикивать.

Лёха скривился, крепко стиснул зубы и часто шумно задышал, стараясь пересилить боль, но не выдержал и снова выругался. Скользя по мокрой траве, устилавшей склон балки, я приблизился к куму и попытался осмотреть характер травмы. Сначала я был практически уверен, что это либо вывих, либо перелом, но когда присел, понял – всё обстоит гораздо хуже. И что делать дальше, в голову не приходило совершенно.


Глава 2. Нога

Кума я всегда знал как энергичного и жизнерадостного человека. И этой позитивной энергии в небольшом рыжеволосом человеке было столько, что она попросту не вмещалась в нём и выплёскивалась в неприличных количествах на окружающих, создавая атмосферу веселья и радости. Будь ты даже в самом подавленном настроении, обременённый массой забот и проблем, но, пообщавшись с Лёхой, приходишь в бодрое расположение духа, будто заряжаясь его активностью под завязку. Казалось, никакие передряги не могут выбить его из колеи тотального оптимизма.

Взять хотя бы случай, когда он позвонил мне поздним вечером и, перекрикивая громкую музыку, принялся рассказывать, что его сократили с работы и жить теперь будет не на что.

– Всё, кум, отработался я, отслужился! Финита ля… как говорится! Работа нэт, дэнги нэт. Что теперь делать, ума не приложу. Но, Коляныч, какой это кайф! Ты представляешь? Я теперь свободный человек! Абсолютно свободный! Давно хотел найти себе интересную работу! Такую, чтобы с удовольствием! Понимаешь? Такую… ну, чтобы «ух»! Чтобы «ого-го»! И вообще, бизнесом займусь. Во! Точно! У меня идей куча, Коляныч. Куча! Приезжайте с Машкой в «Иву», я сейчас здесь праздную! – И так далее…

Он всегда вдохновлялся новыми интересными идеями, всегда был чем-то увлечён и с радостью делился этими увлечениями. Причём со всеми. Собственно, свой металлоискатель я как раз и купил благодаря куму. Заразил он меня, так сказать.

Сейчас же на мокрой, жухлой траве передо мною лежал несчастный, испуганный, корчащийся от боли человек, слабо напоминающий того, о ком я только что рассказал. Вся его одежда была мокрой и грязной, поэтому я не сразу заметил кровь, пропитавшую правую брючину. Одна из голых ветвей старого дерева, не менее трёх сантиметров в диаметре, вонзилась острым концом под левое колено.

– Что там, Коля? – хрипло, сквозь зубы спросил Лёха, глядя на меня исподлобья и не замечая потоков дождевой воды, заливающих глаза. – Говори как есть! Хреново дело?

– Могло быть хреновее, – честно ответил я.

И в самом деле, упади он чуть менее удачно – и вместо ноги ветка могла пробить шею или живот.

– Из меня теперь можно шашлык жарить. Как эта часть у хрюшек называется? Окорок? – Он попытался засмеяться, но взвыл от боли и на мгновение замер. – А если чуток подольше полежу, то хамон получится. Ты любишь хамон, кум?

Тут уже и я не сдержался, позволив себе засмеяться. У Лёхи даже в таком положении получилось разрядить обстановку, снять мой ступор, вызванный шоком от увиденного. Всё-таки он – настоящий источник позитива. Понемногу в голове начали возникать идеи, но каждая отбрасывалась в сторону, каждая оказывалась либо слишком рискованной, либо абсурдной.

– Слышь, хамон, у тебя топор в машине есть?

– Не-а, нету. Но даже если и был бы, не признался бы. Ты головой-то думай, кум! Я тут кони двину, если ты эту ветку рубить начнёшь!

– А у тебя есть другие идеи?

– Попробуй меня подмышки взять и вверх дёрнуть. Только это… – Он перевёл дыхание. – Ты там поаккуратнее как-нибудь. Хорошо? Любя. Я же твой кум как ни как. Не чужой вроде.

– Сначала нужно ногу ремнём перетянуть, чтобы кровотечение было не сильным. Сейчас оттоку мешает палка, но когда её вытащим, хлынет. Не успею до больницы дотащить. Рана слишком большая, кровью истечешь.

– Сдурел? Мне это бревно до самой жопы встряло! Ещё пару сантиметров – и я девственности лишился бы, блин! Как ты собираешься ногу перетягивать, если в ней от колена до жопы вторая кость выросла?

Я присвистнул и ругнулся.

– Ты уверен?

– Коля, я не был бы так уверен, если бы не было так больно. – На этот раз Лёха заговорил с хорошим одесским акцентом. – Давай быстрее что-то делать, а то я скоро покончу в себя или наложу себе в руки от болевого шока! Кум ты мне или где? Давай спасай скорей!

Совсем рядом сверкнула молния и почти сразу громыхнуло. Я стоял, глядя на Лёху, и тщательно взвешивал каждый шаг, который предстояло проделать. Ошибка могла дорого стоить. Машина отсюда в полукилометре, на дороге – грязь, выехать по размытой грунтовке на трассу точно не получится. Тем более я не умею водить. Есть такой грешок. Скорая помощь? Сюда не проедет. Да и рискованно рассчитывать на то, что вообще кто-нибудь приедет на подмогу в такую грозу. Нужен трактор!

– Коля, твою мать! – Лёха уже кричал во всё горло. – Ты будешь что-то делать или нет? Не могу больше!

– Да подожди ты!

– Не могу!!! – Он снова выругался.

– Нужен трактор, чтобы тебя отсюда вывезти.

– К хренам трактор! Сначала занозу эту долбаную вытащи!

– Да я тебя до больницы дотащить не успею! Как ты не понимаешь? Ты кровью истечёшь раньше! Надо в деревню идти, трактор искать! Только так, кум! Надо потерпеть!

Внезапно Лёха будто забыл о боли, отдёрнул одну руку от колена, схватил меня за ворот куртки и с силой дёрнул на себя. Такого отчаянного страха в его глазах я не то что никогда прежде не видел… даже мысли не допускал, что мой кум вообще может впасть в отчаяние. Нижняя челюсть тряслась, на глазах выступили слёзы. Некоторое время он просто молча смотрел на меня, будто обдумывая, говорить или нет, а затем медленно и внятно сказал:

– Там… в балке, внизу – болото. Оно это… Шепчет оно, в общем. Воет, Коля. Я его и сейчас слышу. – Он обвёл взглядом верхушки деревьев, что росли вокруг нас, а потом снова посмотрел на меня и замотал головой. – Не бросай, кум. Одного не оставляй. Что хочешь делай, только не бросай. Помру, если уйдёшь. Оно только этого и ждёт, понимаешь?

Мне вдруг стало отчаянно жаль Лёху. Даже ком к горлу подкатил, а в носу защекотало. Он, конечно, был в шоке. Он был напуган. Может, даже сам не верил в то, что говорил. Просто выдумал и рассказал первое, что в голову пришло, чтобы я его одного не оставлял. А что ещё может прийти в голову в таком положении? Только чушь.

Я положил руку ему на плечо и, глядя в глаза, сказал:

– Не бойся, кум. Не брошу. – Хотя сам при этом не представлял, что буду делать дальше.

Я ругнулся и, стараясь не поскользнуться на мокрой траве, вскарабкался по покатому склону к голове кума. Подхватил его под плечи, нашёл хороший упор для ног и сделал глубокий вдох, собираясь с силами для рывка. И вот уж чего не ожидал, так это прикосновения чьей-то руки к собственной шее! У меня за спиной кто-то был…


Глава 3. Гена

– Загораем, мужики? – После Лёхиного мистического откровения, пусть я его всерьёз и не воспринял, этот бодрый низкий и, главное, нормальный человеческий голос звучал просто как благословение какое-то! Крупный усатый мужик неопределённого возраста в зелёном клеёнчатом дождевике неуклюже пытался удержать равновесие на крутом скользком склоне, крепко ухватившись одной рукой за мою шею, а другой неловко жестикулируя в воздухе. – Ну, чё тут? Помощь нужна или как?

– Спрашиваешь! – воспрянул я духом, не веря в такую удачу. – Ему к врачу надо!

Мужик присел на корточки, присмотрелся к Лёхиной травме и спокойно, будто каждый день видел подобное, пробубнил:

– Жить будет. – Затем усмехнулся, хлопнул Лёху по плечу, отчего тот взвыл, закусывая губу, и весело прогорланил: – Заштопают, будешь как новенький, ёлы-палы! Только ты мне больше такого не показывай, а то могу в обморок грохнуться. Будете потом ещё и меня вытаскивать.

Он подошёл поближе, бесцеремонно отодвинув меня в сторону и ухватил Лёху под плечи. Я хотел было тоже взяться, но тот снова оттолкнул меня и пробасил:

– Ну, какого лешего лезешь, ёлы-палы? Иди давай за ветку хватайся. Я живца этого тащить буду, а ты её родимую на себя дёргай. Может, и соскочит… Так, дёргаешь на счёт «раз», понял? А ты давай терпи, братуха! И постарайся ногу расслабить, так легче пойдёт. Ага? Ща всё будет шоколад, ёлы-палы! Держись!

Когда мужик начал обратный отсчёт, я уже держался за злополучную ветку, глядя на бледное Лёхино лицо. Сердце безудержно колотилось, руки дрожали, несмотря на то что изо всех сил сжимали скользкое дерево.

– Три! Два!..

Команды «Раз!» я так и не расслышал. Её заглушил Лёхин вопль, разбавленный отборным русским матом. Он рычал и корчился ещё не меньше минуты, пока я колдовал над его ногой, перетягивая ремнём рану. Жгут получился так себе, но сильного кровотечения не было. Я мельком оглянулся на огромную занозу и невольно передёрнулся. Ощущения кума не подвели: острый, обломанный сук вошёл в бедро по самое некуда, а то, что удалось его выдернуть с первого раза, казалось просто невероятной удачей.

Дождь наконец пошёл на убыль, и мы, немного переведя дыхание, волоком потащили раненого вверх по склону. Лёха старательно помогал, отталкиваясь здоровой ногой и шумно кряхтя, а уже на вершине я впервые услышал то, что так сильно его напугало.

Сначала это было похоже на шёпот. Еле уловимый. Он то усиливался, то становился тише. Будто волны, накатывающие на берег. Но каждая волна была громче и отчётливее прежней. Постепенно шёпот стал напоминать душераздирающие вопли. Но вопли эти тоже были не слишком громкими. Создавалось впечатление, что их источник находится вокруг нас, пребывая в постоянном движении. Перемещается, кружится, парит. Волна, ещё одна. Через некоторое время вопль пошёл на спад и снова стал превращаться в шёпот. Будто кто-то прокручивал аудиозапись в обратном направлении на низкой скорости. Казалось, я вот-вот смогу разобрать слова, да только это никак не получалось.

На мгновение мне почудилось, что это происходит только в моей голове и никакого звука на самом деле нет и быть не может, но тут я посмотрел на Лёху и понял, что слышу это не я один. Кум тоже озирался по сторонам, блуждая взглядом между чёрными стволами деревьев, которыми густо поросла глубокая балка. Лицо усатого мужика сделалось беспристрастно серьёзным, но он либо не слышал того, что слышали мы, либо делал вид, что не слышит.

Видимо, я замешкался, потому что Гена, так звали нашего нежданного спасителя, хлопнул меня по плечу и бодро скомандовал:

– Давай, мужики! Последний рывок – и будем дома! Навались!!!

Мы наконец вытащили Лёху на ровную поверхность и, обессиленные, распластались рядом с ним на траве. Переведя дыхание, я снова попробовал прислушаться к странным звукам, но больше ничего необычного не уловил.

Дождь прекратился также резко, как и начался. Глухие раскаты грома отдавались теперь гулким эхом где-то вдалеке. С деревьев падали редкие крупные капли и бесшумно таяли в мокрой траве.

– Чтоб вы сто лет жили, мужики, и горя не знали, ёлы-палы… – тяжело дыша, прохрипел Гена. – Вот ты скажи мне, деревянная нога, на кой хрен тебя в эту яму вообще понесло, а?

Лёха не отвечал. Да и мне не хотелось ничего никому объяснять. Мы просто лежали и смотрели в небо, по которому в сумерках неспешно плыли ватные тучи. Смеркалось. И даже очищающееся небо не спасало от надвигающейся темноты.

Гена оказался местным комбайнёром. Он жил в деревне в паре километров от злополучной балки и заметил нашу машину ещё до того, как ударила гроза.

– Ну, а у добрых людей как водится? Если попал кто в беду, помоги. Вижу, в поле стоите, а тут такое с реки находит! Значит, после этакого дождя на своей тарахтелке точно застрянете. Бывало, и на уазиках застревали! Тогда только трактором и тянули. А тут на «зубиле»… Куда там! – Он многозначительно махнул рукой.

Старый Т-16, гремя каждым болтом, уверенно шёл по раскисшей пахоте в сторону трассы. Мы с Лёхой полулежали в кузове на мокрой соломе и слушали через разбитое стекло кабины воодушевлённого Гену. Уставший двигатель трактора громко ревел, и мужику приходилось кричать, чтобы мы могли хоть что-то расслышать.

– Так я комбайн загнал, а сам – на трактор и к вам. Как задницей чуял, ёлы-палы! Вчера только мотор запустил первый раз после капиталки. Месяц разобранный стоял! Хотя, если б знал, что так лить будет, переждал бы, не ехал… Хотел даже на полпути назад развернуть. Но, чую, надо, и всё тут! Хоть тресни, а надо! Вот как так? А? Шестое чувство? Или как? Видели кино? Там этот лысый… как его? Ну, «крепкий орешек» этот… Видели, да? Ну вот! Вот те и не верь! Так я – к машине, а там баба с собакой. Перепуганная вся, волчонком на меня глядит. Ушёл, говорит, муж товарища искать, и показала, куда пошёл. А сама двери захлопнула и замки позакрывала. Может, думала, я маньяк какой или ещё какая нечисть. Сейчас кого только нету, идиотов хватает. – Гена засмеялся. – Вот я по следам вас и вынюхал. Такие дела, ёлы-палы, такие пироги… – Он посмотрел на Лёху, который морщился каждый раз, когда трактор наезжал на кочку или попадал в канаву. – Ничего, братан, терпи! Сейчас на трассу выскочим, а там до посёлка не далеко. С ветерком, как говорится. Там у нас больница есть. Тёща моя главврачом работает… Старая зараза, но без неё больница – не больница. Как сама заболеет, на больничный уйдёт, так всё! Конец света! Паника у всех! А сейчас она как раз на смене. Всё в лучшем виде организует. Будешь как новый, ёлы-палы!

Лёху тем же вечером на «скорой» увезли в райцентр. Я всё поторапливал Гену поскорее вернуться к машине, очень волнуясь за жену. Из головы не выходили странные голоса, и всю обратную дорогу я пропускал мимо ушей бесконечные шутки и байки, коими Гена фонтанировал без умолку. Жутко было представить, как Маша, сидя в темноте, в застрявшей посреди поля машине, не имеющая понятия, куда все исчезли, начинает слышать этот шёпот. Ещё страшнее было представлять, как Маша, не выдержав ожидания, выходит из машины и идёт в сторону этой чудовищной балки на поиски нас с Лёхой…


Глава 4. Эликсир

Слабый свет тракторных фар долго не позволял разглядеть машину. Хотя, судя по силуэтам деревьев, растущих вдоль поля, мы уже были совсем близко от места стоянки. Я сосредоточенно всматривался в темноту, постоянно поторапливая Гену. Постепенно места стали узнаваемыми, и наконец показалась «девятка». Двери закрыты, окна запотели, свет в салоне не горит.

Трактор несколько раз чихнул на холостых оборотах и затих. Я спешно спрыгнул на землю и почти бегом, насколько позволяла грязь под ногами, поспешил к машине. Жена не выходила, и на мгновение у меня внутри всё похолодело.

«Только бы не ушла! Только бы…»

Я рванул на себя заднюю дверцу, в салоне зажёгся свет, и гора рухнула с плеч. Маша сидела, вытянувшись по струнке, с ровной, как у истинной английской аристократки, спиной и сцепленными в замок руками. По лицу обильно текли слёзы. Она зажмурилась и закусила губу, стараясь не разрыдаться в голос. Я упал перед ней на колени, прямо на землю, обнял и прижался к тёплому животу. Долго так стоял, вдыхая её запах. Рядом на сиденье мирно сопел Фил.

– Где Лёша? – немного придя в себя и шмыгая носом, тихо спросила Маша.

– С ним всё хорошо. Уже хорошо. Он ногу поранил, пришлось срочно везти в больницу. Прости, времени не было совсем. Надо было срочно…

Она обняла меня за голову, сильно прижала к себе, громко всхлипнула и, на этот раз не сдержавшись, всё же разрыдалась.

– Коль, я тут места себе не находила. Три! Часа! Кошмара! – Каждое из этих слов она произнесла по отдельности. – Сначала гроза, потом тракторист этот перепугал до смерти. Потом уже и гроза кончилась, стемнело, а вас всё нет и нет… Что я должна была думать? Какие только мысли в голову не лезли! Ты без телефона… Сижу и вообще не представляю, что делать! Или вас идти искать, или… А тут ещё и Фил выть начал. Я думала, с ума сойду, к чертям собачьим! – Она снова расплакалась.

Я стал её успокаивать, приговаривая, что всё уже кончилось, что всё позади. Скоро она притихла, отдышалась и теперь только чуть заметно покачивалась взад-вперёд, изредка шмыгая носом и всхлипывая. Я гладил её по спине и пытался отыскать в своей голове то обещание, которое обязан был дать, чтобы никогда больше не допустить подобного.

Никогда. Странное слово… Страшное. Той ночью я впервые всерьёз задумался над ним. Над тем, как много в нём кроется. И впервые его испугался. Никогда…

Водить машину ни я, ни Маша не умели – своей никогда не было. Прочитав краткий инструктаж о езде на буксире, Гена дотащил нас до деревни и предложил переночевать, а о том, как перегнать машину в город, подумать утром. Время подбиралось к полуночи, и хозяин суетился, накрывая на стол в гостиной быстрый ужин, в то время как его жена, грузная и молчаливая женщина по имени Варя, увела отказавшуюся от ужина Машу в спальню. Когда количество яств перевалило все мыслимые пределы, Гена водрузил на стол огромную бутыль мутноватой жидкости. Он щелбанул по стеклу и торжественно провозгласил:

– Сейчас будешь впервые в жизни кушать самый настоящий эликсир молодости, ёлы-палы! – Он, будто фокусник, изъял непонятно откуда две внушительные стопки, громко стукнул ими по столу и, тыча указательным пальцем в потолок, заговорческим тоном добавил: – Собственного приготовления!

Я отказываться не стал. После пережитого днём хотелось расслабиться.

– Эликсир так эликсир, – согласился я.

Первый тост был, конечно, за знакомство. Напиток и в самом деле оказался неплохим. В меру крепким, с лёгким оттенком трав. Запаха самогона вообще слышно не было. Закуску самостоятельно выбрать не получилось. Гена стал подсказывать, чем и в какой последовательности нужно закусывать его фирменный эликсир. И, скажу я вам, в этом был определённый резон.

Первые пол-литра были употреблены под бесконечные истории о нелёгкой, но правильной деревенской жизни.

– Ну, вот что ты видишь в этом своём городе? Квартира в четыре стены? Дом, метро, работа, метро, дом… И так каждый день, ёлы-палы! Вот и несёт вас потом на всякие приключения. Ищете себе на бошки неприятности… А всё отчего? Да оттого, что душевности в жизни не хватает. Изюминки нету! Настоящего хочется! Живого! Как вы там у себя в городе это называете? Экстрим? Экстремалы, ёлы-палы. Ну что? Скажешь нет?

Я улыбался и в чём-то был согласен с этим человеком. Хотя, если честно, он был далековат от истины. По крайней мере, в поля мы не за экстримом ездили. Возможно, за романтикой, но не за острыми ощущениями – это точно.

– А у меня? – Гена сделал благостное лицо и развёл в стороны крупные ладони. – Ёлы-палы! Тут тебе и лес, и река под боком, и воздух свежий, безо всяких этих заводов и машин… Нет, ты знаешь, какая у нас тут рыбалка? Знаешь, какая рыбалка, Коля?! Ты такой рыбы сроду не ловил! Да что там не ловил – ты не видел такой рыбы никогда, ёлы-палы! Хоть завтра утром можем рвануть! А? У меня сижа всегда прикормленная. Любишь рыбачить? А если нет, то грибы! – Он пододвинул ко мне тарелку с маринованными маслятами. – Пробуй! Нет, ты пробуй, пробуй! И потом мне скажешь… Я в лесу такие места знаю! Устанешь собирать!

Я наколол на вилку гриб, положил в рот и изобразил на лице благостное удовлетворение. Гене этот ход пришёлся по душе. Губы под усами растянулись в довольной улыбке.

– Вот хороший ты мужик, Колян! – Видимо, эликсир делал своё дело, и беседа незаметно перешла в разряд задушевных. – И кум твой хороший. Вот были бы все хорошими… Вот, чтобы по совести всё! Глядишь, и жить стало бы легче. А? Эх… Давай ещё по одной, ёлы-палы! – Он разлил по стопкам, и очередная порция зелья разлилась теплом внутри. Гена закусил огурцом и с какой-то внезапной грустью в глазах уставился на меня. – Вот скажи мне честно, Коля, какого лешего вы в том яру делали? Только честно! – Он смотрел на меня, продолжая жевать огурец и не отводя пытливого взгляда.

Мне хотелось отшутиться. Мол, забрели по глупости, случайно всё вышло… Нет, не потому, что хотел скрыть от Гены своё безобидное хобби. Конечно, все эти поиски монет по полям в глазах честного деревенского работяги выглядели по меньшей мере смешно. Зачастую сельские жители воспринимали наши хождения по полям как ребячество, не более. Поначалу проявляли интерес, конечно. Расспрашивали, рассматривали находки. Но убедившись, что стоимость найденных «сокровищ» не превышает стоимости килограмма картошки в базарный день, ухмылялись, желали удачи и шли заниматься своими делами.

И я промолчал. Просто мне показалось, что это не так уж и важно. Но по его взгляду понял, что отмолчаться не получится и что вопрос этот был задан не из праздного любопытства. Поэтому рассказал всё как есть. Всё от начала и до конца. Даже о шёпоте с воплями упомянул. Вскользь, конечно. Как бы между прочим. Чтобы не сойти за сумасшедшего. Ждал, что Гена засмеётся или хотя бы ухмыльнётся. Но тот тяжело вздохнул, глядя куда-то в сторону, неторопливо дожевал краюху хлеба и тихо, будто боясь, что кто-нибудь услышит, сказал:

– Вы, Коля, лучше не ходите к тому болоту. И к тому яру не ходите. Ты вот человек городской, современный. Молодой, ёлы-палы. Наверное, с высшим образованием и в глупости разные не веришь, да? Но коли мы с тобой так сидим и по-дружески беседу ведём, то ты меня послушай дурака. Я тут с рождения живу. И батя мой тут жизнь прожил, и дед. И потому всё тут про каждую травинку знаю, про каждую канавку. И всё тут хорошо, Коля. Да только болото то, возле которого друга твоего ранило, плохое. Злое оно. Зло там, понимаешь? – Он украдкой оглянулся на дверь, ведущую в спальню, затем продолжил ещё тише: – Если б жену твою в машине перепуганную не увидал, хрен бы я за вами в тот овраг полез. Десятой дорогой его местные обходят. А я так вообще сто десятой. Пожалел я твою Машку. Ну а потом смотрю: мужики вроде, будь здоров… Не бросать же. Сами не выбрались бы. Там бы и остались. Забрало бы оно вас. Затянуло. – Он разлил по стопкам, поднял свою и сказал: – Давай за твоего кума? Пусть выздоравливает. Дай ему Бог.

Гена о чём-то крепко задумался, громко сопя. Его слегка качало, глаза затянула пелена.

– Я тебе расскажу… Вот, только тебе! – Он икнул. – Я в том болоте мальцом утонул.

Мне показалось, что я неправильно расслышал или неправильно понял, а Гена, как ни в чём не бывало, развёл руки в стороны, пожал плечами и снова икнул.

«Ну, значит, не совсем утонул, – подумал я и тоже икнул. – Утопленники так не бухают».

– Да! Утонул. Утоп! Не-е-е! Ты не думай! По-настоящему утоп, Коля! Захлебнулся с концами. Помер, значит! Совсем! Помню, как воду вдыхаю – и всё… Алес, капут! А потом очнулся у себя в саду, за огородом. Ночь, ёлы-палы… Лежу, весь в болотной тине, ещё хрен знает в чём. Грязный как чёрт. Вонища от меня болотом… страшная! Во рту ила полно, – он демонстративно поморщился, – и вырвало меня водой этой вонючей тут же. Отсиделся, отдышался и домой пошёл. Захожу во двор, а из дома дед мой на крыльцо выходит и козью ножку скручивает. А я на него смотрю и в штаны ссусь. Ссусь, Коля! По-настоящему! Потому что дед мой уже полгода, как в могиле лежать должен. Помер он. Рак у него был. Да я сам на похоронах его мёртвого в гробу видал! Баба тогда так рыдала, что еле откачали валидолом. А тут на тебе – закуривает! – Гена взял бутылку, налил себе и молча выпил. – Целый год я по второму кругу прожил. На год назад меня то болото вынесло. Живу и целый год о всех всё знаю – с кем что будет, с кем чего случится. Знаю, что соседку Верку фельдшер обрюхатит, что родит она от него двойню. Про урожай тоже знаю, что картошка в том году крупная будет, а яблок, наоборот, мало. Рассказываю – не верят. Потом сбываться начало. Меня бабка в церковь на причастие сразу потащила. Про деда только не говорил никому. Боялся его – жуть! Хожу и знаю, что он мёртвый, ёлы-палы. Ночами спать с ним в одном доме боялся. Особенно когда рак его донимать начал. Кашляет всю ночь до утра, не спит, хрипит, по дому ходит, а я боюсь! Накроюсь одеялом с головой и Богу молюсь, как бабка научила, – Гена тяжело вздохнул, – а потом пережил тот год, дед таки помер, на болото больше не ходил, и вот – живой до сих пор… Женился. Детей вон двое, на печке сопят. Хорошие ребенята. Дай им Бог.

Я слушал Гену и не знал, как реагировать на эти байки. То ли он и вправду верил во всё, что рассказывал, то ли просто попугать решил залётного городского. Кто его, пьяного, знает? Я ему в любом случае не мог поверить. Да и как вообще в такое можно поверить? Не в Голливуде же мы, в самом деле, с ним бухали. Это у них там, за океаном, все сказки сбываются. Что ни кино, то путешествие во времени или «шестое чувство» какое-нибудь. Тут всё просто было. Вот тракторист с бутылём самогонки, вот его дом – чистый и уютный, а вон там, за полем – овраг с болотом на дне. И не было никаких призраков, машин времени или ещё какой-нибудь потусторонней ереси. Разве что шёпот этот покоя не давал. Но в такую грозу и не такое почудиться может. Да и чудес всяких в мире хватает. Кто его знает, может, это какое-нибудь природное явление? Вроде огоньков на болотах или НЛО. Бывает же такое? Бывает. И при желании всё просто объясняется. Просто – это когда логично. А то, что говорил Гена, ни в какую логику не укладывалось, ни в какие нормы не вписывалось.

Хотелось спать. Усталость, плотный ужин и выпитое валило с ног. Смутно помню, как добрался до кровати. Помню, что обнял тёплую Машу, прижался к ней, зарываясь лицом в ароматные волосы, и постарался безуспешно поймать за хвост последнюю мысль: «А где же этот Лёхин металлоискатель за штуку зелени, если мы его пустого наверх тащили?»


Глава 5. Утро

Утро встретило головной болью, ярким солнцем, бьющим через незашторенное окно спальни, и невыносимой жаждой. Маша ещё спала, отвернувшись к стене, и я решил пока её не будить. С трудом оторвавшись от подушки, вышел в гостиную, но никого из хозяев там не обнаружил. Видимо, воскресное утро в деревне такой же выходной, как и у горожан. Спят ещё. Уж Гена точно спит… Это была единственная мысль, пришедшая в тот момент в чугунную голову. Всё остальное пространство в ней занимали инстинкты выживания, а они назойливо подсказывали, что если я сейчас же, очень быстро не найду какую-нибудь жидкость, то до вечера просто не доживу.

Как назло, остатки вчерашнего пиршества были убраны, и на столе, кроме вазы с полевыми цветами, ничего не было. Нет, из вазы я, конечно, пить не стал, хотя другой воды в комнате не нашёл. Вспомнил, что накануне вечером видел во дворе колодец.

На пороге мирно сопел Фил. Я осторожно переступил через него, чтобы не разбудить, но скрип дверных петель сделал это без меня. Пёс испуганно оглянулся, спросонья не понимая, где оказался, но, увидев меня, вскочил, завилял хвостом и пулей прошмыгнул в открытую дверь.

Утро стояло тёплое, солнечное. Под ногами суетилась пернатая живность, которая, едва завидев незнакомого человека, разбежалась в разные стороны. При этом один важный и очень жирный гусь даже попытался ущипнуть непрошеного гостя за ногу.

Пил прямо из ведра. Вода в колодце оказалось вкусной и холодной. Не знаю, что Гена добавляет в свой эликсир, но помолодевшим после такого зелья я себя точно не чувствовал. Чего не скажешь о ключевой воде из колодца. Вот она-то как раз и вернула в больной организм преобладание разума над инстинктами.

Умывшись, опять же из ведра, отворил калитку и вышел за двор. Улица была пустынной, если не считать тощего серого кота, развалившегося на траве в тени старой вишни. Жужжали мухи и пчёлы. Птицы, ещё не чувствующие скорого наступления осени, весело щебетали повсюду. Где-то в соседнем дворе прокукарекал петух, а ещё дальше, на окраине села, лениво лаяла собака. Идиллия. Я глубоко вздохнул, наслаждаясь гаммой деревенских запахов и… уже на выдохе вспомнил о вчерашних событиях.

Приятные ощущения куда-то разом улетучились, и головная боль, от которой удалось ненадолго отвлечься, накрыла с новой силой. Я извлёк из кармана мобильник, намереваясь набрать Лёху, чтобы узнать, как он себя чувствует, но вовремя обратил внимание на часы и решил отложить звонок на потом. Было ещё слишком рано. Вот только спать больше не хотелось.

С улицы открывался прекрасный вид на поле, по которому я вчера наматывал круги в поисках удачи. Сразу за ним – полоса деревьев, отгораживающих это поле от злополучной балки. Я невольно передёрнулся. Прибор! Лёхин металлоискатель! Забыли… Он для его покупки даже кредит в банке брал и, кажется, до сих пор не погасил. Я ещё раз взглянул на часы. Решил, что времени более чем достаточно, чтобы вернуться до того, как все проснутся.

Одежда за ночь почти просохла, хотя ещё и пахла сыростью. Но кроссовки были влажными. Немного потоптавшись в них и не обнаружив чавкающих звуков, решил, что для сельской местности сойдёт.

Идти было недалеко. Минут через двадцать, миновав поле и несколько десятков луж, я остановился у оврага. Яра, как вчера назвал его Гена. Всё это время Фил бежал рядом, беспрестанно виляя хвостом и изучая пытливым носом каждую канавку. Но когда мы подошли к балке, пёс замер. Он пригнул голову, принюхался и тихо заскулил.

– Страшно, Филька? – тихо спросил я.

Тот сделал пару шагов назад, продолжая неотрывно смотреть вниз и скулить.

– Не бойся. Должен же хоть кто-то из нас быть смелым. Сиди здесь и стереги отступы. Папа пошёл за металлоискателем, – сказал я как можно бодрее и потрепал пса по рыжей холке.

Прибора отсюда видно не было. Оглядевшись в поисках более пологого спуска и так и не найдя вариантов, решил спуститься здесь же, но чуть в стороне от опасного поваленного дерева. Выломав из клёна сук и используя его как дополнительную опору, стал медленно спускаться. Думать о том, что мне вчера здесь слышалось, очень не хотелось, и каждый раз, когда мысли возвращались к этим событиям, я тут же гнал их подальше, стараясь занять себя напеванием любимой Юлькиной песенки из какого-то модного нынче мультсериала. Но как бы я ни старался себя успокоить, сердце от волнения просто выпрыгивало из груди.

Спуск оказался ожидаемо непростым. Жухлая трава не успела за ночь как следует просохнуть, и ноги скользили по ней, как по льду. Спасал разве что посох, который приходилось с силой вонзать в почву, прежде чем сделать очередной шаг. К прочим «радостям» утренней прогулки прибавились ещё и комары. Они кружили повсюду. Видимо, сказывалась близость воды. Кровососущие твари чувствовали себя в таких условиях достаточно комфортно, чтобы плодиться в невероятных количествах. Я мысленно выругал Лёху за его дурацкую манеру вечно забираться в какие-то непролазные дебри. И как он вообще вчера умудрился спуститься? И главное – зачем? Ну неужели мало распаханного ровного поля? Ходи себе, наслаждайся, копай. Так нет же! Что там Гена об экстриме говорил?

Вчерашний разговор с гостеприимным комбайнёром вспомнился очень некстати. Снова в бешеном темпе забилось сердце.

– Да что ж это такое, твою мамку за ляжку, блин? – в сердцах выругался я, не выдержав своего слабоволия. – Что за детские страхи-то, ёлы-палы? Детский сад, блин! – И про себя отметил, что успел нахвататься от Гены не только детских страхов, но и «ёлок с палками».

Эта импровизированная эмоциональная разрядка помогла взять себя в руки. Пора было менять направление движения, чтобы добраться до лежащего на склоне дерева. К своему удивлению, прибора я там не нашёл, а лишь в очередной раз бросил взгляд на обломанный, острый как пика сук с запёкшейся бурой кровью на неровностях. Выше по склону его тоже быть не могло, мы бы его заметили при подъёме. Скатился, когда Лёха падал?

Посмотрел вверх. Фил пристально следил за мной, но идти следом не решался. Придерживаясь за сухие сучья злосчастного дерева, я метр за метром стал спускаться. С каждым шагом воздух становился всё более густым и влажным. Начал ощущаться отвратительный запах гниющих листьев. Не сухих и не опавших, а именно гниющих.

Как-то в школьные годы нас всем классом вывозили в городской парк на уборку территории. Дело было ранней весной, и опавшие листья, которые предстояло убирать с обочины проходящей через парк дороги, за зиму превратились в малоприятную однородную массу, сгнившую и омерзительно воняющую, до тошноты.

Сейчас же этот запах был значительно более острым и густым. Желудок тут же принялся настойчиво напоминать о том, сколько вчера было выпито. Я натянул ворот футболки на нос, в надежде хоть немного перебороть естественные позывы организма, и продолжил спуск. Нужно было как можно скорее найти прибор и выбираться из этой проклятой балки к чёртовой матери.

«Ну, Лёха, я тебе устрою!» – причитал я мысленно, не решаясь говорить вслух.

Дно оврага устилала высокая густая трава, которая ближе к центру поляны равномерно смешивалась с не менее густыми зарослями камыша. За ним с трудом просматривалась небольшая лужица чёрной воды. Судя по всему, это и было то самое болото, о котором рассказывали Лёха с Геной. Честно говоря, в тот момент я даже испытал некоторое разочарование. Будто в один момент рухнуло всё таинственное, что окружало их мистические рассказы. Обыкновенная лужа! Грязная, вонючая, кишащая пиявками и личинками комаров. Возможно даже, где-то внутри её бил какой-нибудь вялый родник. Простая водоносная балка, коих в наших краях – тьма.

Я окинул взглядом склоны. Густые кроны старых, высоких деревьев создавали подобие купола над водоёмом. Их скрюченные ветви переплетались между собой, создавая подобие замысловатой решётки, через которую с трудом пробивались редкие солнечные лучи. В плотном сыром воздухе они резко контрастировали с мраком лесного болота. Если бы не жуткий запах и вездесущие комары, можно было бы даже вернуться сюда с фотоаппаратом и провести фотосессию. Нетронутая природа – всегда красиво… Главное – захватить противогаз.

Залаял Фил. Сначала робко, затем всё увереннее и увереннее. Его голос казался далёким. По крайней мере, с такого расстояния он должен был звучать намного громче. Я решил, что пёс просто отбежал подальше в поле.

Металлоискатель нашёлся практически сразу. Его рукоять возвышалась над травой. Кум, как истинный копарь, оставил прибор в вертикальном положении, оперев подлокотником на рукоять воткнутой в землю лопаты. Оставались неясными три обстоятельства: во-первых, почему Лёха бросил такую дорогую вещь внизу, если так бережно с ней обходился? Во-вторых, что он здесь вообще делал, если и ежу понятно, что находок в таком месте не может быть по определению? И наконец: почему это я, такой полностью вменяемый, практически протрезвевший, взрослый человек, стою здесь и невыносимо хочу подойти поближе к воде? А ещё я слышу голоса!

– Шшшиииееесссь…

Каждая волосинка на коже в мгновение ока встала перпендикулярно телу.

– Есссааааашшшш… Хххххаааааасссссаааасссс…

Это был не один голос. Это был целый хор шепчущих в полной тишине сиплых голосов, исходящих отовсюду! Я схватил металлоискатель и рванул к склону, по которому только что спускался. Опираясь на Лёхину лопату, скользил, падал, больно ударяясь животом и коленями, старался ухватиться за траву. Воздуха не хватало, и меня начал душить кашель. Упав в очередной раз, я выронил прибор и на миг обернулся, чтобы успеть его подхватить, пока тот не скатился по склону. И когда пальцы уже сомкнулись на штанге металлоискателя, тёплая, массивная, отвратительно пахнущая волна воздуха с силой ударила мне в лицо:

– Сссаааааааааахххххссс… – На этот раз шёпот был настолько отчётливым и громким, что у меня не осталось сомнений в его реальности.

Он был рядом! Он был прямо передо мной!

Я взглянул на лужу, которую даже болотцем назвать язык не поворачивается, и замер. Вода в ней дрожала, пульсировала, расходясь кругами от центра к берегам. И пульсация эта точно совпадала с теми звуками, которые я слышал. С движением воздуха, бьющим в лицо. Грязная лужа словно дышала смрадом, бесновалась, извивалась в ярости. Чем дольше я смотрел на это, тем твёрже крепла уверенность: оно, чем бы оно ни было, живое, и ему не нравится, что я ухожу.

Следующие несколько десятков метров подъёма я преодолел, будто на реактивной тяге. Уже у самой вершины склона снова поскользнулся и упал. Свет солнечных лучей, до этого скрываемых ветвистыми деревьями, сюда проникал без труда. Дурной запах практически не ощущался, и я позволил себе обернуться.

Ничего необычного, сверхъестественного или пугающего не обнаружил. Всего лишь стволы деревьев, между которыми проглядывалась зелень низины и чёрное пятно омута. Оно было похоже на огромный мёртвый зрачок, кишащий живой мерзостью. Ко мне подбежал Фил и, радостно виляя хвостом, принялся облизывать лицо.


Глава 6. Час от часу не легче

Звонил мобильник.

– Коль, где тебя носит?

– Кум прибор свой вчера забыл, надо было забрать. Уже назад иду… – приходилось говорить сквозь сбившееся дыхание.

Маша перебила:

– Юлька заболела. Давай быстрее. Надо срочно домой ехать. Фил с тобой?

– Да, со мной. Чем заболела?

– Температура высокая ночью поднялась, её рвёт постоянно и вообще плохо. Отравилась, наверное. Утром хуже стало. Мама врача вызвала, ждут сейчас. Давай быстрее, я тебя прошу!

«Час от часу не легче», – подумал я и, прихватив металлоискатель, поспешил к дому Гены.

Отошёл на приличное расстояние от оврага, обернулся, прислушался. Ничего… Сделал попытку обмануть себя, убедить в том, что все необычные события, с которыми пришлось столкнуться на болоте, – не более чем плод воображения. А ещё можно было списать все страхи на похмелье.

Можно было, но не получалось. Я знал. Я был уверен, что всё было по-настоящему.

Перепрыгивая лужи на размытой полевой дороге, набрал номер матери. Это её Маша называла мамой, хотя, на самом деле, она была ей свекровью. Я надеялся разузнать подробности о Юльке, но ничего нового, кроме причитаний и оханья, не услышал. Оставалось надеяться, что всё не так плохо, как кажется.

Маша ждала на скамейке около калитки, нервно теребя в руках мобильник. Фил, завидев её, обрадовался и рванул вперёд.

– Ну, где тебя так долго носит? Нас Гена обещал в город отвезти на Лёшиной машине.

– Да неудобно как-то, – растерянно промямлил я, будучи искренне уверенным, что с дочерью всё будет хорошо, а волнения жены слишком преувеличены. – Он и так уже для нас много сделал. Ещё и тут напрягать… Как назад ему добираться?

– Да хрен ли тут добираться, ёлы-палы? – раздался из-за забора низкий голос Гены, калитка отворилась, и в проёме показалось его опухшее заспанное лицо. – К нам сюда каждые полчаса электрички ходят. Ты, Коля, это… самое… Хорош выёживаться, в общем. Я привык по человеческим понятиям жить. Принципы у меня, если хочешь… Сегодня я вам помог, завтра, может, вы мне чем подсобите. Земля круглая, ёлы-палы, жизнь длинная, а Бог един. Он всё видит… Так что это… Давай… Завтракаем и погнали.

Маша ничего не хотела слышать ни о каком завтраке и настояла на немедленном отъезде.

До города домчали за полтора часа. Всю дорогу Маша созванивалась с мамой, разузнавая мельчайшие подробности, и начинала паниковать каждый раз, когда пропадал сигнал сети и связь обрывалась. Фил чувствовал нервное напряжение хозяев и за время поездки не издал ни звука. Это было совсем на него не похоже.

Пока мы ехали, «скорая» увезла Юлю в больницу с подозрением на кишечную инфекцию, поэтому мы, не заезжая домой, отправились прямо туда. По приезде Гена поинтересовался, может ли чем-то ещё быть полезен. Мне очень не хотелось его задерживать. Этот простой, добрый, бескорыстный человек сделал для нас так много за последнее время… А я во всей этой суете даже не успел его толком поблагодарить. Или, хотя бы, обменяться номерами телефонов, чтобы отблагодарить позже. Успел разве что всучить деньги на такси до вокзала. И то, сунул не ему, а таксисту, потому что Гена брать деньги не стал. На том и распрощались.

С Филом в больницу не пустили. Пришлось просить маму погулять с ним на улице. Снова сидеть в машине он категорически отказывался.

В приёмном отделении стоял резкий запах медикаментов. Юле промывали желудок в процедурном кабинете.

– Боже, как я устала! – тихо причитала Маша, сидя на жёстком больничном топчане. – Вы меня с ума сведёте! Кстати, что там с Лёшкой случилось? Что у него с ногой?

– Довездеходился Лёшка. Поскользнулся, на ветку с наскока ногой напоролся. Пришлось срочно в больницу везти, иначе крови мог много потерять. Если бы не Гена…

– Боже… Что, так сильно напоролся?

Я рассказал ей обо всём, что случилось прошлым вечером. За исключением одной детали. Детали, которая занозой сидела в голове и не покидала её ни на минуту. Маша слушала, широко раскрыв глаза и прикрыв губы ладонью.

– А ты ему звонил?

– Пытался, но у него телефон промок. Хотел сегодня навестить, только теперь вот не знаю…

После того, как Юлька прошла все необходимые процедуры, её привели в общую палату и нам с Машей разрешили её навестить. Когда я увидел дочь, лежащую на огромной больничной кровати с провисшей панцирной сеткой, худую, бледную, с паутиной трубок от капельниц, тянущихся к маленьким ручонкам, в горле встал ком. Враз из головы вылетела вся потусторонняя ересь, которая не давала покоя последние несколько часов. Весь мир, все проблемы и потрясения в один миг сжались до ничтожно малых размеров, по сравнению с тем, что было в действительности важным. Юлька прошептала:

– Мама, папа… – и улыбнулась, отчего на сердце стало ещё тяжелее.

Чувство жалости к маленькому родному чадушку и осознание собственного бессилия разрывали изнутри. Я взял её пухленькую ладошку и приложил к своей щеке.

– Ой, папа, ты колючий, – чуть веселее прощебетала дочурка.

Врачи диагностировали сальмонеллёз, опасную кишечную инфекцию, и настоятельно рекомендовали оставаться на стационарном лечении в больнице как минимум неделю. Я весь день провёл с Юлькой, пока Маша ездила домой, чтобы собрать необходимые вещи и привести себя в порядок после поездки. Вечером она меня сменила и появилась возможность заскочить в травматологию, чтобы проведать кума.

Лёха встретил меня какой-то нервной улыбкой на встревоженном лице. На него это было совсем не похоже. В палате были ещё двое: старик без видимых повреждений и молодой парень с гипсом на правой руке. Первый увлечённо читал газету и, казалось, вовсе меня не замечал, второй лежал с закрытыми глазами в наушниках, из которых доносилась какая-то энергичная однообразная музыка.

– Приветствую выздоравливающих, – попытался я приободрить поникшего друга, но тот отреагировал снова в весьма не свойственной ему манере, чуть заметно кивнув мне в ответ, и жестом предложил присесть на край койки.

Я, конечно, догадывался, в чём была причина такого поведения. Единственное, что настораживало, – кум принял всю эту болотную чертовщину слишком близко к сердцу. Значит, либо его переживания так усугубила травма, либо я чего-то не знал.

– Ты как? – негромко спросил меня Лёха, когда я сел рядом.

– Как я? Это ты как? Кто из нас вообще с порванной жопой лежит?

– А… Да нормально всё с жопой. Зашили всё. Печень не задета, а это главное – будем пить! Ты лучше это… – Он замялся. – Ты помнишь, я тебе про шёпот на болоте говорил? Про вой этот…

Я кивнул, не зная, стоит ли рассказывать ему о том, что сам слышал и даже видел. С одной стороны – что тут скрывать? С другой – уж слишком напуганным выглядел мой кум. Настолько напуганным и не похожим на самого себя, что я засомневался в его душевном равновесии. Но решил всё-таки рассказать всё, как есть…

Он приподнялся, упёрся локтем в подушку и слушал очень внимательно. Не отрывая пристального взгляда, жадно проглатывая каждое слово. Даже когда я закончил, он не сменил позы и ждал ещё чего-то.

– И всё? – пытливо уточнил он.

– Да, вроде всё. А что? Тебе мало, что ли? Я, между прочим, прибор твой спас. Он даже работает. Я проверил.

Лёха откинулся на подушку и, закрыв глаза, шумно выдохнул.

– Да что с тобой, мужик? – возмутился я его молчанием. – Ты можешь сказать, что не так-то? Ну, попали мы с тобой в какой-то бабкин-ёжкин огород, ну, испугались маленько. Всё ж уже позади! Всё нормально! Вон и ногу тебе уже починили… Я тоже слышал эту хренотень, тоже труханул крепко. Но сейчас-то…

– Нет, Коля, ты не понял! – перебил меня он. – Ты эту хренотень слышал там, а я и сейчас слышу. Вот здесь! – Он ткнул пальцем себе в висок.


Глава 7. Навсегда

Я смотрел на кума, не зная, как реагировать. Я никогда не был суеверным, никогда не верил ни в чертовщину, ни в экстрасенсов, которые в последнее время заполонили экраны телевизоров и зарабатывают неплохие деньги на доверчивых домохозяйках. Не верил в колдунов, гадалок и прочий бред. Всегда скептически и с солидной долей иронии смотрел передачи с диковинными названиями наподобие «Необъяснимо, но факт» или «Потустороннее». Я всегда и всему старался найти логическое объяснение. Рациональное. Вот и сейчас, первое, что пришло в голову, – это порекомендовать Лёхе обратиться к хорошему мозгоправу. Но в тот же миг рациональное объяснение само собой свалилось, будто снег на голову. Как же всё просто! Элементарно! И так забавно. Я рассмеялся…

Кум смотрел на меня с разочарованием и обидой. А как ещё ему было реагировать на моё поведение? Я хохотал, а его испуганное лицо ещё сильнее меня раззадоривало.

– Лёха, – едва справившись с эмоциями, выдавил я, – ты помнишь, как мы с тобой на третьем курсе травы накурились, а потом нам Андрюха Чайник какие-то колёса подсуетил? Последствия… Помнишь?

– Ты чё, старик? – насторожённо спросил кум. – Трава-то тут при чём?

– Да при том, дубина ты обдолбанная! Мы с тобой в том овраге испарений болотных надышались и глюки конкретные поймали! Выбрались – отпустило. Так? Но тебя ж под наркозом оперировали, правильно? – Я снова засмеялся.

Лёха некоторое время ещё оставался с каменным лицом, а затем с шумом выдохнул и облегчённо откинулся на подушку.

– Твою же мать! Твою мать! Твою мать! – ругался он, широко улыбаясь. – Чего ж ты раньше-то молчал, подонок? Я уже думал, у меня кукушка улетела, пора из одной больнички в другую перебираться!

– Так я чё-то не понял, тебя что, до сих пор плющит, что ли? – Я снова хохотал.

– Не-е-е. Сейчас уже вроде нет. Но пару часов назад ещё лежал и пытался разобрать, что мне там болото шепчет втихаря. Твою ж мать, а…

– Слышь, а прикольно было. А главное – бесплатно! – Теперь уже мы оба смеялись, вытирая слёзы. – Можем даже наркоэкскурсии за деньги проводить. Наркотуры в живописные места! А? Звучит? Экологически чистые препараты! Плющит не по-детски и местность красивая!

Вернувшись в пустую квартиру поздно вечером, позвонил Маше и разузнал о самочувствии дочери. Юлька спала, но ближе к ночи снова стала расти температура, и сейчас ей поставили какую-то капельницу. А ещё Маша сказала, что разговаривала с врачом. Он заверил её, что самое страшное уже позади и угрозы жизни ребёнка нет.

– В смысле, «угрозы жизни»? – У меня даже колени подкосились, пришлось присесть. – Она умереть могла? Юлька умереть могла?

Маша не ответила, но я слышал, как она плачет.

Как смог, успокоил её, и мы договорились, что, если будет становиться хуже, Маша обязательно позвонит.

Я улёгся в кровать и уставился в потолок. Сегодня мы могли потерять самого дорогого человека в нашей жизни и даже не догадывались об этом. Наш ребёнок сегодня мог умереть! Это просто не укладывалось в голове! Умереть! Юлька! Наша дочка! Наш самый важный комочек жизни! Человечек, благодаря которому жизнь обретает главный смысл! И умереть?

Тишина пустой квартиры давила многотонным прессом. Я прислушался к этой гнетущей тишине и не расслышал в ней ничего: ни сопения Юлькиного носика, привычно доносящегося из её кроватки, ни умиротворенного дыхания Маши. Ни-че-го! Только пустота – отсутствие жизни. Даже Фил остался у матери. Я был один.

И на миг… на один короткий миг представил, что остался в этом одиночестве навсегда. Что Юльки и Маши больше никогда не будет. Не предположил, не допустил, а именно представил. Нечаянно представил. Ненароком. Я представил, что они умерли.

Ужас, который я испытал в то мгновение, не шёл ни в какое сравнение со страхами, пережитыми намедни на склоне водоносной балки. Страшнее такой потери ничего в жизни быть не может. Это самое невыносимое, что может произойти с человеком, самое безжалостное и несправедливое. Это без преувеличения – чудовищный ужас!

Я ощущал этот ужас всего мгновение, один короткий миг. Но мне хватило его, чтобы не спать до утра в тщетных попытках отогнать от себя единственное слово, которое ядовитым жалом засело глубоко в груди. Это слово – «навсегда».

Через неделю Юльку выписали из больницы, и жизнь пошла привычным чередом. Лёха выздоровел, и с приходом осени мы возобновили наши субботние выезды на покопушки. Вот только Машу теперь было не вытащить на природу. После того случая она категорически отказывалась составлять нам компанию и предпочитала волноваться за нас, сидя дома. Кум же не изменил своей манере слоняться по лесам и оврагам, и даже казалось, делал это с ещё большим усердием, чем раньше. Хромал, кряхтел, но шёл в кусты.

Так всё шло до наступления ноября. А в первый день этого месяца моя жизнь изменилась. Внезапно и навсегда.

Это был понедельник. Вернувшись с работы, я нажал на кнопку звонка нашей квартиры. Из-за двери привычно залаял Фил, который всегда чувствовал или слышал мои шаги на лестничной клетке и начинал суетиться ещё задолго до того, как войду. Маша, которая всегда возвращалась с работы раньше меня, успевала к этому времени забрать Юльку из детского сада и разогреть ужин. На этот раз дверь никто не отворил. Фил перестал лаять и только тихонько поскуливал. Я снова позвонил и, не дождавшись ответа, принялся рыться в карманах в поисках ключа.

В квартире было темно. Я окликнул жену по имени, но никто не отозвался. Ужином тоже не пахло.

Набрал Машин мобильный, но связи не было. Предположив, что они с Юлькой после сада могли зайти в магазин за покупками, я отбросил тревожные мысли и решил подождать. За год скопилось довольно много различных находок, которые надо было привести в более-менее приглядный вид. Я занялся их очисткой, рассчитывая таким образом убить время, дожидаясь своих.

Зазвонил мобильный. Почувствовал облегчение и, будучи уверенным, что звонит Маша, посмотрел на входящий номер. Звонили со стационарного…

– Здравствуйте, – поздоровался со мной незнакомый мужской голос.

– Здравствуйте, – немного растерянно ответил я.

– Старший оперуполномоченный Московского районного отделения Литвинов Олег Владимирович, – отчеканил тот сухим, официальным тоном. – С кем я говорю?

Сердце ёкнуло, предательски забарабанив в груди. Мельком заметил, что волноваться-то мне не из-за чего. Я вполне законопослушный гражданин и проблем с законом не испытывал даже во времена бесшабашной молодости. Откуда же эта… Мысли о том, что звонок может касаться Маши и Юльки, я даже близко не подпускал. Хотя она, конечно же, первая пробралась в голову.

Я представился.

– Скажите, вам знаком телефонный номер… – Он продиктовал мне номер Маши, и я даже на некоторое время успокоился. Маша потеряла телефон, и он как-то попал в милицию!

– Да, это телефон моей супруги. А в чём…

Договорить я не успел, милиционер меня перебил:

– Мне очень жаль это говорить… – Он сделал небольшую паузу, за которую я в тот момент готов был его убить. – Но ваша жена и дочь погибли. Они переходили дорогу на пешеходном переходе…

Я его не слышал. Ничего не слышал. Просто стоял и смотрел в одну точку. Я оказался в вакууме, в космосе, в невесомости. Очень хотелось проснуться. Я ему не верил! Он мог ошибаться… Да, конечно, он ошибается! Хотелось вдохнуть, но я не смог.

Я сел на пол и завыл. Не заплакал, нет… Я выл, как собака. Без слёз. И Фил, который сидел рядом и смотрел на меня, наверное, решил, что я сошёл с ума.


Глава 8. Надежда

Дальше был сон. Самый кошмарный и самый длинный сон в жизни. Он длился многие дни, недели, месяцы… Много незнакомых людей, опознание, родственники, которые суетились, плакали, соболезновали, утешали, снова соболезновали… Завешенные простынями зеркала в квартире, кладбище, слёзы. Много слёз. Могилы, кресты, надгробия, священник, первый мокрый снег и грязь под ногами. Тела, лежащие в деревянных коробках около свежевырытых ям. Одна маленькая, другая побольше. Восковые лица жены и дочери, совсем не похожие на себя. На эти лица падал снег и не таял. Удары молотков по гвоздям, удары земли, падающей на крышки гробов. Поминки, еда без вилок. За всем этим я наблюдал, не принимая совершенно никакого участия. Будто меня не было вовсе. Будто я умер вместе с ними. Меня всюду водили под руки, усаживали, вливали в рот водку. Я часами мог сидеть в одиночестве и ни о чём не думать. Абсолютное, полное отрешение.

Иногда я мысленно возвращался к той ночи, когда лежал один в кровати, представляя весь этот кошмар. Тогда я даже вообразить не мог, насколько ошибаюсь. На самом деле всё оказалось куда страшнее. Хотя «страшнее» – тоже неподходящее слово. Ни в одном языке мира не найдётся слов, которые могли бы передать то, что испытываешь, когда теряешь всё.

Каждый день после похорон ко мне приходил Лёха и просто сидел рядом. Молча. Иногда что-то говорил, но я не помню, что именно. Затем врачи. Кажется, возникли какие-то проблемы с ногами. Они почему-то сильно отекали. Меня заставляли двигаться, и я двигался, пока заставляли.

Моя мама переживала потерю внучки и невестки не менее болезненно. Лёха рассказывал, что её увезла «скорая» в кардиологию. Он навещал её в больнице несколько раз. Она просила, чтобы он не заставлял меня приезжать. И я не ездил.

Неделю спустя крепко запил. Пил много и постоянно. Это не приносило особого облегчения, а я его и не искал. Просто пил, и всё. Без причины. В первые дни запоя Лёха составлял мне компанию, но неделю спустя я продолжил пить уже в одиночестве. И продолжал, пока не закончились деньги.

Протрезвев, стал в каждой детали своего жилища замечать напоминания о жене и дочери. Фотографии на стенах, рисунки на обоях, оставленные маленькими Юлькиными пальчиками, запах Машиных духов, сохранившийся на её одежде, длинные светлые волосинки, затерявшиеся в нестиранной уже два месяца постели, игрушки, разбросанные по детской комнате и до сих пор никем не убранные, рисунок щенка с надписью «папин друг».

Я сорвал с потолка люстру, срезал висевшую на балконе бельевую верёвку и закрепил один её конец на крюке, вкрученном в потолок. Делал я это так, будто занимался чем-то обыденным, повседневным. Страшно не было. Абсолютно. Потому что уже считал себя мёртвым. Я умер первого ноября, и умереть второй раз уже просто не мог. Оставалось всего лишь исправить небольшую досадную ошибку – остановить сердце, которое сопротивлялось реальности и упорно продолжало биться.

Крюк не выдержал, и я упал на пол, больно ударившись рёбрами о выбитую из-под ног табуретку. Отдышавшись, перешёл в другую комнату, снял другую люстру. Сделал новую петлю, продел в неё голову и, не раздумывая, оттолкнул опору из-под ног. Снова падение и боль от удара. Очередной крюк был выдернут из потолка, осыпав меня пылью и осколками штукатурки.

Щёлкнул дверной замок. В прихожую вошёл Лёха. У него был свой ключ от квартиры. Машин ключ, который он взял сам, так как в последнее время я никому не открывал дверь. Увидев меня сидящим на полу, он подбежал, упал на колени и крепко обнял, матерясь и ругая последними словами. Мы долго так просидели, а после Лёха заговорил:

– Ты помнишь, как мы с тобой по полям носились? А? Кумец… А как хутор в лесу искали и застряли в канаве? Нам тогда пришлось до утра комаров кормить. А вспомни, как на футбол ходили, как наши четыре-один турков наказали! Вспоминай, мать твою за ногу! Это тоже была жизнь, старик! Это тоже жизнь! И она не закончилась! Понимаешь ты это или нет? Она здесь! За неё бороться нужно! Вспоминай, как в универе в окна женской общаги лазили! – Он почти кричал, изо всех сил стараясь достучаться до меня, и у него начало получаться. – А как ты меня из того оврага с пробитой ногой вытаскивал? Вспоминай, как два обдолбыша боялись собственных глюков!

Я посмотрел на Лёху, но о том, что мне вдруг пришло в голову, не сказал. Только в груди, впервые за последние два месяца, что-то заныло, зашевелилось, разлилось теплом.

Я не сразу её узнал. Она так далеко ушла от меня, так бесповоротно удалилась, что её возвращение было подобно какому-то чуду. Но тепло в груди подсказывало, что это именно она. Это она! Она! Надежда! Глупая, никчёмная, откровенно издевательская, но надежда! Я не верил в неё, но другого выбора просто не оставалось.

Видимо, взгляд мой стал осмысленным, потому что кум вдруг замер и осторожно улыбнулся. Он хлопнул меня ладонями по плечам и радостно затараторил:

– Ну вот, мужик! Молодца! Возвращайся! Ты хоть кивни мне, а то я не пойму, радоваться мне или пугаться.

– Всё нормально, Лёш… – Голос оказался каким-то чужим, хриплым. Я уже и забыл, как он должен звучать, но точно не так, как сейчас.

Лёха оживился, схватился руками за голову и тут же воздел их к потолку.

– Слава тебе, Господи! Я слышу его голос! – Затем снова переключился на меня и командным тоном продолжал: – Короче! Я отпуск беру, и мы с тобой завтра же в поля! Завтра же! Ты в окно посмотри! Там же весна настоящая, оттепель, весь снег сошёл! Я такого января вообще не помню! Плюс девять! Трава даже полезла!

– Нет, завтра нет, – всё тем же хриплым голосом отказался я. – Давай потом.

– Никаких «потом», – безапелляционно отрезал кум. – Я тебя теперь ни на шаг от себя не отпущу. Жить нужно сейчас! Сегодня! Ты когда ел в последний раз? В зеркало на себя смотрел? Худой как щепка! Идём на кухню, я тебе пожрать принёс, а то в холодильнике мышь повесилась.

Лёха приготовил замечательный ужин, и я, удивляясь самому себе, с удовольствием съел всё, что было предложено. Мы долго, почти до самого утра, сидели за столом, безжалостно истребляя запасы чая, и говорили без умолку. Вернее, говорил по большей части кум. Он тактично избегал разговоров о моей семье и с удовольствием делился новостями, произошедшими за последнее время. Политика, пресловутый футбол, работа… Я слушал его, иногда удивляясь, как много пропустил, но уже той ночью начал обдумывать план действий.

Для начала нужно было сбежать. Лёха, застав меня с петлёй на шее, решительно взялся за спасение и клятвенно пообещал не оставлять в одиночестве ни на минуту до тех пор, пока не будет уверен, что я вернулся к полноценной жизни. Моего согласия он не спрашивал. Да оно ему было и не нужно.

Весь следующий день он и в самом деле не отходил от меня ни на шаг. Я кое-как отговорил его ехать на коп, и вместо этого мы просто слонялись по городу, периодически посещая различные забегаловки для перекуса. Вечером, вернувшись домой, я попытался убедить его ехать к жене с детьми, но доводы не подействовали, и он снова остался ночевать у меня.

Сделав вид, что уснул, и дождавшись мерного храпа из соседней комнаты, я тихо встал. Не включая света, оделся. Мне нужны были деньги на проезд, пришлось немного взять у кума, почистив карманы его куртки. Было стыдно, но других вариантов не было. До вокзала добрался на метро, которое ещё не успело закрыться. Ближайшая электричка отходила в пять утра, и у меня в запасе было чуть больше четырёх часов.


Глава 9. Омут

Выйдя из вагона на испещрённый трещинами деревенский перрон, я поёжился от порывистого сырого ветра и торопливо застегнул молнию на куртке. Рассвет ещё не наступил. Чуть в отдалении горели одинокие уличные фонари, фрагментарно освещая старые невысокие дома. Я постоял немного в нерешительности, затем пересёк железнодорожное полотно и, не обращая внимания на лужи, побрёл туда, откуда возвращаться не собирался. Ноги быстро промокли и замёрзли, в лицо ударил мелкий дождь.

Пока шёл, небо немного посветлело, и впереди проявились очертания деревьев, окаймляющих овраг. Их чёрные голые ветви слегка покачивались под сильными порывами ветра. Впервые за два долгих месяца мне стало страшно. Я шёл и не мог понять, чего боюсь больше: смерти, которой желал сам себе, или собственной уверенности в том, что Гена в ту ночь просто рассказал страшилку на пьяную голову? Здравый рассудок, если он ещё сохранился в моей голове, честно признавался, что всё указывает на последнее. Старое болото из-за удушливых, ядовитых испарений имело среди местных дурную славу. Оно дурманило, вызывало галлюцинации и потому неудивительно, что со временем обросло суевериями и сказочными историями. И каждый выдумывал свою… На долю секунды даже возникло желание наведаться к комбайнёру в гости, расспросить обо всём подробнее, но страх навсегда потерять единственную надежду заставил не отвлекаться от задуманного.

Стоя на краю оврага, я слушал завывания ветра и с удивлением отметил, что на дне, у самого болота стоит плотный туман. Видимо, деревья, растущие по периметру, и крутые склоны надёжно защищали его от движения воздуха. А органика, которой полнилась гнилая вода, источает тепло. По мере спуска я всё отчётливее ощущал тот самый запах и на всякий случай прислушался.

Внизу было тихо и сумрачно. Под ногами чавкало. Почва здесь была мягкой и сильно проминалась под ступнями при каждом шаге. Плотный туман, окутавший меня со всех сторон, слегка дезориентировал. Я посмотрел вверх и по верхушкам деревьев приблизительно определил, в каком направлении нужно двигаться. Медленно ступая и часто дыша от волнения, заметил, что туман стал ещё плотнее и я уже не вижу собственных ног. Вытянув перед собой одну руку, не смог разглядеть пальцев.

Гнетущая тишина сводила с ума. Уж лучше бы выло и шептало! К этому я, по крайней мере, был готов. Но тишина… Ноги всё глубже проваливались в скользкое, вязкое дно болота, и холодная вода доставала уже почти до колен. Идти становилось всё тяжелее, и я начал подозревать, что глубина водоёма слишком мала для того, чтобы получилось совершить задуманное. Сделав ещё несколько шагов, решил, что так оно и есть. Глубже не становилось. Я остановился, закрыл глаза, из которых предательски выступили горячие слёзы, и медленно выдохнул:

– Господи, какой идиот…

Отчаяние? Разочарование? Слишком простые слова. Я увидел во всей красе абсурдность и постыдность ситуации, в которой оказался. Стоя по колени в грязной смердящей канаве, я надеялся вернуться в прошлое и спасти погибшую жену с дочкой. Большего идиотизма придумать сложно! Какая изысканная насмешка над собой! Какой безжалостный акт мазохизма! Не сдержавшись, я выбросил кулак в размашистом ударе и насколько мог громко заорал. Орал, пока не вышел весь воздух из лёгких, а когда умолк, то понял, что началось…

Сердце бешено забилось, дышать стало тяжело. Несмотря на то что прекратил кричать, я каким-то непостижимым образом продолжал слышать собственный крик. Он не прекращался и даже, казалось, нарастал, превращаясь во всепоглощающий вопль. Он был настолько громким, что стало больно ушам. Я сдавил их ладонями, зажмурился, стиснул зубы и внезапно почувствовал прикосновение холодной воды к кончику носа. Открыл глаза, и голова пошла кругом… Я касался носом поверхности воды и видел в ней отражение собственных зрачков. Было не понятно, как это возможно, потому что в этот момент я чувствовал под ногами дно болота, а спина при этом оставалась ровной! Этого не могло быть, потому что я стоял!

Хотел было отпрянуть, но не успел. В одно мгновение всё лицо оказалось в воде. Запрокинул голову назад, но там уже тоже была вода. Ноги потеряли твердь и провалились в глубину омута. Размахивая руками в разные стороны, пытался найти хоть какую-нибудь опору, но ничего не чувствовал, кроме вязкой, густой, ледяной воды. Она была повсюду, и я окончательно потерял ориентиры, не понимая, где поверхность, а где дно. Холод сковал все мышцы. Не в силах больше сопротивляться желанию сделать вдох, глотнул… Горло свело судорогой. Тело боролось за жизнь, пытаясь вырвать заливающуюся в лёгкие жидкость, но из-за рвотных позывов они всё сильнее наполнялись водой. В груди сильно жгло, очередная судорога с силой вытолкнула залившуюся воду. Конечности наполнились свинцовой тяжестью, и я понял, что умираю.

Когда приступ судороги прошёл, я снова непроизвольно вдохнул… но не почувствовал очередной порции воды, заливающейся в лёгкие. Вместо этого с громким клокотанием и болью я вдохнул тёплый, сладкий воздух.


Глава 10. Лето

Меня рвало. Я жадно хватал воздух в коротких перерывах между спазмами и выкашливал зловонную зелёную жижу из горящих огнём лёгких. Она растекалась чёрной лужей и быстро впитывалась в сухую, твёрдую землю.

Едва отдышавшись, я почувствовал невероятную слабость во всём теле и бессильно рухнул на спину. Надо мной, сияя пронзительной голубизной, нависало огромное чистое небо, по которому суетливо носились юркие стрижи, а по сторонам, мерно качаясь, золотились спелые колосья пшеницы. Отовсюду лился звонкий стрёкот кузнечиков, жужжала мошкара. Я закрыл глаза и отключился.

Проснулся от невыносимой жары. Мокрая куртка нагрелась от жгучего летнего солнца и превратилась в настоящую духовку. Сбросив одежду и оставшись в одних трусах, я приподнял голову над полем. Это было то самое поле, где когда-то стоял хутор. Здесь я искал монеты. Вот только пшеницы тогда не было.

Недалеко от меня темнели знакомые деревья. Только тогда до меня дошло… Только тогда я наконец осознал целиком и полностью, что у меня получилось! У меня, чёрт возьми, получилось! Я тихонько хихикнул. Затем ещё. И ещё. Я долго смеялся и не мог остановиться. Со слезами на глазах, пока не заболел живот. Потом плакал. Но плакал от радости. От счастья.

Мне было всё равно как… Было абсолютно плевать, что я не могу объяснить, что со мной произошло. Я просто стоял на коленях, в тёплых лучах солнца и просто старался поверить в происходящее. На миг даже подумал, что это просто был самый реалистичный и самый чудесный сон, но боль в груди и мокрая, грязная одежда доказывали обратное. Где-то там, совсем недалеко, в каких-то полутора сотнях километров – живые и здоровые Маша с Юлькой. Моя семья.

А если я ошибаюсь? От этой мысли у меня всё похолодело внутри. В самом деле, ведь я же не могу быть уверен, что перенёсся в другое время… Вернее, время-то, конечно, другое, но… если это не прошлое? Что, если я на полгода вперёд прыгнул?

Просто лежать и рассуждать стало невыносимым занятием. Натянув едва просохшие, грязные джинсы и футболку, я направился в сторону деревни, где жил единственный знакомый мне местный житель. У двора Гены стоял тот самый трактор, на котором он приехал нам на выручку. Вокруг него суетилась всё та же шумная пернатая живность. Был и злобный гусь, который в августе норовил меня ущипнуть, когда я с дикого бодуна выходил во двор в поисках воды. Он и в этот раз, грозно зашипев, пригнул шею к земле, предупреждая, что шутки с ним плохи. Я улыбнулся ему в ответ, будто старому приятелю, и про себя отметил, что это добрый знак. Если гусь ещё бегает, значит, на новогодний стол попасть не успел. Новый год, попросту, ещё не наступил. И ноябрь тоже. И девчонки мои…

Калитка была отворена, и я заглянул во двор. Гена склонился над какой-то здоровенной металлической штуковиной, установленной на большом верстаке. Он что-то сосредоточенно выковыривал из неё отвёрткой.

«Мотор! – догадался я. – Тот самый, который он чинил прошлым летом, и успел собрать за день до спасения Лёхи! Ну конечно!»

– Приветствую, уважаемый, – осторожно поздоровался я.

Гена мельком взглянул в мою сторону и, почесав затылок, возвратился к своему занятию, но вдруг замер и, медленно опуская руку, снова обернулся. Не отвечая на приветствие, насторожённо посмотрел на меня. У меня перехватило дыхание. Неужели узнал?

– Здрасти, здрасти… – Он скользнул взглядом по моей грязной одежде и тем же насторожённым тоном спросил. – Чё надо?

Я облегчённо выдохнул. Вроде не узнал…

– Поговорить бы нам, Гена.

Он едва заметно качнул головой, но продолжил стоять, пристально пялясь мне прямо в глаза. Было видно, что хочет задать вопрос, но боится, что будет неправильно понят… Да что там! Я даже догадывался, что это был за вопрос, поэтому, не дожидаясь, сам на него ответил:

– Да. Мы с тобой знакомы. Точнее, я с тобой знаком. И да, я оттуда. – Я кивнул в сторону балки.

– Да уж вижу, откуда, ёлы-палы… – Он отложил в сторону отвёртку, опёрся грязными ладонями о верстак и тяжело вздохнул: – Звать-то тебя как?

– Николаем. Сейчас восьмой год?

– Угу, июль, – пробубнил он в ответ и кивнул на душ, стоявший во дворе: – Иди отмойся. Полотенце и штаны тебе принесу…

– А позвонить от тебя можно?

Он вытер руки ветошью, порылся в глубоком кармане, извлёк старый затёртый мобильник и протянул мне.

– Только там ненадолго хватит: деньги кончились.

Гена удалился в дом. Большой радости от встречи со мной я не заметил. Да оно и понятно. Для него я чужой человек, которого он впервые видит. Да ещё и явно со своими проблемами. Но выбирать не приходилось, и я решил в очередной раз воспользоваться добросердечностью этого человека.

Дрожащей рукой набрал Машин номер. Ненадолго замешкавшись, нажал на «вызов». Пошли длинные гудки. Это были самые длинные телефонные гудки из всех, которые мне когда-либо приходилось слышать. Затем щелчок соединения:

– Алло?

У меня перехватило дыхание.

– Маша…

– Алло, кто это?

– Маш, это я!

– Кто – я?

– Маша… Машка!

В трубке раздался сигнал, предупреждающий об окончании средств на счёте, и, понимая, что связь скоро оборвётся, я затараторил:

– Я скоро буду, слышишь? Ты, главное, никуда не уходи! Ты дома? Жди меня дома! Машка! Слышишь?

Связь оборвалась. Я готов был кричать от счастья! Готов был прыгать и кричать! Но сдерживался, чтобы окончательно не вводить в ступор Гену.

Быстро стянув с себя затвердевшую от засохшей болотной грязи одежду, бросил её прямо на землю. Зашёл в душ и с огромным удовольствием принялся смывать въевшуюся в кожу кошмарную вонь. Я мылся и не мог сдержать смеха. Смеялся от души, от всего сердца. До икоты, до боли в груди. Из-за шума воды я не расслышал, как Гена подошёл к двери и громко спросил:

– Так откуда тебя к нам занесло-то, ёлы-палы?

Я чуть не назвал две тысячи восьмой, но вовремя спохватился, вспомнив, что лично для меня две тысячи девятый так и не наступил. Точнее, я просто не заметил его наступления.

– Январь девятого. Точно не могу сказать, какое число было…

– Ого! Ты, что ли, в прорубь нырял, не пойму?

– Да нет, зима тёплая была… Ну, будет, в общем. Плюсовая температура. Терпимо!

– Видать, была причина, ёлы-палы.

– Была… – немного помолчав, ответил я и от воспоминаний передёрнулся всем телом. Я так быстро начал забывать всё, что со мной было ещё вчера, что даже сам удивился.

Гена протянул мне чистую одежду. Выглядел я в ней, мягко говоря, забавно. Старомодные джинсы-варёнки, неизвестно как сохранившиеся в достойном состоянии, цветастая рубашка с остроконечным воротником и советские линялые кеды. Впрочем, последние и по сей день не теряли своей актуальности. Гена смущённо пожал плечами, как бы извиняясь, что не нашлось более приличной одежды, а вслух добавил:

– Нет, я понимаю, ёлы-палы, одёжа – не фонтан, но твоего размера у меня ничего другого…

– Гена… – Я с улыбкой посмотрел на смущающегося великана. – Если бы ты знал, как я тебе за всё благодарен, ты даже не думал бы ни в чём оправдываться. Одежда – бомба! Честно! Я обязательно верну. Мне только домой поскорее попасть бы. Ждут меня там… Или, наоборот, я жду… Короче, поеду я. Спасибо тебе огромное за всё!

Я подошёл к нему и крепко пожал большую мозолистую руку. Даже обнять хотел, но не решился и просто хлопнул по плечу. Он сунул мне купюру:

– На проезд. А то в электричках сейчас контролёры суровые.

Я ещё раз поблагодарил его и, распрощавшись, хотел было уйти, но, вспомнив известный голливудский фильм о путешественниках во времени, улыбнулся и добавил:

– Наши дома «Бешикташу» четыре мяча заклепают, а турки гол престижа на девяностой смогут отыграть. Делай ставку! Не прогадаешь!

До станции добирался бегом.


Часть вторая. Пластмассовый мир

Ты представить себе не можешь, на что способен человек, который наконец-то понял, что у него нет другого выхода…

Макс Фрай. Наваждения

Если есть вход, то есть и выход. Так устроено почти всё. Ящик для писем, пылесос, зоопарк, чайник… Но, конечно, существуют вещи, устроенные иначе. Например, мышеловка.

Харуки Мураками. Пинбол-1973


Глава 11. Погань

В вагоне было душно, сильно пахло потом. Даже настежь распахнутые форточки не спасали. Несмотря на неподражаемый придурковатый вид, приобретённый благодаря экстравагантной одежде, попутчики на меня особого внимания не обращали. Это вполне устраивало. Я сидел у окна и с удовольствием рассматривал проносящиеся мимо пейзажи, залитые знойным летним солнцем. Создавалось странное впечатление, будто я попал в другой мир. В нём не было места горю и страданиям, разочарованиям и боли. Не было места смерти. Не было места безысходности… Было только солнце, безоблачное небо и жизнь. Я ехал к самым дорогим, самым любимым людям, которых уже не надеялся вернуть. Ещё каких-то полдня назад не надеялся. Да что там! Ещё полдня назад я жить не хотел! И вот теперь, сидя в душном вагоне, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Этот безумный контраст сводил с ума, подмывал вскочить с места и бежать вприпрыжку по электричке вперёд только затем, чтобы стать хоть немного ближе к дому, который вдруг перестал быть пустым.

Размышляя над всем этим, я улыбался, сам того не замечая. Но, видимо, это заметила грузная женщина, сидевшая напротив и уставившаяся на меня бесцеремонным пристальным взглядом. Ощутив его на себе, я переключил внимание на попутчицу и приветливо улыбнулся ещё шире. Она, не меняя каменного выражения лица, ещё несколько секунд всматривалась, а затем чуть слышно, видимо, чтобы больше никто её слов не расслышал, прошипела:

– На себя посмотри, урод худосочный! – Последние слова она растянула, подчеркнув тем самым особо пренебрежительное ко мне отношение.

Улыбка мигом слетела с довольного лица, и ничего больше, кроме недоумения, я изобразить не смог. Женщина вызывающе подалась всем своим немалым весом в мою сторону и с вызовом, сквозь зубы добавила:

– Чего скалишься, погань? Ты у нас, что ли, идеальный? Ты себя-то в зеркало видел, что с людей тут ржёшь? Урод обдолбанный!

Она демонстративно сплюнула на пол, подняла с пола увесистую сумку и пересела на другое место.

Не понимая, что произошло, я сидел и не знал, как реагировать на такую вопиющую бестактность. Вероятно, она посчитала, что моя улыбка была вызвана её излишним весом? Немного поразмыслив, решил, что доказывать что-то такому человеку просто нет никакого смысла. В любом случае, лучше не предпринимать попыток оправдаться.

Оставшуюся часть пути до города я пялился в окно электрички. Настроение было бесповоротно испорчено, но осталось колоссальное волнение перед встречей. Самой важной встречей в моей жизни.

Раскалённый асфальт привокзальной площади проминался под резиновыми подошвами, которые норовили вот-вот расплавиться. Очень хотелось пить. Скучающие таксисты, завидев толпу, высыпавшую из вагонов, заметно оживились и принялись предлагать свои услуги, монотонно бубня: «Такси, такси, не дорого…» Моя скромная персона была демонстративно проигнорирована. Похоже, здесь свою роль сыграла одежда. В ней я не производил впечатления человека, способного рассчитаться за их услуги, а значит, не было смысла тратить на меня драгоценное время.

Взяв курс к станции метро, я пересёк площадь. Увидел небольшой киоск, на котором большими буквами красовалась соблазнительная надпись «Холодные напитки». Вывернул карманы «варёнок» и подсчитал оставшуюся наличность. На воду деньги были, на проезд до дома тоже хватало. Подойдя к небольшому окошку, постучал:

– Добрый день. Литр холодной без газа, пожалуйста.

Молодая дама с вытравленными добела волосами слегка нахмурилась и переспросила:

– Какой день?

– Добрый, – улыбнулся я ей.

– При чём тут день? – теперь уже равнодушно буркнула она, подала мне запотевшую бутылку и захлопнула дверцу окошка.

«Да уж, – пронеслось в голове, – день, видимо, и вправду не самый добрый».

Я нырнул в прохладу метро и уже через полчаса, не обращая внимания на жару и катящийся по лицу пот, бежал к родному дому по знакомым дворовым тропинкам. Навстречу ковылял пожилой сосед по лестничной клетке Егор Семёнович. Очень добрый, общительный и даже слегка назойливый человек, имеющий привычку при разговоре держать собеседника за руку, чтобы тот не спешил уйти и обязательно дослушал до конца. А слушать его, как правило, приходилось долго. Поэтому, чуть завидев издалека его бессменную льняную кепку, я на ходу придумал с десяток причин, по которым не мог говорить и даже приготовился их озвучить. Однако, к моему удивлению, Егор Семёнович бросил на меня равнодушный взгляд и, не ответив на приветствие, молча, проковылял мимо. Ну и ладненько. Так даже лучше.

Пулей взлетел на пятый этаж и замер перед дверью нашей квартиры. Нашей! Она снова была нашей! Пытаясь унять дрожь в руках, до боли в пальцах вдавил кнопку звонка. Из-за двери послышался сначала насторожённый рык Фила, а затем и предостерегающий лай. Удивившись такой реакции своего пса, который никогда не злился в подобных случаях, а лишь радостно повизгивал, я ждал. Казалось, это ожидание растянулось в целую вечность. Послышался щелчок замка, дверь отворилась. На пороге стояла Маша. Моя Маша. Машка! Моя!

Ноги слегка подкосились, и я вцепился рукой в торец двери, стараясь удержать равновесие. Маша хотела было развернуться, но я тут же бросился к ней и крепко обнял. И без того кружащуюся голову ещё сильнее вскружил запах любимой женщины. Такой родной и приятный запах. А мне думалось, я его уже совсем забыл…

– Николай, что с тобой?! – удивлённо воскликнула Маша, а Фил, злобно зарычав, пару раз гавкнул.

Она стояла, не отвечая на мои объятия, и я, немного придя в себя, открыл глаза. Из детской на меня смотрела Юлька. Дочь сидела на полу, держа в руках любимую куклу, и с удивлением наблюдала за происходящим. Не отпуская Машу из объятий, я посмотрел в её изумлённые глаза и крепко поцеловал, затем отпустил, подбежал к Юльке, упал рядом с ней на пол и, также крепко прижав к себе, принялся покрывать поцелуями, не обращая внимания на угрожающий лай пса.

В комнату вошла Маша:

– Семёнов, что происходит? Что-то случилось? Ты можешь объяснить, наконец?

Я посмотрел на неё, жестом попросил сесть с нами рядом, а когда она села, обнял обеих и, стиснув до скрипа зубы, тихо заплакал.


Глава 12. Жар

Утро встретило робкими лучами летнего солнца, украдкой пробивающимися меж задёрнутых штор спальни. Я рывком оторвал голову от подушки и огляделся. Рядом, свернувшись калачиком, мирно сопела Маша. Фил, уловив едва слышное шуршание постели, поднял насторожённую морду и уставился на меня, будто говоря: «Ты чего, хозяин? Я тут! Всё тихо. Всё под контролем».

Я облегчённо вздохнул, откинулся на подушку и попытался выбросить из головы события последних месяцев. В то утро я дал себе слово: навсегда забыть всё, что было до возвращения. Забыть, стереть, уничтожить страшные воспоминания. Гнать их так далеко, насколько это вообще возможно. То, чего мне хотелось более всего, я уже получил. Будучи твёрдо уверенным, что с этого момента жизнь пойдёт иначе, я лежал и неустанно уверял себя не возвращаться к знанию грядущих ближайших месяцев жизни и не использовать эти знания ни в корыстных, ни в каких-либо других целях. Кроме одного единственного дня – первого ноября. Всё остальное – будет по-другому!

Если бы я знал тогда, насколько всё будет по-другому…

Тихо, чтобы не разбудить семью, я прокрался на кухню и заварил крепкий кофе. Через распахнутое настежь окно доносилось пение птиц и негромкое гудение проезжавших вдалеке автомобилей. На часах было пять. Я взглянул на экран Машиного телефона и подумал, что своего у меня теперь нет. Надо будет купить новый и восстановить номер. Обратил внимание на дату: 18 июля 2008 года, пятница. Будний день. Внезапно свалившаяся мысль, что придётся идти на работу, немного шокировала. Я настолько отвык от нормальной жизни, что такой простой факт, как необходимость зарабатывать деньги, показался мне чем-то неестественным и даже отталкивающим.

Нет, у меня была хорошая работа. Не выдающаяся, конечно, но всё же позволявшая сносно зарабатывать. За последние два с лишним года я добился неплохих успехов и солидно продвинулся по карьерной лестнице, возглавив крупное подразделение в одном динамично развивающемся коммерческом банке. Не могу сказать, что эта профессия была для меня вершиной мечтаний и чаяний, но труд приносил свои плоды и не давал испытывать больших материальных сложностей, что в наше время уже неплохо.

Пришлось хорошенько напрячься, чтобы для начала восстановить в памяти имена коллег и руководителей. Затем копнул глубже и принялся вспоминать, какие именно контракты и проекты реализовывались в июле. С удивлением отметил, что цепочка воспоминаний всё больше обретает ясность, возрождая в памяти даже незначительные подробности. Я возвращался… И это было приятно.

Из детской послышались негромкие шлепки босых ножек, на кухню вышла Юлька. Её рыжие непослушные кудряшки торчали в разные стороны, а маленькие пухлые кулачки потирали заспанные глазки. Она сладко зевнула и спросила:

– А почему ты не спишь?

– Выспался уже, зайка. Скоро на работу буду собираться. А ты почему так рано встала?

– Чтобы зубы почистить. Мама говорит, что зубы нужно чистить каждое утро, а то болеть будут. – И она зашлёпала в ванную и зашумела водой.

Я улыбнулся и с удивлением отметил, что дочь впервые самостоятельно решила встать пораньше, чтобы успеть умыться. «Взрослеет девочка», – подумалось мне, но тут же собственный мозг предательски напомнил те снежинки, которые не таяли на лицах…

По дороге на работу я заехал в салон сотовой связи, купил недорогой телефон и восстановил симку. Охранник в банке, лишь на миг оторвавшись от утренней газеты, бросил на меня беглый взгляд и, не здороваясь, снова принялся за чтение. «Кажется, я начинаю к этому привыкать», – хмыкнул я, но особого значения малоприятному факту в очередной раз не придал. Войдя в свой кабинет и усевшись в привычное кресло, откинулся на спинку. Сосредоточился, чтобы вспомнить пароль от рабочего компьютера, и первым делом перенёс все свои контакты из компьютера в новый мобильник. Вот теперь всё в порядке!

В дверь постучали, и скоро кабинет стал наполняться галдящими коллегами, собиравшимися на привычную утреннюю планёрку. Я радостно приветствовал каждого, кто входил, весёлыми шутками. В ответ они только удивлённо переглядывались между собой и, ничего не отвечая, усаживались в кресла с противоположной стороны стола. Возникло ощущение, что я здесь лишний. Сделав вид, будто занят чем-то очень важным, я молча уставился в монитор компьютера, изредка нажимая на кнопку мыши.

Мой зам начал совещание. Я слушал… Заёмщики, фамилии клиентов, споры о предметах залога, проблемная задолженность… Я знал всё обо всех обсуждаемых проблемах! Мало того, я прекрасно знал, как эти проблемы решать. Не понимал, как решать, а именно знал. Да что там! Я помнил, как мы их решали и к чему это в итоге приводило! Знал, что ООО «Стелс» так и не откроет текущий счёт в нашем банке, а владелец ЧП «Кластер», два месяца кряду добивавшийся получения крупного кредита, внезапно исчезнет вместе с семьёй на следующий же день после перечисления суммы займа. Я помнил о колебаниях курсов валют, которые из-за экономического кризиса, разразившегося накануне, вызывали панику. Я всё это знал! И мне стало невыносимо скучно.

Это был самый долгий рабочий день в моей жизни, а ближе к вечеру я почувствовал, что заболеваю. Поднялась температура, дышать становилось всё труднее, а рубашка промокла от пота и прилипла к спине.

Я написал заявление об уходе, занёс его в отдел кадров и, под недоумённые взгляды коллег, собрал вещи, вызвал такси и поспешил домой. В машине стало совсем плохо. Бил сильный озноб, в груди горело. Я осла бил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Таксист, заметив моё состояние, остановил машину и буркнул:

– Приехали. Не хватало грипп среди лета подхватить…

Я посмотрел на него, стараясь убедиться, не шутит ли он, но тот отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Послушайте, – надеясь всё же убедить его довезти меня до дома, начал я, – со мной всё нормально, просто чуток устал…

– Послушай ты меня, уважаемый! – повысив голос и отчаянно жестикулируя, перебил таксист. – Имею право! Если больной, вызывай скорую помощь и езжай в больницу. А мне работать надо. Чё сидишь? Вали давай! Или помочь?

Он угрожающе развернулся всем корпусом в мою сторону, и я решил не продолжать эту бесполезную дискуссию. Открыл дверь, взял пакет с вещами и просто выпал на тротуар. Из пакета вывалились офисные принадлежности и рассыпались на горячем асфальте. Не в силах подняться на ноги, я зашёлся в удушающем кашле. Мимо шли прохожие, периодически бросающие на меня равнодушные презрительные взгляды, а один зазевавшийся мужчина, ударившись коленом о мою голову, негромко ругнулся, нервно пнул лежащий рядом ежедневник и зашагал прочь.

Я с трудом вытащил из кармана мобильник и набрал номер Маши:

– Алло?

– Маш, мне плохо что-то. Заболел… – говорить было очень тяжело, приходилось выдавливать каждое слово, превозмогая боль в груди.

– А что с тобой? И где ты вообще?

– На перекрёстке Пушкинской и Кирова. У меня сильный жар, дышать тяжело. Приезжай скорее…

– Ну, так вызови скорую помощь! Им за это деньги платят. Я-то тебе чем помочь могу? – возмутилась жена.

– Что? – не поверив услышанному, прошептал я, но она уже бросила трубку, обрывая разговор.

– Послышалось, – вслух прошептал я. – Просто послышалось… А звонок сорвался… Сорвался…

Хотел было ещё раз позвонить Маше, но, чувствуя, что становится хуже, набрал номер скорой, продиктовал адрес дома, стоящего неподалёку, и потерял сознание.


Глава 13. Пустота

Неделю я провёл в реанимации, с трудом различая, где реальность, а где сон или галлюцинации. Порой мне казалось, что я лежу на поверхности большой воды, плавно покачиваясь на её волнах, и это продолжается целую вечность. Но вдруг накрывала ледяная волна, обжигала всё тело, заливалась плотным потоком в рот и в нос, не давая сделать вдох. Я кашлял, пытался звать на помощь и, не дожидавшись её, проваливался в забытьё, а приходя в сознание, нередко слышал шёпот, сильно напоминавший тот самый, болотный…

Машу я увидел только после того, как состояние немного стабилизировалось и меня перевели из реанимационного отделения в терапевтическое. Она вошла в палату, слегка поморщилась и неспешно подошла к кровати.

– Как ты себя чувствуешь? – Голос звучал сухо и безучастно, словно ответ на задаваемый вопрос её совершенно не интересовал.

– Уже лучше, – стараясь говорить тем же сухим голосом, ответил я.

– Хорошо.

– Хорошо, – вторил я ей.

Зависла пауза. Она посмотрела в окно, и у меня возникло впечатление, что единственное, о чём она сейчас думает, – это как бы поскорее отсюда уйти.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? Может, есть какие-нибудь вопросы ко мне? Пожелания?

Я почувствовал, что закипаю. Меня наконец начало выводить из равновесия это поведение. Это отношение ко мне. Чем я заслужил такую холодность? Тем, что пошёл на смерть ради неё?! Или тем, что люблю их с Юлькой больше жизни?! Хотел было вспылить, но вовремя сдержал порыв гнева, глубоко вздохнул и спокойно ответил:

– Есть вопросы. Присядь, пожалуйста.

Она уселась на соседнюю кровать, положила на колени сумочку, сложила руки замком и, склонив голову набок, внимала.

– Маш, что происходит? – спросил я и приготовился услышать в ответ то, о чём подозревал, но в чём не осмеливался признаться самому себе.

Однако, вместо прямого ответа, она вскинула бровии даже оглянулась по сторонам. По всему было видно, что мой вопрос либо вызвал у неё удивление, либо она очень талантливо играла, стараясь уйти от ответа.

– А что происходит? Ты о чём-то конкретном говоришь?

– Ну, это я хотел бы от тебя узнать. Есть ли вообще какое-то конкретное объяснение тому, что между нами происходит? Объяснение твоему поведению.

– Послушай, Николай, ты меня настораживаешь. Я что-то делаю не так? Ты скажи. Если тебя что-то не устраивает, ты говори прямо, не юли. Я не в настроении, чтобы твои загадки разгадывать.

– Загадки? Да какие тут загадки, Маш? Для меня сейчас единственная загадка – это снежная королева, сидящая на соседней койке! – Я переставал контролировать своё негодование и говорил всё громче. – Я тебя не узнаю! Ты ведёшь себя так, будто мы с тобой не муж и жена, а чёрт знает кто вообще!

– Будь добр, муж, – последнее слово она намеренно выделила надменной интонацией, – выдерживай такт. Я не намерена выяснять с тобой отношения в таком тоне. И коль уж ты заговорил о странном поведении, то потрудись объяснить свою недавнюю выходку, когда ты явился домой в каких-то обносках и насмерть перепугал ребёнка.

Я осёкся. Неужели причина в этом?

– У меня был трудный день, – не зная, как ещё объяснить ей своё поведение, пробубнил я. – Очень трудный. Просто поверь…

Она нахмурилась.

– То есть ты хочешь сказать, что у тебя был трудный день, и это даёт тебе право приходить домой и вываливать свои проблемы на меня и на ребёнка. Так?

– Вываливать свои проблемы? Да я соскучился по вас, дура! Я чуть не издох в тот день! И если бы не это… – Я вовремя осёкся и стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего.

– Значит так, супруг! Хочу, чтобы ты понял раз и навсегда: ни я, ни Юлия – мы не твоя собственность! Ты не имеешь права использовать нас ни в качестве твоих личных психологов, ни в качестве твоих медиков, спасателей, домохозяек или ещё кого-то там. И мы не какие-нибудь вещи, чтобы по нам скучать. Мы – твоя семья. У каждого – свои обязанности и мера ответственности. Моя функция – родить ребёнка и воспитывать. Твоя – обеспечивать семью и принимать участие в воспитании дочери. Это наши с тобой обязанности! И больше никаких обязательств друг перед другом у нас нет и быть не может. Даже секс вторичен! Если ты до сих пор это не уяснил, я сегодня же обращусь к юристу, и он подготовит брачный контракт. Расходы беру на себя. Ты ведь у нас теперь безработный, не так ли?

Я с отвисшей челюстью слушал её монолог. Эта чудовищная циничная тирада каждым сказанным словом, словно тяжёлым молотом, ударяла снова и снова, не давая возможности прийти в себя. И самым чудовищным в её словах было то, что всё сказанное было логичным и правильным. Не поспоришь! За исключением единственного обстоятельства. Одного, но самого важного обстоятельства. Она не брала в расчёт любовь…

– Звонил Самойленко, сказал, что ты написал заявление и, никому ничего не объяснив, ушёл. Мне ты ничего не хочешь объяснить?

– Нет, – только и ответил я ей.

– А мог бы потрудиться… – вцепилась она в меня холодным взглядом. – И как теперь ты намерен зарабатывать деньги? Меня не устраивает перспектива обеспечивать нас самостоятельно. А судя по твоим заскокам, теперь ещё и на психолога придётся тратиться. Или даже на психиатра.

Всё это время она сидела на больничной койке с ровной спиной, не меняя позы. Её речь была взвешенной и беспристрастной, каждое слово чеканилось, словно металлические монеты под тяжёлыми ударами штемпеля. Это была Маша. Её тело, её волосы, глаза, её голос и даже запах. Это, безусловно, была она. И она была живой, настоящей. Вот только внутри не было ровным счётом ничего. Холодная, космическая пустота. Вакуум.

Только сейчас я начал подозревать, что ничего на самом деле у меня не получилось. Я так и не смог вернуть то, что утратил однажды.

Женщина в электричке, продавец в киоске, таксист, люди, шагающие мимо умирающего человека и не стремящиеся ему помочь… Даже Филька не обрадовался моему приходу! Я попал в пустой мир. В нём люди даже не здороваются друг с другом, потому что никто никому не желает здравствия. Я не понимал, что именно здесь было не так. Отсутствие любви? Сострадания? Самопожертвования? Или, может, отсутствие души?

– Где Юля?

– В саду. Где ей ещё быть? Ты от вопроса не уходи. Где работать намерен?

– Она такая же?

– Какая такая? – раздражённо рявкнула Маша.

– Такая же, как ты?

Она скривилась и посмотрела на меня так, будто я был ей не мужем, а кучей дерьма, испачкавшей её дорогие итальянские туфли.

– Уходи. – Я уставился в потолок, не желая больше ни говорить с ней, ни видеть её.

– Семёнов, что за бред ты несёшь?

– Пошла вон! – сквозь зубы процедил я, сжимая кулаки.

Она поднялась и немного постояла надо мной, будто размышляя над чем-то. Затем развернулась и, громко цокая высокими каблуками, пошла к двери. Уже в проёме обернулась и небрежно бросила:

– Пса я усыпила. Слишком дорого обходилось содержание. На одну зарплату не потянем.

Хлопнула дверь. Ещё несколько мгновений я держал себя в руках, а дав волю чувствам, с диким рёвом приложился кулаком по прикроватной тумбочке. На пол со звоном посыпались пузырьки и ампулы с лекарствами.


Глава 14. Я вас любил…

В палате воцарилась тишина. Я глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, взять себя в руки, и с удивлением отметил, что не испытываю того испепеляющего чувства очередной утраты, которое пережил в тот вечер, первого ноября две тысячи восьмого. Сейчас, лёжа в больничной койке под капельницей с антибиотиками, я прекрасно отдавал себе отчёт, что не смог вернуть навсегда утраченных людей, но в то же время ощутил совсем уж неуместное чувство – чувство умиротворения. С первого дня пребывания в этом чужом мире я подозревал, что с ним что-то не так, но усердно старался закрывать на это глаза, не придавал значения. Куда как важнее было то, что жена и дочь снова со мной, снова живы. Но как бы я ни старался избавиться от этого назойливого ощущения, оно всё равно зудело где-то в глубинах рассудка. А теперь всё встало на свои места и стало легче…

Мои размышления прервала вошедшая в палату мед сестра-практикантка. Довольно миловидная особа, которая несколько минут назад ставила мне капельницу. Она убрала осколки битых пузырьков, подала мне термометр и собралась уйти, но я её окликнул:

– Простите, вы не могли бы уделить мне несколько минут?

– Что-то случилось?

– Нет, всё нормально. Просто я хотел бы задать вам один… деликатный вопрос.

Она удивлённо вскинула брови и с интересом посмотрела на меня.

– Скажите, если бы я сказал, что люблю вас, что вы обо мне подумали бы?

Её красивые брови подскочили ещё выше, округляя и без того большие глаза, она улыбнулась:

– Не поняла… Это угроза?

– Ну почему же угроза? Совсем не угроза…

Но она перебила:

– Семёнов, вы только что сказали, что убьёте меня и говорите, что не угрожаете?

– Да не убью я, господи! Люблю!

Девушка нахмурилась, пытаясь переварить мой вопрос.

– Не знаю, о чём вы, Семёнов, но, думаю, вам нужно отдохнуть… – Она развернулась, давая понять, что разговор окончен, но я опять окликнул её:

– Да не уставший я! Выслушайте, прошу вас.

Она остановилась, откидывая голову назад и глубоко вздохнув, снова обернулась в мою сторону:

– Вам скучно, Семёнов? Я здесь не для развлечений, между прочим. Мне работать надо.

– Да я много времени не отниму. Честно. Ответьте. Что подумали бы обо мне?

– Подумала бы, что вы сумасшедший.

– Почему?

– Что значит «почему»? Вы хотите, чтобы я вам прочла лекцию о нерациональном поведении? Я бы поставила вам диагноз СПС.

– Это ещё что такое?

– Не прикидывайтесь, Семёнов. У вас плохо получается.

– Нет, серьёзно. Что такое «СПС»?

– Синдром повышенной сензитивности. Психическое расстройство такое. Ещё вопросы есть? Или, может, вам романтическое свидание устроить?

– Нет, спасибо. У меня последний вопрос: если бы вы от кого-нибудь узнали, что где-то умирает ребёнок, нуждающийся в немедленной пересадке… – Я ненадолго задумался, подбирая варианты. – Да что там в пересадке… хотя бы в переливании крови, а у вас была бы как раз нужная группа, как бы вы в этой ситуации поступили?

– Это зависело бы от многих факторов… – задумчиво проговорила медсестра, начиная наконец проявлять интерес к разговору. – Думаю, вышла бы на его родителей.

Во мне затеплилась надежда, и я приподнялся с подушки, опираясь на локоть:

– Так! И?.. – заставляя развивать мысль, спросил я.

– Что «и»? Если их ребёнку нужна кровь, а у меня она есть, значит, они заинтересованы в её приобретении. Небольшое количество я бы им продала. Но только в том случае, если это не навредит моему здоровью. А у вас есть нуждающийся в крови ребёнок?

Я разочарованно опустил голову и, отрицательно ею покачав, поблагодарил за беседу. Она хмыкнула и молча вышла. К ней вопросов больше не было. Впрочем, как и ко всем остальным семи миллиардам жителей планеты.

Хотя! Меня внезапно посетила настолько волнующая мысль, что я чуть не вскочил с кровати, забыв о воткнутых в руки иглах капельниц. Есть в этом мире по крайней мере один человек, который также, как и я попал сюда из другой жизни! Из другого мира, другого измерения! И уж он-то точно отличается от всех! Взять хотя бы то, что он помог мне с одеждой и деньгами! Бескорыстно!

Спешно выдернув торчащие из рук иглы, я встал с кровати и принялся осматривать палату в поисках своей одежды. Нашёл её в пакете с принадлежностями, который забрал из своего рабочего кабинета. Проверив карманы, с удивлением отметил, что наличные и пластиковые карты были на месте. Кое-как отчистив белую рубашку от пыли, оделся и опасливо выглянул в коридор. Он был пуст. Когда я был уже почти у выхода на лестничную клетку, услышал позади голос медсестры:

– Семёнов! Вы куда! Вам вставать нельзя!

Я улыбнулся ей в ответ и бросил на прощание:

– Я вас любил, любовь ещё быть может! Аривидерчи, моя заботливая леди! – И, в очередной раз уверив её в своей невменяемости, засеменил вниз по ступеням.

Судя по тому, как вёл себя Гена, когда я пришёл к нему с поля, пустота этого мира на него нисколько не повлияла. То есть повлияла, конечно, в какой-то мере, но всё же он остался нормальным полноценным человеком. Он сильно отличался от остальных. Это не бросалось в глаза, но я был уверен, что никто из «местных» даже не задумался бы о том, чтобы дать мне одежду, не говоря уже о деньгах на дорогу. Скажу больше: даже если бы я попросил у кого-то одежду и деньги, меня, в лучшем случае, послали бы на три буквы. А Гена дал! Сам!

Выходя из здания больницы в духоту июльского полудня, я думал только об одном: нужно поскорее добраться до Гены и подробно расспросить его обо всём. Я был уверен, что вижу не полную картину. Должна была быть какая-то лазейка, какая-то мелочь, которую я до сих пор не заметил. Что-то, что ускользнуло от меня, пока я отвлекался на несоответствия.

Поймал такси и через полчаса стоял в небольшой очереди у железнодорожной кассы пригородного сообщения. В нетерпении перетаптывался с ноги на ногу, раздражаясь, как медленно кассир обслуживает покупателей. Электричка должна отправиться с минуты на минуту, а дождаться следующую я просто не смог бы – лопнул бы от нетерпения.

Прямо передо мной в очереди стояла полная мамаша с непоседливым забавным мальчуганом лет трёх-четырёх, который ни секунды не стоял на месте. Он беспрестанно кружился, подпрыгивал, приседал и даже падал на затоптанный пол вокзала, распевая при этом какие-то лишь ему одному известные песенки на ему одному известном языке. Точнее, это был и не язык вовсе, а просто набор ничего не значащих слогов, которые он ловко складывал в четверостишия. Надо признать, получалось неплохо – рифма в его «песнях» присутствовала, да даже и мотив прослеживался весёленький. Мать то и дело одёргивала сынишку, хватала за шиворот, но юркий непоседа ловко выкручивался и тут же принимался за старое.

Я улыбнулся. В этот момент мальчик посмотрел на меня. Смутившись, а может, даже немного испугавшись, понурил голову и торопливо подошёл к маме. Когда она положила ладонь на хрупкое плечо, он отвернулся от меня, обхватил обеими ручонками внушительных размеров бедро матери и прижался. Я снова улыбнулся. Глядя на этого малыша, удалось ненадолго забыть о том, где нахожусь, а когда поймал себя на этой мысли, чуть не подпрыгнул от свалившейся догадки! Мальчик снова посмотрел на меня и теперь тоже улыбался. Я присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним, и тихо, чтобы никто не услышал, спросил:

– Привет. Тебя как зовут?

Тот задрал голову кверху, взглянув на мать, которая сейчас не обращала на него никакого внимания, затем снова посмотрел на меня и также шёпотом ответил:

– Июса.

– Илюша?

Мальчик кивнул.

– А сколько тебе лет, Илюша?

Он вытянул вперёд пухлую ручонку, сжатую в маленький кулачок, выбросил вверх четыре пальчика, растопыривая их в разные стороны, и с гордостью заявил:

– Два! – На лице заиграла довольная улыбка, красноречиво подтверждающая, что он очень гордится тем, что знает ответ на взрослый вопрос.

– Ух ты! Большой уже! И умный. Молодец!

Я не лукавил. Малыш и впрямь мне очень импонировал. Видимо, он это почувствовал и, отпустив мамино бедро, тоже присел на корточки, подражая взрослому дяде. Теперь его широкая улыбка открывала два ряда мелких молочных зубов.

– А маму ты любишь, Илюша? – спросил я нарочито будничным тоном, но при этом почувствовал, как от волнения кровь стучит в висках, а согнутые в коленях ноги наливаются горячим свинцом.

– Да-а-а… – протянул мальчик, – юбью.

– Правда?

Он утвердительно кивнул и даже зажмурился для убедительности.

– А мама тебя любит?

Малыш снова посмотрел на стоящую в очереди мать и пожал плечами. Я подумал, что мальчик просто может не понимать, о чём я его спрашиваю. И для того, чтобы убедиться, что ребёнок ответил осознанно, попросил:

– А можешь показать, как сильно ты маму любишь?

Он не стал дожидаться повторной просьбы, быстро обхватил мамино бедро, прижался к нему щекой и насколько мог сильно сжал маленькие ручки. При этом его глаза блаженно прикрылись, а на губах засияла не менее блаженная улыбка. В этот момент рука женщины ласково погладила мальчика по голове. Скорее машинально, нежели осознанно.

Меня бросило в пот. Сердце заколотилось ещё сильнее. А когда малыш от переполнявших его чувств поцеловал мамину юбку, я чуть не плюхнулся на пятую точку.

Дети! Боже мой! Дети!!! Они чувствуют! Они любят! По-настоящему! Искренне!

Юлька!!!

Забыв попрощаться с новым знакомцем, я поднялся и сделал глубокий вдох, чтобы выровнять сбившееся дыхание. В глазах всё плыло. То ли от жары, то ли от нахлынувшей надежды. Бросил взгляд на вокзальные часы. Отметил, что в детском саду тихий час. Но к тому времени, как я смогу туда добраться, детей как раз усадят полдничать, после чего Юльку можно будет забрать домой. О поездке к Гене я теперь даже не задумывался. Мне нужно было срочно повидаться с дочерью и убедиться, что Илюша – не единственный ребёнок, имеющий настоящую душу!


Глава 15. Счастье

Ехал на метро и с насторожённым интересом наблюдал по сторонам, во всём выискивая несовпадения. Первое, что привлекло внимание, – это отсутствие нищих стариков и инвалидов, просящих милостыню в переходах подземки. В моём мире, как правило, на каждой станции один или двое обязательно присутствовали. Здесь же не было даже намёка на то, что они вообще существуют.

Следующим несоответствием были объявления диктора в громкоговорителях вагонов. Вместо привычного: «Уважаемые пассажиры, будьте вежливы. Если рядом с вами стоят пожилые люди, инвалиды, мамы с маленькими детьми, уступите им место. Спасибо. Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция…» звучало следующее: «Следующая станция такая-то… Пассажиры! При обнаружении забытых вещей и подозрительных предметов следует немедленно сообщить об этом машинисту поезда!»

И всё. Никаких тебе предупреждений, никаких просьб быть вежливыми. Сухая информация. Лаконичная, внятная, исчерпывающая. Ничего лишнего.

А вот реклама, которой полнились стены вагонов, практически ничем не отличалась от той, которую приходилось видеть в привычном мире. Всё те же гаджеты, «чудодейственные» методики излечения от простатита и геморроя (причём, как правило, обе болячки обещали победить одним и тем же «чудо-прибором»), обучение за границей и услуги по быстрому выведению из запоя. Разве что призывы «побаловать свою любимую» отсутствовали напрочь. Но тут всё было и так ясно – просто любимые отсутствовали, а желающих кого-либо баловать, видимо, было не много. Если такие вообще существовали в природе…

В остальном же – всё, как всегда: молчаливые пассажиры, с угрюмыми лицами, сосредоточенно уставившиеся в экраны мобильников, и гул катящегося поезда. Скука.

Особое внимание обращал на детей, ища подтверждения своей догадки. Наверное, со стороны я выглядел, как какой-нибудь маньяк-педофил, пристально следящий за каждым проходящим мимо ребёнком. Всматривался, прислушивался, некоторым даже улыбался. Дети как дети. Кто-то капризничает, кто-то шалит, кто-то послушно идёт вприпрыжку рядом с родителями. Всё, как всегда. Поэтому ни подтверждений, ни опровержений своей теории в их поведении я так и не нашёл.

К тому времени, как удалось добраться до детского сада, Юлькину группу уже вывели на вечернюю прогулку. Дочь, увидев папу, идущего по тротуару, спокойно подошла к воспитательнице, что-то сказала и ткнула в мою сторону пальчиком. Женщина посмотрела на меня и утвердительно кивнула. Юлька медленно заковыляла навстречу, что было совсем уж не в её стиле. Как правило, если мне удавалось забрать дочь из сада, а это удавалось крайне редко, она радостно кричала «Папа!» и с улыбкой до ушей неслась навстречу. Сейчас же я почувствовал комок в горле, но, переборов мгновенную слабость, решил не делать поспешных выводов.

– Привет, солнышко, – сказал я, когда она подошла поближе и остановилась в двух шагах от меня.

Юлька прищурила один глаз и хихикнула:

– Я не солнышко, я Юлия.

– Знаю, доченька. Иди ко мне. – Я протянул к ребёнку руки.

Она сделала ещё шаг, насторожённо глядя прямо мне в глаза.

– Иди, – повторил я. – Ты меня боишься?

Дочь широко улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Обнимешь папу?

Юлька закивала, но обнимать не торопилась. Я присел рядом и прижал её к себе. Только после этого малышка обвила мою шею и тоже обняла, прислонившись к небритой щеке. Тут же отпрянула, но рук не разжала.

– Папа! – возмущённо протянула Юлька. – Ты колючий!

– Да, солнышко, колючий, – не смог сдержать я смеха. – Забыл, когда последний раз брился.

– А почему у тебя колючки?

– А просто твой папа – ёжик! – Я скорчил смешную рожицу, и дочь захохотала.

– Не-ет. Ты папа. А зачем ты меня обнимаешь?

– Потому что соскучился.

– Как это?

– Ну, это когда долго не видишь кого-то и тебе без него плохо, а потом встречаешь его и радуешься.

В висках снова пульсировало. Я даже начал переживать, что дочь заметит волнение, и это её снова напугает. Но Юльку моё волнение интересовало в последнюю очередь. Сейчас её больше занимало моё непривычное внимание.

– А ты скучаешь? – не унимался я.

Она снова смутилась и утвердительно кивнула. Её непослушные кудряшки качнулись в такт.

– Ты смешной, папа.

– Почему?

Юлька пожала плечами и промолчала.

– А ты знаешь что такое «люблю»?

– Да. – Дочь стала серьёзной и снова утвердительно закивала. На этот раз часто.

– А меня любишь?

Она испуганно посмотрела мне в глаза и отрицательно закачала головкой.

– Нет! Не люблю! Честно-пречестно!

– А я тебя очень люблю. Больше всех на свете, – тихо сказал я и поцеловал её в маленький носик.

Юлька крепко сжала мою шею и прижалась к небритой щеке. Теперь даже колючки её не пугали.

– Папа, – прошептала она, – только ты маме не говори. Мама говорила, что это плохо.

– Я знаю, золотко, знаю, – шептал я и чувствовал, как на глаза наворачиваются крупные горячие слёзы. – Мы никому ничего не скажем. Это будет наш секрет. Хорошо?

Она, не разжимая объятий, закивала.

– Папа, – шепнула Юлька.

– М-м-м?

– Ты хороший. Я тебя тоже люблю. Сильно-сильно! – Она немного отстранилась, а затем поцеловала меня в нос так же, как я её, и снова обняла. Её кудряшки щекотали лицо. От этого нос невыносимо чесался, но это был момент настоящего счастья.

– Я знаю, – борясь с огромным комком в горле, выдавил я и понёс дочурку к выходу.

Маша пришла домой под вечер, но не сказала ни слова. Даже не поинтересовалась, почему это я дома, а не в больнице, и почему забрал Юльку из сада, не предупредив её об этом. Видимо, дулась за скандал, который я учинил ей в палате. Но так было даже лучше. Мы с дочерью делали вид, что сегодня в саду не было того самого разговора и не было никаких секретов. Лишь изредка малышка тайком улыбалась мне и смущённо прятала взгляд, когда я подмигивал ей в ответ.

Жена приготовила ужин, накормила Юльку и ушла в ванную, чтобы принять душ. Я уложил дочурку в кровать, прилёг с ней рядом и предложил рассказать сказку на ночь. Она в очередной раз удивилась, но от такого очевидного удовольствия отказываться не стала.

Сказка была о гадком утёнке. Юлька слушала с открытым ртом, а когда рассказ дошёл до того места, где маленького, но некрасивого птенца выгнали с птичьего двора, расплакалась. В этот момент из ванной вышла Маша. Она услышала всхлипывания и вошла в детскую.

– Что происходит?

– Ничего. Просто сказка жалостливая попалась. Надо было, наверное, что-нибудь попроще выбрать. Про курочку Рябу какую-нибудь или про репку. Хочешь, про репку расскажу? – обратился я к дочери.

Юлька всхлипнула и кивнула.

– Бред какой-то… – буркнула Маша и, видимо потеряв всякий интерес к происходящему, удалилась в другую комнату.

– Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая! – начал было я, но Юлька перебила:

– А гадкий утёнок домой вернётся?

Я провёл ладонью по кудряшкам.

– Нет, солнышко…

Тут её нижняя губка опять искривилась. Она готова была расплакаться, и я поспешил её заверить, что утёнок, а точнее лебедёнок, вырос, стал большим и красивым и улетел вместе с другими лебедями в тёплые края.

– А те, кто его обижал, смотрели на небо и говорили: «Какие красивые и сильные птицы! Как же им повезло, что они умеют летать!» А гадкий утёнок помахал им крылом и… пукнул на прощание!

Юлька расхохоталась, мигом забыв о том, что ещё минуту назад готова была расплакаться.

Под репку малышка уснула. Её глазки закрылись ещё до того, как мускулистая мышка Валера, по просьбе кошки Людмилы Константиновны, скооперировалась с прочей живностью для достижения общеколлективного результата.

Я смотрел на неё и размышлял над тем, что же происходит с людьми в этом странном мире? Почему из таких сердобольных, искренне любящих малышей вырастают бездушные, корыстные, расчётливые манекены? Что делает их такими? И как обезопасить этот маленький сопящий комочек радости от той чудовищной участи, которая со временем постигает всех без исключения взрослых?

А ещё в уставшей голове возник новый вопрос. Пугающий, очевидный. И удивлял этот вопрос не меньше, чем пугал. Точнее, удивляло то, что я до сих пор не задумывался над ним. Если я нахожусь в мире, в котором есть Маша и Юлька… если в этом мире есть Гена и сосед Егор Семёнович… если здесь есть мои коллеги по работе, воспитатели в детском саду… Да чего уж там – здесь есть все! А где же тогда я? Точнее, не я, а тот самый двойник, который, по логике, должен быть мной в этом мире. Где бездушный, пустой отец Юльки и муж Маши? Почему я живу в его квартире, в его семье, пользуюсь его одеждой и деньгами? Да я даже с его работы уволился! Дочка искренне удивлялась моему поведению сегодня, а значит, до сих пор отец себя с ней так не вёл. Значит, папа был не менее бездушным и холодным, чем мама. То есть он был! Так где же он теперь?

На этот вопрос, как и на множество других, ответа не было. В тот вечер я больше всего боялся, что этот человек рано или поздно объявится. Объявится и помешает. Сломает, разрушит то, что я вознамерился построить. А я в тот вечер, ни много ни мало, решил совершить нечто воистину невозможное. То, что на моём месте обязан был сделать любой отец из моего мира. То, для чего любой хороший отец готов был бы пожертвовать собственной жизнью. И пусть это звучит пафосно, громко и излишне самонадеянно, но я решил сохранить в дочери то бесценное, что она пока ещё имела, но скоро могла потерять, – человеческую душу.


Глава 16. Рекламная пауза

Утром позвонил Лёха. Я помнил этот звонок по прошлой жизни. Даже интонация его голоса была той же. Он, как всегда, бодро отрапортовал о своих скромных успехах на кладоискательском поприще и поинтересовался, как я съездил на разведку в прошлые выходные.

Понадобилось не меньше минуты, чтобы сообразить, о чём он спрашивает, а когда это сделать удалось, кое-какие ответы сами собой начали всплывать на поверхность и проливать свет на некоторые детали. Только теперь до меня допёрло, где находился мой двойник в тот воскресный день, когда я выкашливал из лёгких гнилую болотную воду на пшеничном поле! Он бродил вдоль той заболоченной балки в поисках битой керамики, которая служила подтверждением, что столетия назад там стоял небольшой хутор. Двойник проводил разведку, чтобы вернуться туда в августе, вооружившись металлоискателем, с женой и кумом. Я был в этом уверен хотя бы потому, что сам поступил именно так.

В то жаркое июльское воскресенье я ещё до рассвета выехал на рыбалку. На реку, где впоследствии, спустя месяц, купались Маша с Филом. Такое отдалённое от города место было выбрано не случайно. В округе находилось несколько интересных для поисков полей, на которых давно следовало провести разведку. Собственно говоря, и рыбалка-то была делом второстепенным. Поисковый сезон, который открывался сразу после уборки урожая с полей, был уже совсем близко, а все перспективные места, имеющиеся в нашем с Лёхой арсенале, к тому времени были выбиты под корень. Срочно требовались новые. Вот я и решил совместить рыбалку с разведкой.

Как только утренний клёв прекратился, а полуденное солнце начало нешуточно грозить тепловым ударом, я собрал удочки, окунулся в прохладной реке и отправился вверх по крутому склону к той самой проклятой балке, которая впоследствии навсегда изменит мою жизнь.

Керамики там оказалось в достатке. Даже полевая дорога, размытая в дождливую июньскую пору, изобиловала остатками битой глиняной посуды, возраст которой был никак не меньше трёхсот лет. Это было именно то, что нужно! Хотел даже на радостях отзвониться куму, но передумал, вовремя вспомнив, что он в это время должен был отдыхать после суточной смены.

Достал из рюкзака карту и нанёс на неё новую отметку, обозначая перспективное место, а после отправился по той же дороге обратно к станции пригородной электрички и уже к вечеру был дома.

Так почему же мой двойник не вернулся, как я в тот день? Что у него пошло не так? Или всё же вернулся? Вдруг он просто увидел меня, входящего в дом или бредущего по полю, и, решив, что сходит с ума, держится на расстоянии? Вряд ли… По крайней мере, я точно так не поступил бы. А он, пусть и несколько укороченная версия, но всё же – я!

– Алло! Николай, ты меня слышишь? – настойчиво добивался внимания Лёха, пока я рылся в памяти. – Алло! Давай перезвоню, а то тебя не слышно.

– Нет-нет, Лёха, извини. Просто отвлёкся. Да, поле хорошее, – ляпнул я, но вовремя одумался: – Только…

– Что?

– В общем, нет там керамики, кум. Надо другое место искать. Думаю, в том направлении даже ездить не стоит – выбито всё давно. В следующий раз северную часть области разведаем. Туда почему-то вообще мало кто заглядывает.

– Конечно, мало кто! – негодующе воскликнул кум. – Туда не то что ехать, ходить опасно! Дорогу не ремонтировали лет пять! Тебе-то просто говорить, а машину мне чинить придётся! Должна там быть керамика, говорю тебе! Смотреть надо было лучше, разведчик, мля… Придётся самому ехать. Вот правду всё-таки люди говорят: хочешь сделать хорошо – делай сам.

Было слышно, как он сплюнул от досады. Никогда раньше кум не позволял себе общения со мной в неуважительном тоне. Да ещё так эмоционально! Но кум из этого мира, видимо, считал подобные высказывания вполне уместными. Сразу отпала всякая охота продолжать диалог. Жизнерадостный оптимист Лёха оказался таким же пустым подобием человека, как и все взрослые жители этого времени. А если даже он оказался бездушным, то чего ждать от остальных? Во мне поселилась твёрдая уверенность, что душу здесь имеют только дети.

Но я ошибался.

Сбросил звонок и отложил телефон на прикроватную тумбочку. В квартире было тихо. Маша ушла на работу. Юлька – в саду. Сквозь плотную штору пробивались яркие лучи июльского солнца. Я встал, умылся, сделал кофе и уселся на диване перед телевизором. По одному из центральных государственных каналов шли новости. Знакомая дикторша металлическим тоном сообщала о, казалось бы, обыденных и ничем не примечательных событиях, но, как и многое другое в этом сумасшедшем мире, местная обыденность имела едва заметный привкус синтетики.

«В результате сильного паводка и подтопления, из-за проливных дождей двадцать третьего, двадцать четвёртого и двадцать пятого июля в Черновицкой области погибли двенадцать человек, один пропал без вести. Спасены сто пятнадцать человек, эвакуированы около пятисот. Об этом службе новостей сообщил председатель Черновицкой обладминистрации, руководитель областного штаба по ликвидации стихии Александр Кулик. По его словам, разрушены сорок один пешеходный мост, семнадцать переходов, восемь автотранспортных мостов, в том числе один железобетонный, ещё четыре моста в критическом состоянии».

Далее шло долгое и нудное перечисление всех последствий атаки стихии с пересчётом убытков в денежный эквивалент. Всё это подкреплялось видеокадрами с места событий. Собственно, ничего необычного. Всё, как всегда, и я даже на минуту отвлёкся на собственные мысли, но… В конце репортажа были крупным планом показаны тела погибших, чего никогда раньше в новостях не показывали. Это всегда считалось неэтичным по отношению как к родственникам погибших, так и к зрителям. Здесь же, казалось, оператор смаковал ужасные кадры. Крупным планом были сняты жуткие раны на телах, неестественно вывернутые конечности и выпученные в предсмертной муке глаза.

Картинка сменилась, и на экране появился пожилой человек, у которого корреспондент брал интервью. Лицо его было усталым, одежда мокрой, а голос монотонным.

«Корову в сарай загнать не успели. Унесло. У нас по склону, – он ткнул в сторону кривым пальцем, – полдеревни уплыло в речку. Сын за ней пошёл, так теперь и его найти не могут. Тоже, наверное, утоп. Тут поток шёл сплошной. Вода, грязь, камни… Теперь вот не знаю, как дальше быть. На молоке только и держались. Сын-то ладно, всё равно баран бараном был, не работал никогда. Лишняя обуза. Только и делал, что пил с утра до ночи. А вот Корягу жалко. Такую скотину и продавать-то не хотел, а тут такое…»

Репортаж о наводнении закончился. Дикторша озвучила последние сводки финансовых рынков и актуальные курсы валют, после чего пошла реклама. На экране появилось круглое мясистое лицо мужчины, украшенное густой бородой. Длинные с проседью волосы затянуты в хвост на затылке. На шее – толстенная серебристая цепь. Что на ней висит, видно не было, но что-то определённо было, так как цепь была оттянута вниз чем-то увесистым. Решил, что это крест. За спиной у священника – золотистые купола храма, сверкающие в солнечных лучах на фоне безоблачного голубого неба.

Вначале я подумал, что мне показалось, но, присмотревшись повнимательнее, разглядел – вместо привычных крестов, купола увенчаны какими-то кружками. Или шарами. На экране было не разглядеть. Видео сопровождалось церковным хоровым пением. Я сделал погромче и даже выругал себя мысленно за то, что до сих пор не уделил внимания такому очевидному вопросу, как религия. Религия в бездушном мире! Причём, судя по внешнему виду человека в телевизоре, религия христианская, православная. А значит, основанная на любви и всепрощении! В душе затеплилась призрачная надежда. Даже ладони слегка вспотели.

«Православный храм святого Николая Угодника! – вещал за кадром хорошо поставленный голос диктора. – Главный православный чудотворец, помогающий нуждающимся – святой Николай! Приходи и помолись ему о достатке! Мы всегда рады своим прихожанам! Двери храма открыты для вас ежедневно с восьми до двадцати ноль-ноль. Для постоянных прихожан действует гибкая система скидок!»

Я подавился, и приличная порция кофе выплеснулась на ковёр.

Скидки? Мне послышалось? Да нет же! Бегущая строка внизу экрана подтверждала сказанное. Скидки! Но скидки на что? На свечи, что ли? Или они там мощами торгуют? Честно говоря, если бы даже это оказалось правдой, я не удивился бы. Мама дорогая!

Изображение храма сменил стиральный порошок, и улыбающаяся домохозяйка принялась рассказывать измученной ручной стиркой подруге о потрясающих возможностях сверхнового чуда химической промышленности.

Выключил телик и отбросил пульт в сторону. Чем больше я узнавал о мире, в котором оказался, тем более гнусным он мне казался. Реклама скидок в православном храме! Боже мой! Какая чушь!

Хотя…

Вспомнились церковные прилавки с непомерными ценами на иконы, и возмущение стало медленно трансформироваться в нечто менее радикальное. А чем, собственно, храмы в моём мире отличаются от местных? Ведь торгуют же! Тоже торгуют. Иконы, свечи, книги всякие… Даже коллективные молитвы (или как они там правильно называются?) за деньги читают. Разве что до рекламы пока не дошли. Но кто знает, что дальше будет? Пути Господни неисповедимы, не так ли?


Глава 17. Проповедь

Я шёл к храму и всю дорогу убеждал себя, что моё отношение к местной церкви слишком предвзято. И виной тому даже не реклама, которую я увидел по телевизору. Предвзято из-за того, что я смотрю на этот мир сквозь призму людей, населяющих его. И это, вероятно, не правильно. Не может оплот духовности нести бездушие! Я почти убедил себя в том, что не всё ещё потеряно, когда подошёл к входу в храм. Но затем увидел мраморную табличку, висящую у двери, и понял, что ошибался. Надпись на ней гласила: «Вход в храм лицам, не достигшим шестилетнего возраста, строго воспрещён! Цена входного билета в будние дни – 50 гривен. В субботу, воскресенье и праздничные дни – 100 гривен. Благословен всяк сюда входящий!» Причём основной текст был выгравирован на камне золотистыми буквами, а цены подставлялись отдельно с помощью пластиковых табличек. Инфляция, знаете ли… Куда же без неё?

Меня передёрнуло, будто я увидел нечто отвратительное, лежащее в тарелке, из которой только что ел. Переступить порог храма так и не решился. Лишь проводил взглядом крестящуюся старушку, которая отвесила поклон до земли и вошла внутрь. Опомнился уже после того, как та скрылась в сумраке храма. Уж слишком странно бабулька перекрестилась! Она сложила три пальца вместе, прикоснулась ими ко лбу, описала четверть круга к левому плечу, провела такую же дугу к животу, к правому плечу и снова вернулась ко лбу. Вышел эдакий круг. Затем потёрла пальцы друг о дружку и сунула руку в карман шерстяного платья.

Снова круг… Я отошёл на несколько метров вглубь двора и посмотрел наверх. Купола и в самом деле венчали круги вместо крестов. В остальном же строение выглядело вполне привычно для православного человека.

Стало не по себе. Видимо, слишком рано я ушёл из больницы и болезнь, подкосившая неделю назад, всё ещё напоминала о себе. Во дворе храма стояло несколько скамеек. Выбрал единственную, которая находилась в тени деревьев, сел. По лицу катились крупные капли пота.

Массивные въездные ворота разъехались в стороны, и во двор въехал чёрный «мерседес» с тонированными стёклами. Тихо шурша широкими покрышками по горячему асфальту, он вырулил на небольшую парковку позади храма и остановился. Открылась задняя дверца. Из машины вышел высокий толстый священник. Даже мешковатая ряса не могла скрыть невероятных размеров живот, выпирающий на добрых полметра. На мощной шее вместо привычной цепи с крестом – серебряное украшение из скреплённых друг с другом круглых пластин, напоминающих монеты. Пухлые пальцы сжимали ручку массивного кожаного портфеля. Он вальяжно двинулся по тротуару к входу в храм. Проходя мимо, священник бросил на меня суровый взгляд, но, заметив, что я смотрю на него, растянулся в приветливой улыбке и кивнул. Я присмотрелся к украшению. Это и в самом деле были монеты! Причём очень старые! Я бы даже сказал – античные. На одних был изображён орёл, с опущенными крыльями, стоящий на неестественно длинных ногах, а на других – мужской профиль с лавровым венком на голове. Монеты чередовались. Скорее всего, они были одинаковыми, просто аверс чередовался с реверсом. Точное их количество я сосчитать не смог. Навскидку – десятка три, не меньше.

«Неожиданно!» – удивился я и вскинул брови. Священник заметил это и, сделав по инерции ещё два шага, остановился. Медленно развернулся ко мне и, шумно дыша, застыл.

– Тебе плохо, мил человек? – пробасил батюшка и нахмурился. – Бледный какой-то.

Мил человек?! Вот это поворот! Да и забота в голосе! Чудеса?

– Есть немного. Но мне уже лучше. Благодарю.

Священник как-то странно поморщился, затем отодвинул рукав рясы, под которым блеснул золотом «ролекс», поставил на край скамейки портфель и с тяжёлым выдохом уселся рядом. Деревянные планки под его весом прогнулись. Он откинулся на спинку, достал из портфеля носовой платок и протёр влажный лоб.

– А в храме что? Был уже?

– Нет. Не был, – честно признался я, глядя в сторону.

Разговаривать с ним не было желания. Если во мне и теплилась какая-то надежда по пути сюда, то после ознакомления с прейскурантом на церковные услуги она попросту растворилась. Вся эта важность, которой светился духовный сановник, теперь навевала тоску и грусть.

– А что ж так?

– А денег нет! – с вызовом буркнул я.

На этот раз соврал, конечно, но обойтись без сарказма никак не получалось.

– Вижу, не только тело у тебя в унынии, но и в душе смятение. Не из тех ты людей, что в храм без особого повода ходят. Так ведь? Деньги у всех есть, мил человек. Просто не все это понимают и тратят бесценное на тлен.

А вот и ещё один поворот! «В душе смятение»? Оказывается, здесь даже понятие такое имеется – «душа»! Стало, вдруг, интересно, что они вообще вкладывают в это слово, и я, не особо заморачиваясь, спросил:

– И что такое душа?

Священник смерил меня назидательным взглядом, усмехнулся и задал вопрос, не выдерживая вопросительной интонации. Будто утверждал, а не спрашивал:

– А ты не знаешь?!

Я пожал плечами, а для убедительности даже губы скривил.

– Душа, сын мой, это бессмертная суть твоя. То, что отлично от бренного тела. И после смерти тела её ждёт либо жизнь вечная, либо муки вечные. Зависит от того, как ты проживёшь эту жизнь, на что потратишь.

– Угу, – кивнул я. – И как же мне избежать печальной участи?

– Покайся, причастись, заплати и не греши, – улыбнулся священник.

– То есть соблюдай заповеди и всё такое… Не убий, не укради, не прелюбодействуй… Да?

Он кивнул. Стало понятно, в какое русло переходит беседа, и я, решив воспользоваться возможностью, задал провокационный вопрос:

– Скажите, пожалуйста… – Я не знал, как к нему обращаться, поэтому возникла неловкая пауза.

Священник понял, в чём дело, и представился:

– Отец Михаил.

– Скажите, пожалуйста, отец Михаил, а существует ли заповедь «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»?

Тот вдруг стал серьёзным. Улыбка исчезла с лица, глаза уставились под ноги, а руки, обхватив необъятный живот, сцепились в замок в районе пупка.

– Вот оно что, значит… – начал он не торопясь, явно тщательно подбирая слова. – Все мы от рождения наделены бесами, от коих избавляемся. Мы подвергаемся в этой жизни испытаниям, преодолевая которые, очищаем бессмертную душу свою, данную Богом. И любовь из них – самое важное испытание. Ибо что есть любовь? Крайняя степень лицемерия! Стремление подкупить душу ближнего притворным вниманием, лестью, заискиванием. А что есть подкуп без денег? Обман! Тот, кто любит, – соблазняет, привязывает, заманивает приторной сладостью ядовитого мёда. И конечная цель у любящего всегда одна – взять себе! Завладеть бессмертной душой ближнего! Деньгами его завладеть, поработить. Не отдать, но отнять! Присвоить! Так что есть любовь, сын мой? Неприкрытое лицемерие! Откровенное! И лицемерие есть грех. А всё греховное – от лукавого. Так как может быть заповедь Божья греховной? Никак. – Для убедительности толстяк развёл пухлые ладони в стороны и растянулся в масляной улыбке. Видимо, он был уверен в том, что я и так всё прекрасно понимаю, но корчу из себя не пойми кого.

– То есть, Иисус Христос не заповедал любить ближнего? Так что ли?

– Кто не заповедал? – нахмурился священник и даже немного отстранился от меня, как от прокажённого. Скамейка скрипнула.

– Иисус Христос! Сын Божий, который умер за наши с вами грехи на кресте.

– Да он-то тут при чём?! За чьи грехи, сатана?! Кто сын Божий?! – Лицо его стало бордовым от возмущения, дыхание сбилось, а слова вырывались из груди с хрипотцой. – Как твой отсыхающий язык во дворе храма поворачивается такую ересь нести? Сгинь, нечисть, с глаз! И кайся до скончания дней, пока слова не кончатся! Прочь за ворота, и чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Священник вскочил со скамейки, будто та раскалилась добела, засопел, схватил портфель, развернулся на месте, сделал шаг. Затем снова повернулся ко мне, достал из портфеля небольшой клочок бумаги, что-то чиркнул на нём, небрежно бросил под ноги и быстрым шагом направился к храму, процедив на прощание:

– Нищета…

У самых дверей обернулся, несколько секунд смотрел на меня, потом плюнул и вошёл внутрь.

Я поднял бумажку. На ней кривым почерком было написано: «Проповедь: 10 мин.», а ниже: «Итого: 100 грн.».

«Вот и вся церковь», – подумал я. Было ощущение, будто меня обокрали. Или какой-нибудь ушлый страховой агент втюхал мне полис, который на самом деле на фиг не нужен. И дело было вовсе не в счёте, выписанном священником. Пусть подавится своей сотней! Оплачу. Дело было в самой сути «развода», в абсурдности его проповеди. Будто в душу нагадили. Но теперь хотя бы стало понятно, на что у них скидки для постоянных клиентов. Прихожанами их язык не поворачивается назвать. Да и запрет на вход в храм для детей стал понятен. Ещё бы! От них же бесовщиной за километр прёт! Любовью так и пышут, лицемеры! Ишь какие! Корыстные паразиты! Порабощают родительские души, чтобы те их кормили, взращивали, лелеяли! Эгоисты маленькие! Ну надо же…

Я закрыл ладонями лицо и уже в который раз попытался проснуться, чтобы отогнать кошмар. Никак иначе объяснить происходящее не получалось.

В кармане завибрировал мобильник. Я посмотрел на экран и не сразу понял, кто звонит. На экране светилось слово «Мать».


Глава 18. Та, что меня родила

Ещё одна издёвка. «Мать»! Почему тогда не «Биомать»? Или не «Та, что меня родила когда-то»? Или назвать маму мамой язык не поворачивался?

Мама… Человек, любовь которого ощущаешь на любом расстоянии, вне зависимости от того, где находишься и чем занят. В её любви ни на секунду не приходилось сомневаться за прожитые тридцать четыре года. Да что там сомневаться! Такая безумная мысль ни разу даже в голову не приходила! Ну, кому придёт в голову сомневаться в материнской любви? Её любовь безусловна и неоспорима! Она не требует доказательств. Она просто есть, и всё. Это истина и никак иначе.

Никак?

И я почувствовал… Впервые в жизни почувствовал это сомнение. Сидел в церковном дворе и, как заторможенный, тупо смотрел на экран мобильника, не решаясь ответить на вызов. Я просто не понимал, кто звонит. Чья мама? Моя? Или того человека, который не вернулся домой? Того, чьё имя я ношу? Чья?

А на что я надеюсь? На то, что его мама вдруг скажет «Привет, сынок»? Или хотя бы назовёт меня Коля, а не Николай? А с чего вдруг? Кого я обманываю? Я нахожусь в церкви, которая берёт деньги за проповеди! Здесь даже священники… Да чёрт возьми! Здесь у священника на шее весит цепь из тридцати сребреников! А ведь так и есть! Эти серебряные монеты – сребреники! Точно такие же, как и те, за которые Иуда Искариот продал учителя! Боже мой! Какой абсурд!

Почему-то после этой догадки улучшилось настроение. Я даже засмеялся. Тогда я не осознал, но сейчас могу с уверенностью сказать: в тот момент я навсегда отбросил иллюзии, а вместе с ними исчезла и надежда. Надежда найти здесь хоть что-то живое, кроме Юльки. И стало легче.

Теперь мне глубоко наплевать на того человека, который звонил. Я встал, зашагал в сторону выхода, бросил в окошко кассы скомканную сотенную купюру вместе с выписанным счётом, быстро вышел на проспект и нажал на кнопку ответа.

– Алло! – произнёс тот голос, который когда-то пел мне перед сном колыбельные. – Здравствуй, сыночек.

Я встал на месте, как вкопанный! Несмотря на жуткий зной, по всему телу пробежал мороз, а каждая волосинка встала дыбом. Шум автомобилей, проносящихся мимо, куда-то отдалился, в груди защемило. Пришлось опереться на церковный забор, чтобы не потерять равновесие и не грохнуться на плавящийся асфальт.

– Привет, ма, – выдавил я.

– Что с тобой, Коленька? Ты не заболел? Хрипишь… – Голос её был каким-то грустным и усталым.

Я стоял под палящим солнцем и не понимал, что делать и что говорить. Всё, что я, казалось, ещё минуту назад понял об этом мире, в очередной раз перевернулось с ног на голову! Ещё минуту назад я хотел и даже планировал послать звонившую женщину ко всем чертям и стереть её номер из списка контактов, а теперь готов был бежать к ней, чтобы обнять, прижаться и расцеловать.

– Пустяки, мам, простыл немного. Ты как? Будто расстроена чем-то.

– Нет, Коленька. Всё хорошо. Соскучилась просто, вот и звоню. Ты не сердись только, пожалуйста. Сама не пойму, что это со мной. Старею, наверное. Время пришло, вот и распустила нюни.

Я слушал её и ушам своим не верил. Как так?

– Что значит «время пришло»? Ма! Ты где сейчас?

– Да где мне быть-то? Где и всегда.

– Дома, что ли?

– Вот ещё! – удивилась мама и хихикнула. – Ты этот концлагерь, конечно, можешь считать моим домом, но я, наверное, никогда к нему не привыкну.

– Да не юли ты! – не выдержал я, искренне испугавшись, что в таком безумном мире стариков и впрямь могут в концлагеря отправлять. – Какой ещё концлагерь? Где ты? Я сейчас приеду!

– Николай, ты меня пугаешь. Ты точно здоров?

На этот раз голос мамы прозвучал совсем иначе.

Появились знакомые металлические нотки, присущие всем «местным».

– Мам, мне нужно с тобой поговорить. Хочу к тебе приехать. Просто назови адрес. Я тебя очень прошу.

– Да что ж такое-то? Гагарина, 101. Позвони, когда подъедешь!

Мама положила трубку. Я принялся озираться по сторонам в поисках такси, на ходу вспоминая, что именно находится на проспекте Гагарина, 101. Я определённо бывал там раньше. И даже помнил, что ездил туда по работе. Вот только никак не мог вспомнить, для чего именно. Всю дорогу рылся в памяти, пытаясь выудить из неё хоть что-то вразумительное, но безрезультатно. Таксист в ответ на мои расспросы пожал плечами, поспешил заверить, что для того, чтобы довезти пассажира до нужного адреса, ему не обязательно знать, что именно там находится, и сделал радио погромче, давая понять, что разговор окончен.

Только когда такси подъехало к широким каменным ступеням, ведущим на не менее широкое крыльцо с колоннадой, я вспомнил, но от этого легче не стало.

Два года назад, летом две тысячи шестого, я проводил переговоры с руководством этого заведения на предмет заключения договора о реализации зарплатного проекта для их сотрудников. Это был муниципальный реабилитационный центр для детей-инвалидов. Вот только не понятно, при чём здесь мама? Она всю жизнь отработала учителем русского языка в школе, но уже пять лет была на пенсии. Проблемы с сердцем не позволяли работать. То есть рассчитывать на то, что мама устроилась на работу в реабилитационный центр – не вариант. Тогда что?

Снова вопросы. С каждой минутой их становилось всё больше. Они слипались между собой, комкались, переплетались, превращаясь в тяжёлый ком, и давили невыносимым бременем. Мне показалось, что рано или поздно от этого груза я сойду с ума. Попытки разобраться во всём сразу приводили к тому, что недопонимание усугублялось, принося всё новые загадки. Я устал от загадок. Устал от постоянного откровенного хаоса. И если бы не Юлька, я наверняка уже сдался бы.


Глава 19. Камера

Рассчитавшись с таксистом, поднялся на крыльцо. У входа висела табличка, на которой вместо ожидаемого названия знакомого мне заведения было написано: «Министерство социальной политики, Абилитационный хоспис-центр паллиативной медицины, г. Харьков».

Что значит «паллиативная медицина»? Что значит «хоспис»? Я никогда не слыхал о подобном заведении и даже понятия не имел, чем они занимаются, не говоря уже о том, что здесь делает моя мама. Но судя по слову «хоспис», фигурирующему в названии, ничего хорошего ждать не приходилось. В моём, нормальном, мире хосписы оказывали поддержку смертельно больным пациентам. Их основной задачей было облегчение страданий от неизлечимых болезней, ведущих к неизбежному концу.

Я вошёл. В холле никого не было, за исключением пожилого охранника в очках в роговой оправе, читающего газету в небольшой кабинке, застеклённой со всех сторон. Проход в коридоры и на лестничную клетку перегорожен хромированным турникетом, сразу за которым имелась металлическая рамка, напоминающая металлодетектор. Такими оборудуют терминалы в аэропортах. Мои шаги эхом отражались от бетонных стен, многократно усиливаясь, но мужчина за стеклом не подал вида, что вообще меня замечает.

Подойдя поближе, я поздоровался. Охранник, не меняя позы, поднял глаза и посмотрел поверх толстых линз. Назвать этот взгляд приветливым было сложно. Я кивнул.

– Слушаю вас, – рявкнул мужчина.

Его голос, доносящийся из прозрачной коробки, звучал глухо.

– Скажите, как мне увидеть Семёнову Валентину Андреевну?

Охранник ещё какое-то время испытывающе пялился на меня, затем нехотя отложил в сторону газету и взял со стола толстый журнал в потёртой картонной обложке. Снова зыркнул из-под очков, послюнявил палец и принялся листать, громко переворачивая пожелтевшие страницы, исписанные ровным, но неразборчивым почерком. Каждый лист изучался медленно, будто нарочно. Он проводил сверху вниз пальцем, снова его слюнявил и принимался за следующую страницу. Я не выдержал.

– Скажите, а она здесь работает или…

Охранник оторвался от своего монотонного занятия и в очередной раз уставился на меня немигающим взглядом из-под очков.

– Кто?

– Семёнова Валентина Андреевна, – раздражённо повторил я очевидное.

– Нет, – сказал тот и продолжил листать.

– А что тогда?

На этот раз мужик снял очки и презрительно искривил рот.

– Что-то я не понял. А ты кто вообще?

От такого неприкрытого хамства я оторопел. Даже вначале хотел ответить ему в подобном тоне, но решил, что нарываться на скандал просто бессмысленно и, проглотив дерзость, сказал:

– Я её сын, и мне срочно нужно её увидеть. Она ваша пациентка?

Мужик ещё ненадолго задержал на мне взгляд, вернул очки на нос и буркнул:

– Клиентка.

В чём разница между этими двумя понятиями выяснять не хотелось. Да и надобности особой не было. Вполне хватало того, что мама находится здесь не в качестве медперсонала. Хотя я и без того догадывался, что человек, всю жизнь проработавший преподавателем русского языка в средней школе, вряд ли будет работать в подобном заведении. Тем более на старости лет, да ещё и с больным сердцем.

– Год рождения, – потребовал охранник.

Я его вполне расслышал и понял правильно, но зачем-то задал глупый вопрос:

– Мой или её?

– Её!

– Тридцать четвёртый.

– Коридор налево, по лестнице на третий этаж. Лифт не работает. Когда поднимешься, позвонишь в звонок. При выходе предъявишь пропуск. Его выписывает дежурный надзиратель. Проносить на территорию хосписа продукты, колющие, режущие предметы и лекарства – запрещено. Ключи можешь оставить мне, при выходе верну.

Я передал ему связку ключей от квартиры.

– Паспорт, – потребовал мужик.

– Господи! Да паспорт-то вам зачем?! Я что, на режимный объект прохожу? С каких пор в больнице паспорта требовать начали?! – не выдержал я, начав повышать голос.

– Это не больница. Без удостоверения личности вход на территорию хосписа запрещён.

– Бред какой-то! – возмутился я и принялся рыться в карманах, заведомо зная, что никакого паспорта там нет. Вместо документа извлёк пару кредитных карт, на одной из которых, с тыльной стороны, имелось моё фото, а на лицевой – имя с фамилией. Я протянул карточку охраннику, затем, немного поразмыслив, вытащил из кармана сотенную купюру и приложил к импровизированному «документу». Тот недовольно хмыкнул, ещё раз посмотрел на меня, но от предложения отказываться не стал. Взял деньги, даже не взглянув на карту, нажал на какую-то кнопку, и турникет щёлкнул замком.

– Посещение строго до семнадцати, – на этот раз в тоне его голоса я не заметил хамских нот. Скорее, теперь он просто констатировал факт, не более того. Интересно, сообщил бы он мне столь «ценную» информацию, если бы у меня с собой оказался паспорт и мне не пришлось бы давать ему денег? Почему-то кажется, что нет. Но это всего лишь догадка, не более того.

Я поднялся на третий этаж. Проход в отделение перегораживала обитая жестью массивная дверь с крупным смотровым глазком. Подойдя вплотную, попытался заглянуть в него, но вовремя успел заметить идущую с противоположной стороны женщину в белом халате. Едва я успел сделать шаг назад, как щёлкнул дверной замок и дверь открылась.

Она явно не ожидала здесь кого-то встретить и даже слегка испугалась. Я приветливо улыбнулся и поздоровался, отчего дама в халате нахмурилась.

– Вы что-то хотели?

– Я ищу свою мать. Семёнову. На охране сказали…

– Да, да… Я вас помню. Девятая камера. Её два месяца назад туда перевели, – сообщила женщина и жестом пригласила пройти.

Я опешил.

– Какая камера?

– Девятая, – будничным тоном повторила женщина.

– Нет… Я имею в виду, что значит камера?

– Это должно что-то значить? – удивилась та.

– Постойте… Она что, заперта?

– А вы хотели бы, чтобы она была не заперта? – Интонация, с которой был задан вопрос, по умолчанию делала его риторическим.

– Зачем?

По всему было ясно: в её глазах я выглядел идиотом. Она смерила меня удивлённым взглядом и сказала:

– Послушайте, если у вас есть претензии к условиям содержания, можете изложить их в письменном виде. Обсуждать ваше недовольство в подобном тоне я не намерена. Мне и без вас с этой Семёновой проблем хватает. Между прочим, ни у одного клиента, кроме неё, нет мобильного телефона. И я вам об этом уже не раз говорила. Это грубое нарушение правил содержания смертников.

– Каких смертников? – выдохнул я и почувствовал, как кровь отходит от лица.

– Николай… Забыла ваше отчество… У меня нет времени на пустые беседы. Либо проходите в камеру, либо прошу на выход. Мне некогда, поймите. У меня планёрка. – Она заметила мою реакцию и замерла: – Николай? Вы в порядке? Вы понимаете, что я говорю? Эй!

Нет. Я не понимал. Впрочем, это уже превратилось в привычку. Здесь много чего было непонятно. А если поразмыслить, то можно даже сказать – непостижимо и страшно. Сколько ни старался, я никак не мог понять, ради чего эти люди живут? Что ими движет? Чему они радуются и радуются ли вообще? Для чего рожают детей? Мне было непонятно, как может сын допустить, чтобы его мать оказалась запертой в какой-то жуткой камере смертников? И после этого мать звонит этому сыну и с болью в голосе интересуется, не заболел ли он! Я не понимал!

Женщина в белом халате решительным шагом двинулась вдоль коридора, по обеим сторонам которого через равные промежутки серели неокрашенным металлом стальные двери с квадратными окошками, как в тюрьме. Я проследовал за ней и через десяток метров остановился у двери, обозначенной цифрой «9».

Надзирательница вытащила из кармана халата массивную связку пронумерованных ключей и, отыскав нужный, отперла замок камеры. Толкнула дверь, и та с гулким скрежетом распахнулась.

Мама сидела на деревянном табурете у зарешечённого окна и смотрела на меня. Ладони были сложены «лодочкой» и покоились на коленях. Она была одета в серую хлопчатобумажную пижаму и обута в такие же серые тапки-шлёпанцы. Седые волосы стянуты на затылке резинкой и закручены в аккуратную гульку.

– Здравствуй, Коленька, – прошептала она и поднесла ладонь к левой груди. – А я всё звонка твоего жду.


Глава 20. Мама

Не говоря ни слова, вошёл внутрь. За спиной дважды лязгнуло. Вначале дверь, затем засов замка. В камере было душно и пахло мочой. Мама заёрзала на табурете и торопливо поправила примитивную причёску. Это движение выдало в ней смущение.

Я стоял у входа и не мог понять, какое из разрывающих меня чувств сильнее: чувство жалости к близкому родному человеку или чувство стыда? И хотя я изо всех сил убеждал себя и свою совесть в непричастности к происходящему, какой-то иррациональный огонь продолжал безжалостно пожирать изнутри. Это не я запер собственную мать в камере смертников. Не я больше двух месяцев не проведывал её здесь. Не я обозвал в телефонной книге её номер сухим словом «мать». Это был не я! Но от стыда теперь почему-то приходилось сгорать именно мне.

– Здравствуй, мам, – стараясь держаться, прошептал я, но глаза всё равно стали мокрыми.

Она заметила это, и её подбородок задрожал. Морщины на лице стали глубже и на сильно постаревшем лице появились слёзы. Мама протянула ко мне руки и резко выдохнула, готовая вот-вот сорваться на рыдания. Я подошёл, присел рядом, обнял и положил голову ей на колени. Она бережно гладила меня дрожащими руками по волосам, по плечам, спине и беззвучно плакала, выдавая слёзы едва заметными немыми вздрагиваниями. Да я и сам теперь не представлял, как остановиться. И если бы в этот момент распахнулась дверь камеры и вошла надзирательница, меня наверняка упекли бы в спецзаведение для эмоционально неуравновешенных граждан, с которым ещё предстояло столкнуться в ближайшем будущем. Сейчас же я не подозревал, какую жуткую «опасность» несу обществу, выражая неподдельные эмоции в отношении собственной матери, и просто сидел рядом с ней, жадно впитывая нежные прикосновения, знакомые с детства.

Я понятия не имел, с чего начинать разговор. Она тоже молчала. Мне хотелось ответов, и по дороге сюда я даже не сомневался, о чём буду спрашивать. Строил планы, в какой последовательности буду задавать вопросы. Но теперь, увидев, что на самом деле происходит, все эти вопросы показались мелкими, ничтожными и от того – постыдными.

Я поднял голову, посмотрел на заплаканное, уставшее лицо и сказал:

– Я тебя отсюда вытащу.

Она печально улыбнулась и провела большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу.

– Бедный мой мальчик, – прошептала она. – Как же ты теперь будешь жить с такой тяжёлой ношей? Что же ты так рано постарел?

Мне совсем не хотелось продолжать искать ответы на вопросы об устройстве этого мира, но они сами выплывали из моих собственных выводов. Мама считает, что мои эмоции вызваны преждевременным старением, а значит, пожилые люди каким-то образом обретают утерянную в далёком детстве душу. Иначе чем ещё объяснить материнскую любовь, которой было пропитано сейчас всё окружающее пространство? Я её чувствовал так отчётливо, что она казалась чем-то осязаемым, даже материальным. Достаточно протянуть ладонь – и можно кожей ощутить тепло и заботу, исходящие от мамы.

Справившись с первой эмоциональной волной, я всё же собрался и решил не терять времени.

– Мам, я хочу с тобой поговорить. Но ты должна пообещать мне, что об этом разговоре никто больше не узнает. Хорошо?

Она улыбнулась. На этот раз без печали в глазах. Кивнула.

– Ты уже, наверное, поняла, что я не такой, каким был раньше. Но это не совсем так. Объяснять долго, поэтому ты просто поверь, ладно?

– Я знаю, сыночек. Знаю, дорогой. Не обязательно рассказывать, – поспешила заверить мама, но я перебил её:

– Возможно, некоторые вопросы покажутся тебе странными. Но я хочу, чтобы ты мне поверила и не удивлялась некоторым вещам. Хорошо? И ещё попрошу тебя отвечать так, будто я… не знаю… пришелец с другой планеты! И понятия не имею о том, что творится на Земле.

Она сделала серьёзное лицо, стёрла остатки улыбки, вздохнула и снова кивнула, давая понять, что она вся – внимание. Я тоже вздохнул, стараясь правильно подобрать слова для первого вопроса.

– Мам, как ты сюда попала?

Несмотря на мои подготовительные речи, мама удивилась и растерянно вскинула брови, но вспомнила об обещании.

– Угу… – Она опять сделалась серьёзной и, поёрзав на табурете, сказала: – Меня сюда отправил ты.

– Зачем?

– Умирать. – Она развела руки в стороны и чуть повела плечами.

– Но зачем?

– Прости, сынок, я стараюсь отвечать, как ты просил, но я не понимаю. Я старая. Ты спрашиваешь об очевидном… Я не хочу обидеть, но это выглядит как издёвка.

– Мама, дорогая, поверь, это не издёвка. Так надо. Ты многого не понимаешь и не знаешь. Я сейчас не готов всё объяснить, но обещаю – когда-нибудь обязательно расскажу. А чтобы тебе было проще понять, представь, что я частично потерял память, после чего стал чувствовать. Ну, ты понимаешь… Это не совсем так, но очень похоже.

Она ещё раз кивнула.

– А сейчас, пожалуйста, помоги мне!

– Хорошо, Коленька. Я постараюсь.

– Так зачем я тебя сюда упрятал?

Она пожала плечами.

– Моя жизнь заканчивается. Я не приношу пользы ни тебе, ни твоей семье. Я обуза и прекрасно это понимаю. К тому же маразматичка. Хотя, ты вот тоже…

– Ну, допустим. Но почему я не устроил тебя в «Дом престарелых»? Почему в хоспис?

– Я не знаю. Возможно, потому, что «Дома престарелых» созданы для здоровых людей.

– А ты больна?

– Конечно. – Она вновь улыбнулась, умиляясь моей наивности. – Больна и опасна для общества.

– Но чем? Как ты вообще можешь быть опасна?

– Не знаю точно. Маразмом, наверное.

– И в чём он выражается?

– В нерациональном поведении. Ты же сам видишь. Если бы я была здорова, разве я позвонила бы сегодня только для того, чтобы услышать твой голос? Самое ужасное в этой болезни то, что она управляет тобой. Подчиняет себе твою волю. И ты просто не в силах ей сопротивляться. Даже наоборот, стремишься потакать ей во всём, вопреки здравому смыслу. Понимаешь, что поступаешь нелогично, но всё равно стремишься сделать то, чего делать не стоит. Вот ты спрашиваешь меня, зачем я здесь? Зачем сижу под замком? Но ты ведь прекрасно понимаешь, что в таком состоянии я способна на самые безрассудные поступки. Мало того, я открыто заявляю, что хочу, к примеру, воспитать Юленьку так, чтобы она сохранила способность чувствовать то, что может чувствовать сейчас. Я прекрасно понимаю, что обреку её тем самым на страдания, но отчего-то уверена, что ей никак нельзя терять свои врождённые способности. Я плохо помню собственное детство, но то, что удалось сохранить в памяти, очень похоже на моё нынешнее состояние. И оно настолько же прекрасно, насколько и ужасно. Не зря ведь говорят, что старики, впадая в маразм, снова становятся детьми. Приходится переживать нечто очень похожее на детские ощущения, когда, к примеру, хотелось без причины целовать маму. Или играть с котёнком. Или бескорыстно помогать бабушке мыть посуду. Или испытывать жалость к умирающему от неизлечимой болезни соседскому мальчику. Примеров масса! Эти чувства я переживаю и сейчас. Возможно, со стороны это выглядит глупо и бессмысленно, но я ничего не могу с собой поделать. – Мама вздохнула. – А ещё это тяжело.

– Но с чего ты вообще взяла, что твоё состояние – это болезнь?

– Так говорят врачи. Да я и сама понимаю, что это не нормально, но не могу с собой ничего поделать. Будто против своей воли тебе звоню. Да какая, впрочем, теперь уже воля… – махнула она рукой.

– А если они ошибаются? Врачи. Что, если это никакая не болезнь? Если всё совсем наоборот? Что, если это они все больны?

Мама грустно засмеялась.

– Все психи именно так и считают, сынок. На то они и психи. Но даже если врачи и ошибаются, от этого симптомы не становятся легче. Я страдаю. Понимаешь? Вижу, что понимаешь. Знаешь, о чём я говорю. Это ужасное состояние. И у меня сердце кровью обливается, когда вижу, что ты тоже столкнулся с той же бедой. Да ещё и в таком раннем возрасте. Наверное, это наследственное. Я уж и не знаю… – Она опять вздохнула и отчего-то поморщилась.

– А как ты поняла про меня?

– Иначе ты меня не слушал бы. Да и вообще вряд ли приехал бы сюда. Даже по голосу было слышно, когда звонила тебе. Пока ты добирался, я только и делала, что убеждала себя в том, что ошиблась. А как увидела, поняла: не ошиблась. У тебя на лице всё написано. – Она охнула, глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

Я прекрасно знал, что так бывает, когда у неё начинает болеть сердце. Уговорил прилечь и помог поудобнее устроиться на койке, больше похожей на тюремные нары, чем на кровать.

– Как мне вытащить тебя отсюда?

– Ох, не нужно, Коленька. Тебе сейчас о своём здоровье надо думать. Я уже старая, своё отжила. Буду вам обузой, да к тому же опасной обузой. Мария, опять же, не одобрит. Устраивайте свою жизнь, растите Юленьку. А мне недолго мучиться осталось. Здесь таких, как я, контролируют. Таблетки специальные дают, чтобы моторчик поскорее износился. Глядишь, через месяц-другой и решится всё.

– Ты меня слышишь? Мы сегодня едем домой! Обещаю!

Она снова вздохнула и промолчала.

Но всё оказалось гораздо сложнее, чем я себе представлял, когда давал маме обещание. Трудности начались со скандала, который пришлось устроить надзирательнице, чтобы та помогла попасть на приём к главному врачу. Им оказался интеллигентного вида старичок. Невысокого роста в элегантных очках с позолоченной оправой. Его седые, но всё ещё густые вьющиеся волосы были уложены в безупречную причёску. На рабочем столе, как, впрочем, и во всей обстановке кабинета, царил идеальный порядок. Когда я вошёл, главврач неспешно подписывал какие-то документы и даже не взглянул в мою сторону.


Глава 21. Главврач

Я не стал дожидаться, когда старичок удостоит меня вниманием и, пройдя через просторный кабинет, сел в удобное кресло у стола. Врач продолжал подписывать бумажку за бумажкой и старательно делал вид, что не замечает меня. Когда последний документ был подписан, он аккуратно сгрёб их в одну стопку, уложил в папку и вдавил кнопку на краю широкого стола. Вошла секретарша, которая, увидев меня, на мгновение замерла. Она не рассчитывала встретить здесь посетителя, потому что не видела, как я прошёл в кабинет. Видимо, отлучалась куда-то из приёмной. Девушка забрала папку и ретировалась хорошо поставленной походкой подиумной модели.

Повисла тишина. Старик сидел в глубоком кожаном кресле, вертя в руках дорогую шариковую ручку, которой только что подписывал бумаги, и с наигранным вниманием смотрел в окно. Затем, словно опомнившись, развернулся в мою сторону и, упёршись локтями в стол красного дерева, сказал:

– А вы решительно настроены. – Он расплылся в приветливой улыбке. – Мне это нравится.

– Меня зовут Николай Семёнов, – начал я, но врач перебил:

– Простите, а по батюшке как?

– Николай Евгеньевич. В вашей… – Я хотел сказать «больнице», но в последний момент решил, что данное слово не совсем подходит, и исправился: – В вашем заведении содержится моя мать, Семёнова Валентина Андреевна. Я хочу забрать её домой. Какова процедура выписки и что для этого требуется?

– Валентина Андреевна… – задумчиво протянул главврач, щуря глаза и снова глядя в окно. – Да-да… Кажется, я понял, о ком вы говорите. Учительница! Занятный пациент, признаюсь. Весьма своеобразная личность. Я бы даже сказал, экстравагантная. Вы так не считаете, Николай Евгеньевич?

– Думаю, это не имеет отношения к сути вопроса, – стараясь сохранять хладнокровие, ответил я. – Какова процедура и что нужно подписать?

– А я не ошибся. Вы и в самом деле настроены решительно. – Он одобрительно кивнул, выпирая вперёд острый, гладко выбритый подбородок. – Весьма похвально, Николай Евгеньевич, весьма похвально. Тогда позвольте уточнить: то есть вы хотите прекратить изоляцию своей матери и готовы взять на себя ответственность за возможные, я бы даже сказал, весьма вероятные последствия освобождения психически неуравновешенного пациента. Верно?

– Верно.

– Хорошо.

Он снова нажал на кнопку вызова, и на пороге кабинета тут же возникла эффектная фигура секретарши:

– Слушаю, Карл Генрихович.

– Наталья, подготовьте документы на освобождение Семёновой… – Он нахмурился и вопросительно посмотрел на меня.

– Валентины Андреевны.

– Семёновой Валентины Андреевны. И сделайте копию паспорта Николая Евгеньевича.

Девушка той же идеальной походкой подплыла ко мне и застыла в ожидании. Я растерянно уставился на неё, а затем на главврача.

– Это необходимо для оформления документов, – заверил меня Карл Генрихович и для убедительности кивнул.

– Я не брал с собой паспорт. Если это не принципиально, я могу подвезти его позже.

– Позвольте, молодой человек, но как же вы тогда попали на территорию хосписа?

– Думаю, вам лучше задать этот вопрос вашему охраннику, – не без удовольствия ответил я, предвкушая, какой нагоняй теперь получит надменный охранник.

Неприкрытая подлость, конечно, с моей стороны, но уж слишком велик был соблазн… Да и усталости от бесконечного хамства накопилось столько, что не воспользоваться возможностью отомстить чужими руками я просто не смог.

Главврач хмыкнул, задумчиво постучал шариковой ручкой о ежедневник, сделал в нём короткую запись, улыбнулся и обратился к секретарше:

– Подготовьте документы.

– Но, Карл Генрихович… – Девушка округлила глаза, надула губы и посмотрела на меня так, словно я был с ног до головы покрыт лишаём, а её шеф этого не замечал.

– Готовьте, я сказал! – отчеканил тот, на миг превратив своё лицо в каменную маску, а затем снова переключился на меня, и маска вмиг исчезла: – Вы желаете кофе или чай?

– Нет, – сказал я, чуть не добавив «благодарю», но вовремя вспомнил, что это может выдать во мне «психическое расстройство».

Врач кивнул секретарше, и та в полном недоумении вышла из кабинета. Снова стало тихо. Карл Генрихович встал, сложил ухоженные руки за спину, подошёл к окну и посмотрел вниз на проспект.

– Николай Евгеньевич, – он выдержал небольшую паузу, – позвольте задать вам деликатный вопрос.

– Пожалуйста, – разрешил я и тут же мысленно выругал себя за неудачно подобранное слово.

Врач бросил на меня мимолётный взгляд, но я успел заметить в нём удивление в сочетании с неподдельным интересом. Профессиональным интересом. Я в очередной раз мысленно ругнулся. Кулаки непроизвольно сжались, и костяшки пальцев предательски хрустнули. Тот сделал вид, что не заметил моего напряжения, продолжая разглядывать отстранённым взглядом суету городского проспекта.

– У вас есть дети?

– Да. Дочь.

– Прекрасно. Сколько ей?

– Шесть.

– Очень хорошо. Как она себя чувствует?

– То есть? – не понял я.

– Я имею в виду психическую составляющую её здоровья. Спрашиваю, так сказать, исключительно из профессионального любопытства.

– Она вполне здоровый ребёнок. Не понимаю, какое отношение имеет дочь к сути моего визита.

– Простите, я предупреждал, что вопрос будет деликатным. – Карл Генрихович изобразил виноватую улыбку. – Вы можете не отвечать, если хотите.

Я промолчал. Он понимающе кивнул и вернулся в кресло.

– А ваша мама… Я могу её так называть? – Голос приобрёл мягкие, бархатистые, даже несколько приторные оттенки.

Я снова не стал отвечать, на этот раз посчитав вопрос риторическим, и Карл Генрихович, видимо, принял моё молчание за согласие.

– Хорошо, – продолжил он. – Так вот. Ваша мама когда-нибудь говорила о том, что любит внучку?

– Карл Генрихович, при всём уважении, я не хотел бы обсуждать интимные вопросы своей семьи с малознакомым человеком, пусть и с психиатром. И вообще, у меня складывается впечатление, будто я присутствую не в кабинете медицинского учреждения, а на допросе в милиции. Поэтому, думаю, будет вполне разумно, если мы с вами как можно скорее уладим все необходимые формальности и закончим наше общение. К тому же у меня очень мало времени. Если для ускорения процесса от меня что-нибудь требуется, я готов пойти навстречу.


Глава 22. Дипломатия

По всему было видно, что главврач тянет время, хотя и довольно быстро распорядился подготовить документы для выписки. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что ни один чиновник в нашей стране, будь то медик или депутат (да хоть воспитатель в детском саду!), не станет выполнять своих обязанностей с энтузиазмом без должной мотивации. И не имеет значения, в какой реальности ты при этом находишься. Взятки берут везде. За годы работы в банке я провёл слишком много переговоров с руководителями бюджетных структур, чтобы этого не знать. Все договоры, все государственные тендеры, независимо от сути сделки, всегда заключались и выигрывались на условиях обратного личного вознаграждения подписанта. Если говорить проще – на откатах. А если ещё проще – на взятках.

Все переговоры с бюджетниками, как правило, велись по одному и тому же сценарию: выражение «безграничного уважения» с обеих сторон переговорного процесса, освещение предложения потенциальному клиенту, выслушивание нытья чиновника по поводу скудности бюджета подведомственной структуры, расшатывание ставок, закрепление предварительной договорённости рукопожатием и совместное распитие спиртного для полировки взаимовыгодной сделки. Главенствующую позицию во всей этой нехитрой схеме всегда занимал один-единственный пункт: «расшатывание ставок». То есть то, что откаты будут, даже не обсуждалось. Это был очевидный факт, состоявшийся ещё до начала выражения «безграничного уважения». Обсуждению подлежал только их размер. Ты переступаешь порог кабинета, и его временный владелец уже прикидывает, сколько он может с тебя поиметь. А уж твоя задача – нащупать ту самую планку, опустившись ниже которой можно не довести переговоры до последнего пункта, а значит, упустить потенциального клиента.

Схема работала безотказно. Я применял её десятки, если не сотни раз, доведя искусство ведения переговоров до совершенства. Все чиновники вели диалог в одних и тех же рамках, испытывая твёрдую уверенность, что они ведущие, а не ведомые в переговорном процессе. Я же всегда делал вид, что так оно и есть.

Делая предложение Карлу Генриховичу, я даже предположить не мог, что он отреагирует на него как-то иначе. Нет, я не самоуверенный сноб и прекрасно понимаю, что любой, даже самый талантливый переговорщик, способен ошибаться. Здесь же, скорее, свою коварную роль сыграла сама многолетняя безотказная схема, доведённая до автоматизма. Именно этот автоматизм внушал уверенное спокойствие, притупившее бдительность.

В случае с этим человеком безотказная схема впервые дала сбой. Я в первый раз почувствовал себя ведомым и, признаюсь, начал слегка паниковать.

– Позвольте, Николай Евгеньевич, я вас немного поправлю. – Он продолжал говорить всё тем же бархатным глубоким баритоном, от которого создавалось неприятное ощущение, будто тебе хотят залезть поглубже в душу. – Я ни в коем случае не веду допросов и, тем более, не выведываю интимные подробности вашей жизни. Мне они попросту ни к чему. К тому же для этого существуют специальные государственные органы, с которыми вам ещё предстоит общение, если вы и в самом деле намерены взять на себя ответственность за содержание психически неуравновешенного родственника. Хочу, чтобы вы поняли, что наша беседа важна, в первую очередь, именно для вас. Для вас, вашей дочери и, конечно, для самой… мамы. – Последнее слово он произнёс намеренно мягко, протяжно. Словно пропел. И улыбнулся. Улыбка соответствовала тембру голоса. Такая же масляная и заискивающая. – Николай Евгеньевич, – теперь его лицо сделалось грустным, – ваша мама больна. И вы это знаете. А самое ужасное в её состоянии то, что она не способна себя контролировать. Психические расстройства тем и отличаются от насморка, что человек не отдаёт отчёта собственным действиям и способен нанести колоссальнейший вред окружающим, сам того не осознавая. Вы говорите, что у вас юная дочь. Думаю, не нужно лишний раз напоминать, что вы, как отец, несёте полную ответственность за её жизнь и здоровье. В том числе и за весь известный процесс взросления, который в современной психиатрии классифицируется не иначе, как процесс обструкции повышенной сензитивности. Иными словами, родители несут ответственность за благополучное становление психической составляющей взрослеющей личности, которая у всех детей имеет врождённое увечье – повышенную эмоциональность. Безусловно, неприятная особенность имеет и положительную сторону. Благодаря этой рудиментарной аномалии дети, ввиду своей беспомощности, находят некоторый эмоциональный отклик у своей главной кормилицы – матери. Но на этом функциональный потенциал рудимента исчерпывается. Он превращается в опасный зародыш более масштабного психического расстройства. Науке известно достаточное количество случаев, когда ребёнок под влиянием внешних факторов либо под влиянием психически нездоровых взрослых так и не преодолевал опасный барьер. Такие люди на всю жизнь остаются калеками. Иногда, конечно, помогают некоторые радикальные методы лечения, но это скорее исключение, нежели правило. Подчас некоторые родители воспринимают эту особенность детской психики как некую недостойную внимания мелочь и подвергают тем самым собственных детей, а значит, и себя необдуманным рискам. И риски эти настолько же велики, насколько и коварны! Вы только представьте, во что может превратиться ваша собственная жизнь, если психически нездоровая женщина, вступив в полноценный эмоциональный контакт с вашей дочерью, затормозит процесс обструкции! Под влиянием нестабильной эмоциональности бабушки ребёнок с высокой долей вероятности рискует оказаться инвалидом! Вы будете обречены остаться в старости без опеки! Мало того, вам самому придётся опекать больную дочь всю жизнь! Всю! Жизнь! Вы уж простите за прямоту, но иных слов я подобрать не могу! Понятия не имею, что заставило вас обратиться к нам с такой просьбой, но я прошу вас сто раз подумать, прежде чем вы примете окончательное решение. Если дело в стоимости наших услуг, то могу вас заверить, что тарифная сетка хосписа весьма гибка, и мы могли бы подобрать для вас более приемлемые финансовые условия. Так сказать, бюджетный вариант. К примеру, вашу мать могут содержать не в отдельной камере, а в общей. Или урезать рацион питания. Это тоже возможно. Если же хотите и вовсе сбросить с себя бремя материального содержания больной родственницы, то для таких клиентов у нас есть и более радикальные способы содержания. Например…

– Хватит! – рявкнул я, не выдержав нескончаемого потока вселенской чуши. – Я уже всё обдумал и принял окончательное решение. Все риски, о которых вы говорите, осознаю в полной мере. И, если это хоть как-то повлияет на скорость оформления выписки, могу вас заверить, что никаких контактов с внучкой у неё не будет. Ещё есть вопросы?

– Ну что вы, что вы, – замахал холёными руками медик, – не стоит меня ни в чём заверять. Я же уже говорил, что подобные заверения потребуются в другой структуре. Не в нашей, так точно. Моя задача – донести до вас степень рисков, с которыми вам непременно придётся столкнуться, а уж взваливать на себя бремя… Ну что ж… Вы имеете на это полное право.

В дверь постучали, и в кабинет вошла секретарша. Она положила на стол какие-то бланки, поинтересовалась у Карла Генриховича, чем она ещё может быть полезна и, получив «вольную», ушла. Врач пробежался взглядом по бумагам и протянул их мне.

– Вот. Возьмите документы, поезжайте с ними домой, внимательно ознакомьтесь, впишите свои паспортные данные, посоветуйтесь с супругой и совместно сто раз всё обдумайте. Если после этого вы всё ещё не измените своих намерений, возвращайтесь с паспортом, и мы выпишем вам направление в милицию.

– Какое ещё направление? – выдохнул я.

– Вы, вероятно, не внимательно меня слушали, Николай Евгеньевич. Я же уже говорил вам, что процедура освобождения инкурабельных больных в нашем заведении предусматривает обязательную санкцию правоохранительных органов. Поверьте, это делается в целях вашей же безопасности. Несмотря на то что вы будете нести полную ответственность за любые действия подопечной вам родственницы, она будет состоять на учёте в милиции, и при малейших проявлениях угрозы вашей или общественной безопасности органы правопорядка смогут немедленно её ликвидировать.

– Кого ликвидировать? – не успевая переваривать то, что говорит этот, с позволения сказать, доктор, спросил я шёпотом.

– Ну, это уж им, наверное, виднее, голубчик. Ничего, что я вас так называю? – Он как-то странно улыбнулся. – Главное, чтобы нездоровый человек не смог нанести вред окружающим. Государство не может оставаться в стороне, когда безответственные граждане совершают безответственные поступки.

Я сидел с выпученными глазами и тупо смотрел в одну точку. Уже в который раз хотелось очнуться от кошмара. Главврач встал, давая понять, что разговор окончен.

– И на прощание позволю себе небольшую вольность. Буду не прав, если не предупрежу. Ответственность опекун несёт уголовную. Номер статьи вам обязательно озвучат в милиции, я его банально не помню. Просто хочу, чтобы вы об этом подумали до того, как примете окончательное решение. На этом всё. Желаю денег.

Я подумал, что мне послышалось.

– Что, простите?

– Голубчик, вы у меня и так отобрали слишком много времени и, думаю, на сегодня наш разговор окончен. Желаю много денег! – И он указал мне рукой на дверь.

Только тут до меня дошло – это он так со мной прощается! Думаю, если бы мы с ним разговаривали в другой реальности, то эта фраза прозвучала бы, как «всего хорошего» или «удачи». Но здесь пожелание материальных благ, видимо, считалось чуть ли не высшей степенью проявления расположения к собеседнику. «До чего же нелепо звучит!» – подумал я, а вслух сказал:

– Давайте ваше направление прямо сейчас.

Врач разочарованно вздохнул и дал задание секретарше подготовить необходимый документ. Я вышел.

Биться головой о стену, настаивая на том, чтобы маму освободили немедленно, казалось настолько же бесполезной затеей, насколько и опасной. О том, чтобы в очередной раз предложить решить вопрос при помощи денег, я теперь не думал. Скажу больше, уже я понимал, почему Карл Генрихович никак не отреагировал на мои намёки решить вопрос взяткой. Процедура требовала постановки на учёт в милиции, у которой после этого появлялось законное право убийства человека, а значит, я и впрямь недооценил уровень ответственности главврача. Если он и согласится отпустить своего пациента в обход инструкции, то взамен потребует такую сумму, которая вряд ли поместится в карман его халата, не говоря уже о наличии такой суммы в моём кармане. И он это прекрасно понимал.

Я просто не видел другого выхода, кроме как следовать установленному порядку. Это решение, впоследствии, оказалось роковым, и мне пришлось сильно за него поплатиться.

Да что там поплатиться… Если бы я знал, что произойдёт дальше, я попросту не вышел бы из кабинета главврача, пока не добился бы освобождения матери. Причём использовал бы любые законные и незаконные способы влияния. Вплоть до рукоприкладства. Но я не видел будущего, поэтому вышел. Смалодушничал? Не думаю. Скорее, недооценил риск. Что, впрочем, нисколько не умаляет моей вины за то, к чему это решение в итоге привело.


Глава 23. Багрянец

В милицию добирался на метро, но на этот раз не озирался по сторонам и не выискивал несоответствия, которыми был буквально напичкан этот чужой холодный мир, застывший в привычных и даже родных вещах. Я изучал документы, выданные главврачом.

Одним из бланков был акт о расторжении договора, заключённого между хосписом и мной. Копия прилагалась. Этот договор датировался третьим апреля две тысячи восьмого года и предусматривал изоляцию моей матери на неопределённый срок с целью недопущения негативного влияния Объекта (так называли маму в тексте) на Общество. Один из пунктов гласил: «С момента вступления в действие настоящего Договора, Опекун (это я) освобождается от ответственности за возможные неправомерные действия Объекта вплоть до физической смерти Объекта или до момента расторжения настоящего Договора. Данная ответственность возлагается на Хоспис», а другой пункт уточнял: «Хоспис оставляет за собой право провести процедуру эвтаназии в отношении Объекта без разъяснения причин Опекуну».

То есть третьего апреля две тысячи восьмого года я на законных основаниях разрешил убить свою мать в случае, если такая необходимость или даже желание появится у сотрудников хосписа!

Мне стало плохо. Руки тряслись с такой силой, что читать дальше не представлялось возможным. Теперь страх встретиться со своим двойником сменился жгучим желанием, чтобы эта встреча всё-таки состоялась. И я прекрасно знал, что буду делать, когда увижу перед собой собственное лицо.

Странное дело: насколько сильно я удивлялся жалкой увечности населявших этот мир людей, настолько же сильно поражался схожести поведения наделённых властью чиновников и госслужащих с их коллегами в моём мире. Разницы практически не было! Общаясь с представителями органов правопорядка, создавалось стойкое впечатление, будто я никуда и не переносился! А в один забавный момент я и вовсе ощутил неуместную ностальгию, которая, по сути, являлась больше актом мазохизма, нежели чем-то и в самом деле логичным.

В районном отделении меня принял сержант, состоящий на должности участкового инспектора. Я знал его. Точнее, помнил его визит в ноябре две тысячи восьмого. Он приходил ко мне домой вместе со следователем, когда погибли Маша с Юлей. Да только толку от этого знакомства сейчас было мало. Во-первых, я запомнил только его лицо – круглое, с красными щеками. Ничего больше об этом человеке я не способен был тогда переварить. А во-вторых, в этой реальности он меня тоже не знал. Причина банальна – тот роковой ноябрь две тысячи восьмого здесь ещё попросту не наступил.

Видимо, участковый относился к тому типу людей, у которых краснота никогда не сходит со щёк. Я понятия не имею, с чем это связано. С особенностями кожи, или с тем, что человек постоянно находится в возбуждённом состоянии, но пухлые щёки милиционера, сидевшего передо мной в тесном, душном кабинете, пылали багрянцем. Можно было, конечно, предположить, что сказывалась беспощадная июльская жара, от которой не спасал даже крутящийся на полную катушку вентилятор, но я прекрасно помнил, что его лицо имело тот же цвет и во время известного осеннего визита.

Я изнывал от духоты помещения вот уже битый час, но дело, по которому я добровольно явился в милицию, не сдвинулось ни на шаг. Большая стрелка настенных часов, на циферблате которых красовался огромный золотистый трезубец, бездушно отсчитывала драгоценные минуты, которых теперь могло не хватить на то, чтобы вернуться в хоспис и вытащить оттуда маму.

– Товарищ сержант, я же вам говорю, я полностью осознаю меру ответственности и обязуюсь при первой же необходимости уведомить вас о подозрительных действиях со стороны моей матери. У неё своя квартира, причём находится она совсем недалеко от моего дома. Я смогу посещать её ежедневно, контролировать, ухаживать… Вы поймите, я остался без работы, за хоспис платить нечем. Жена даже собаку усыпила, чтобы сократить расходы. У меня малолетняя дочь, она расстроится, когда узнает, что её питомца умертвили, но у нас не оставалось другого выхода. Мы просто вынуждены были так поступить! То же самое касается и моей матери! Если я в ближайшее время не найду работу с достойной зарплатой, то уже в скором времени у семьи не останется средств существования. А на такой риск я идти не готов. Пусть лучше мать живёт у себя дома, если надо, под замком, но заставлять дочь и жену голодать – это будет слишком серьёзным ударом по моему самолюбию.

Услышав последнюю фразу, участковый изменился в лице. Едва заметно, но изменился! Впервые за шестьдесят минут диалога! И изменения эти были отнюдь не негативными. Я вдруг заметил, как его багровое лицо оттаяло! Не было сомнений – он и в самом деле проникся ко мне пониманием.

Самолюбие! Чёрт возьми! Самолюбие – вот что объединяет это общество! Вот что способно хоть в какой-то мере вызвать, если не сочувствие, то хотя бы понимание! Парадоксальное, абсурдное взаимопонимание.

– Семёнов, ты же сам прекрасно понимаешь, что все твои доводы – бред сивого мерина. Ты что, с таким опытом работу себе найти не можешь?

– Да какая сейчас работа у банкиров? Мировой финансовый кризис на дворе! Людей из банков пачками на улицу выбрасывают! Сокращения жуткие. Сейчас безработных банкиров больше, чем китайцев в Пекине.

– Ясно… – Он хотел ещё что-то сказать, но зазвонил телефон. Сержант снял трубку и поднёс к уху: – Алло. Да. Да. Так и есть. Угу. Угу. Всё понял. Принято. Будьте богаты. Угу. Отбой. – Он выдохнул с каким-то облегчением, улыбнулся и вытер со лба пот. – Ладно, Семёнов. Считай, взял ты меня измором. Подпишу твой запрос, но при одном условии: теперь ты в моём кабинете постоянный клиент. Будешь являться на отчёты еженедельно, скажем, по четвергам к восемнадцати ноль-ноль. Неявка без уважительной причины будет квалифицирована как нарушение правопорядка, и меры будут приняты к матери и к тебе, соответственно. Усёк?

– Усёк! – тут же отрапортовал я и мысленно возликовал.

Он сделал росчерк на заветном листе, обнаружил, что шариковая ручка не пишет, ругнулся, принялся искать другую. Нашёл, расписался ею и протянул листок мне.

– И ищи работу! Не думай, что ты её навсегда забираешь. А то мало того, что сам тунеядец, так ещё и мать свою чокнутую ко мне на участок притащишь. Свободен!

Мне в спину будто лом вставили. Замер на месте и даже вдохнуть не смел. Если бы вдохнул, то не смог бы сдержать себя. Перепрыгнул бы через стол и вцепился сержанту в горло. А это значило бы только одно: я проведу невесть сколько времени за решёткой, и даже если меня не убьют, то мама может просто не дождаться моего возвращения. Пришлось прикрыть веки и проглотить оскорбление.

Видимо, моё лицо стало не менее бордовым, чем у участкового, потому что он нахмурил брови и спросил:

– Перегрелся, что ли? Идти можешь?

– Вполне, – сквозь зубы процедил я.

– Ну так иди, чтоб тебя! – выплюнул он и добавил: – Иди, а то передумаю!

Я ушёл, по пути ища оправдания сказанной ментом фразе, но так и не смог подобрать веской причины, чтобы его понять, а тем более простить. Для разрядки мысленно выругавшись, я выскочил из здания отделения.

Попытки поймать такси превратились в настоящую панику. Я, как безумец, размахивал руками перед проезжающими мимо автомобилями с шашечками на крыше. Те, как назло, не останавливались, иногда сигналя кидающемуся под колёса пешеходу. Когда наконец удалось остановить машину, часы уже показывали без пятнадцати пять. Я понятия не имел, в котором часу заканчивается смена главного врача в хосписе и до последнего надеялся, что ещё смогу успеть. Хотя надежда таяла с каждой секундой.

Пришлось заплатить таксисту вперёд и переплатить вдвое, чтобы он ехал быстрее, не обращая внимания на дорожные знаки. Мы заскочили домой за паспортом, и ровно в семнадцать часов я переступил порог хосписа, держа бумажку с резолюцией участкового милиционера перед собой, будто она служила пропуском.

Охранник бросил на меня испепеляющий взгляд и демонстративно заблокировал турникет. Тот лязгнул встроенным электромагнитным замком.

– Да я же уже был здесь сегодня! – возмутился я, для убедительности даже ударив ладонью по стеклу сторожки. – Нужен паспорт? На! Открывай уже! Я спешу очень.

– Да хоть удостоверение прокурора области! – рявкнул охранник. – Ты мне, падла, квартальную премию зарезал! Я тебя, как человека, пропустил. Вошёл, так сказать, в положение. А ты, гнида, тут же побежал начальству стучать! Вот теперь бери свой паспорт, засовывай себе в жопу и иди к хренам собачьим, чтобы я тебя в глаза не видел. Завтра будет сменщик дежурить, вот ему и сношай мозги, а я по поводу тебя вопрос решил окончательно. А будешь угрожать, ментов вызову. Вот им и расскажешь, как ты взятки должностным лицам предлагаешь, чтобы тебя на режимный объект пропустили. Козлина…

Стало ясно, что договариваться с этим человеком – вообще не вариант. По крайней мере, до тех пор, пока он находится в таком возбуждённом состоянии. А ждать, когда его отпустит, у меня не было ни времени, ни настроения. Я толкнул турникет, убедился, что тот заперт, и начал было озираться в поисках возможности проскочить, но услышал шаги, звонким эхом разносящиеся по коридору, ведущему к лестнице. Шаги приближались.

– Николай Евгеньевич! – пропел главврач. – Вы, никак, передумали насчёт мамы? – Он и в этот раз слово «мама» произнёс с какой-то особенной интонацией. Как бы намекая на что-то. Только я никак не хотел понять, что он хочет этими намёками сказать. Ну, не мог я поверить, что он меня так быстро раскусил!

Я лихорадочно перетасовывал в голове более вероятные варианты. Тем временем врач прошёл через турникет и, не останавливаясь, двинулся к выходу.

– Карл Генрихович! – поспешил я за ним. – Я получил разрешение в милиции. Документы подписал. Послушайте, мне обязательно нужно забрать маму… мать сегодня.

Он остановился.

– Я вас прекрасно понимаю, голубчик. Думаю, когда вы узнаете последние новости, поймёте, что всё обстоит гораздо лучше, чем можно было изначально себе представить. Поднимайтесь в отделение и сами во всём убедитесь. А мне пора ехать. Я и так уже в бассейн опаздываю. Суставы, знаете ли… Приходится уделять время водным процедурам. Эх, где моя молодость? Да? То ли дело вы! Наслаждайтесь, голубчик, жизнью без боли, пока старость не подобралась слишком близко.

– Но я смогу её забрать сегодня?

– Я же говорю, всё сможете, Николай Евгеньевич! Всё сможете, и даже больше! Проходите! Поднимайтесь наверх!

Главврач, не прощаясь, развернулся и вышел на улицу. Я же снова подошёл к сторожке, с вызовом посмотрел на охранника и положил ладонь на турникет. Тот раздражённо хмыкнул, но нажал на кнопку замка, позволяя мне пройти. Видимо, ему ещё оставалось что терять помимо квартальной премии, если он не решился ослушаться распоряжения начальства, которое велело пропустить ненавистного посетителя.

На третий этаж я взлетел так быстро, словно в спину дул ураганный ветер. Стальная дверь, которая была запертой во время первого визита, теперь была распахнута настежь. Длинный коридор был пуст и не освещался. Лишь вдалеке, там, где располагалась камера номер «9», был различим рассеянный свет, падающий в темноту коридора прямо из дверного проёма изолятора.

Я почувствовал неприятное волнение. С чего бы это вдруг такая халатность со стороны персонала? Мало того что дверь в отделение открыта нараспашку, так ещё и камера не заперта. Тоже мне «режимный объект»! Так у вас все «психи» разбегутся. Понятное дело, это был мысленный сарказм, не более. Однако если следовать логике здешних карателей, то следовало мыслить именно так. И это настораживало.

Чем ближе я подходил к девятой камере, тем сильнее билось сердце. Впереди послышались шорохи. Подойдя, заглянул в приоткрытую дверь. Мамы внутри не было. Вместо неё у койки возилась какая-то полная невысокая пожилая женщина, одетая в голубой медицинский костюм. Она бесцеремонными движениями упаковывала постельное бельё, стараясь уместить простынь и пододеяльник в застиранную донельзя наволочку.

– Простите, – обратился я к ней, – вы не скажете, где пациентка из этой… из этой камеры?

Тётка недружелюбно, но в то же время без особого интереса посмотрела на меня и продолжила паковать бельё.

– Померла.

– Как померла?

– Молча. Жила себе, жила, да и померла. Сегодняшний, что ли? Не знаешь, как люди мрут?

Я выронил бумаги, которые до этого сжимал так, словно они были самой важной вещью в жизни. Следом за ними сполз на пол и я, хватаясь за стальной косяк двери. Ноги стали ватными и подкосились сами собой.

«Всё обстоит гораздо лучше, чем можно было изначально себе представить», – всплыли в голове слова главврача, который тут же, с задором в голосе сообщил о предстоящих водных процедурах, которые полезны его заржавевшим от времени суставам.

– Как она умерла? – спросил я таким жутким голосом, что сам испугался.

На этот раз тётка отреагировала на вопрос со всей серьёзностью. Мне даже не пришлось угрожать ей или применять силу. Она отложила в сторону тряпки и села на койку, а когда увидела меня на полу, трясущегося и комкающего хрустящие бумажки, то тихим дрожащим голосом выдавила:

– Сердце у неё… Инфаркт.

– Как?! – прорычал я.

– Эвтаназия. Ей укол сделали.

– Зачем?

– А я почём знаю? Есть приказ – мы исполняем. Начальству видней, наверное. А ты кто такой?

Я не ответил. Посмотрел на часы, прикинул, где в местных окрестностях располагаются ближайшие бассейны, встал и быстрым шагом двинулся к выходу. Нужно было успеть застать Карла Генриховича резвящимся в стерильной воде бассейна.


Глава 24. Бассейн

Охранник на выходе попытался меня задержать. Не думаю, что он делал это для того, чтобы обезопасить главврача. Скорее, это была мелкая пакостная месть за унижение, которому я его подверг. Он сидел в своём аквариуме и опять читал газету, старательно делая вид, что не замечает сдержанных просьб открыть замок и выпустить меня наружу. Удар ноги о турникет и звон хромированных труб заставили его сначала подпрыгнуть на месте, а затем и торопливо нажать нужную кнопку. Когда я проходил мимо стеклянной будки, он вжался в её противоположную стенку и проводил меня округлёнными от страха глазами.

Я пробежал пешком четыре с лишним километра, даже не задумываясь о том, что можно было без особых проблем проделать этот путь на общественном транспорте. На самом деле так даже вышло быстрее, но в тот момент я не стремился мыслить рационально. Всю оперативную память в голове занимали слова Карла Генриховича: «Всё обстоит гораздо лучше, чем можно было изначально себе представить…»

Когда я вошёл, а точнее ворвался, в холл бассейна «Арена», вся моя одежда уже была насквозь пропитана потом. Не обращая внимания на возмущения и возгласы, доносившиеся с ресепшн, быстрым шагом прошёл в мужскую раздевалку.

Я успел вовремя. Карл Генрихович стоял у небольшого шкафчика для вещей и натягивал на тощую морщинистую задницу полосатые плавки. Без врачебного халата вся его важность куда-то испарилась, и теперь передо мной стоял немощный сутулый старик, кожа которого была покрыта тёмно-жёлтыми возрастными пятнами. А отсутствие очков в золотистой оправе окончательно превращало психиатра-убийцу в жалкое создание.

Он услышал тяжёлое дыхание за спиной и обернулся. Вопреки ожиданиям, старик не удивился, не испугался и даже не сделал вид, что обеспокоен моим внезапным появлением. Напротив, Карл Генрихович неспешно взял с лавки белые, полупрозрачные трусы, аккуратно сложил их вчетверо и положил на верхнюю полку шкафчика для одежды.

– Вы зря так спешили, голубчик, – тихо, нараспев сказал он. – Я же сказал, что у меня важные водные процедуры. А я никогда их не пропускаю. В моём почтенном возрасте пренебрежение терапией – слишком большая роскошь. Вы умеете плавать?

Я, не говоря ни слова, плотно затворил дверь раздевалки. Карл Генрихович обернулся на другую дверь – ту, что вела в основной зал, из которого доносился плеск воды и трель свистков тренеров.

– Рыпнешься – убью.

– Николай Евгеньевич, – психиатр вздохнул, взял из шкафчика полотенце и собирался выйти.

– Стоять!!! – рявкнул я так, что тот подпрыгнул от неожиданности.

Наконец его лицо изменилось. Уголки рта опустились, и даже некоторые морщины разгладились. Я быстро двинулся в его сторону. Нас разделяло не более пяти метров. Он швырнул в мою сторону полотенце и выскочил в проход. Его голос разливался эхом по коридору. Сначала он просто орал, но когда выбежал в зал с бассейнами, завопил:

– Спасите! Охрана! Вызовите ох…

Последнюю фразу старик не успел закончить. Он поскользнулся на мокром полу, его левая нога подкосилась и взметнулась выше головы, которая, в свою очередь, со звонким треском ударилась об угол бортика бассейна. Карл Генрихович безвольной дряблой массой рухнул на мокрую плитку. Из-под головы стала растекаться вязкая тёмно-красная лужа. Открытые глаза безжизненно уставились в высокий потолок, а шум отдыхающих и плеск воды в бассейне мгновенно стих. Всё это я видел стоя в узком неосвещённом проходе, отделявшем мужскую раздевалку от основного зала. На меня никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к телу кандидата медицинских наук, профессора, психиатра Готлиба Карла Генриховича. Я постоял ещё немного, и, убедившись, что старик не подаёт признаков жизни, покинул здание бассейна.

Маму похоронили на городском кладбище, которое хоть и называлось городским, всё равно находилось за чертой города. Пришлось вытерпеть скандал, учинённый Машей, когда она узнала, что я не намерен сжигать тело матери в крематории, чтобы потом выбросить пепел на свалку. Она не желала слушать ни доводов, ни увещеваний. Моя жена никак не могла взять в толк, для чего тратить лишние деньги из семейного бюджета на организацию похорон на дорогом кладбище, если человек, которого предстояло похоронить, не добился в жизни никаких выдающихся успехов и не имел в итоге армии восторженных поклонников.

Она суетилась на кухне, готовя на скорую руку ужин, и безумолку изобиловала возмущениями:

– Нет, я понимаю, когда создают мемориалы каким-нибудь видным деятелям… Ну, я не знаю. Артистам там… Учёным известным. Медикам, в конце концов!

– Ага. Психиатрам, например! Да? – огрызнулся я, но она конечно же не оценила глубины моего сарказма.

– Да хоть педиатрам! Если этого врача при жизни уважали, если есть люди, которые готовы регулярно носить ему на могилу деньги, и эти деньги станут дополнительным источником пассивного дохода для осиротевшей семьи, то почему нет? Но кто?! Скажи мне, кто будет носить деньги твоей выжившей из ума матери? Да ты сам, я уверена, на следующий же день забудешь, что она вообще когда-то существовала! Она всю жизнь только и делала, что вдалбливала прыщавым подросткам, что «жи» и «ши» пишется через «и»! Или ты думаешь, что её бывшие ученики будут тратить «кровно заработанные» на ритуальные пожертвования?

– Господи, какие ещё деньги? Какие пожертвования? Что ты несёшь, Маша?

– Не включай дурака, Семёнов. Мне сейчас не до твоих цирковых представлений! Тут одно надгробье обойдётся в половину моей зарплаты! А ты, если вдруг забыл, у нас теперь безработный. Но, несмотря на это, тратишь последние деньги из семейного бюджета на заведомо проигрышное мероприятие! И это всё вместо того, чтобы работу найти!

О каких пожертвованиях говорила Мария, я узнал позже. Уже непосредственно на кладбище. Подавляющее большинство могил были оборудованы небольшими урнами с прорезями в боковой стенке. Они играли роль ритуальных копилок, в которые посетители кладбища опускали купюры. Эти урны закрывались на миниатюрные навесные замочки. Но попадались могилы и без ритуальных копилок. Они, как правило, были заросшими и неухоженными.

Что особенно бросилось в глаза, так это полное отсутствие крестов на могилах. Зато на некоторых была рассыпана мелочь различного номинала. Судя по всему, я всё-таки угадал тогда возле храма, из каких монет была сделана цепь священнослужителя. Этот циничный рациональный мир поклонялся культу денег. При таком раскладе Иуда Искариот, продавший Иисуса за тридцать сребреников, вполне мог быть для них основным духовным вдохновителем. Примером идеала рационального поступка, заслуживающим безмерного восхваления. Предательство во имя достатка! Какое из оправданий может быть более прагматичным для человека без совести?

Я хоронил маму в полном одиночестве. Никто из её знакомых, родственников и друзей не соизволил отдать последнюю дань памяти. Даже Мария демонстративно послала меня куда подальше, а именно – «к такой-то матери». Более циничный посыл и придумать сложно.

Юльку на кладбище тоже брать не стал. Просто рассказал, что её бабушка была доброй, хорошей и очень любила свою маленькую внучку. А теперь она попала на небо, к Богу. Но не к тому, о котором говорят местные священники, а к другому, настоящему – доброму и любящему.

Дочка слушала меня с грустным задумчивым лицом, а потом спросила:

– Бабушка когда-нибудь оживёт?

– Нет, солнышко. Если человек умирает, он уже никогда не оживает. – Я сказал это и тут же запнулся. Кому, как не мне знать, что это не так? Ну, или не совсем так. Но говорить об этом с дочерью конечно же не стал.

– Жалко. Я хотела бы, чтобы она никогда не умирала.

– Я тоже, солнышко. Я тоже…


Часть третья. Язык мой – враг мой

Где умирает надежда, там возникает пустота.

Леонардо да Винчи

Нет ничего более сильного и созидательного, чем пустота, которую люди стремятся заполнить.

Лао-цзы


Глава 25. Не логично

Начало августа две тысячи восьмого, прожитое по второму кругу, вспоминается, как однородная вязкая медленно текущая масса. Дни напролёт я проводил дома, с головой погружаясь в бездонные глубины Интернета. Изучал всё без разбору: историю, законодательство, религию, социологию, культуру, философию и конечно же психологию. Перерыл гигабайты информации, общался с сотнями пользователей Сети. Старался разобраться, как «правильно» себя вести, чтобы не стать жертвой разоблачения. А в том, что такой риск есть и немалый, у меня теперь сомнений не было.

Даже в первые дни пребывания в этом времени я не питал иллюзий по поводу того, что в мире тотального рационализма возрадуются моему внезапному появлению и захотят принять с распростёртыми объятиями. Здесь всё было ясно. Всё-таки он был до ужаса логичным. И для того, чтобы его понять, достаточно элементарно откинуть в сторону всё иррациональное. Всё, что выходит за рамки прагматизма.

Нужен пример? Запросто! Возьмём хотя бы ту же дружбу. Два человека поддерживают между собой взаимовыгодные отношения, основанные на уважении. Взаимовыгодные! Общность интересов? Доверие? Забота? Привязанность? Ничего подобного! Хотя, общность интересов, возможно, всё же играет некоторую роль. Но она, по определению, вторична. Всё остальное… Хм… Я уж молчу о самопожертвовании…

О литературе даже говорить нет смысла. Её, в нормальном понимании этого слова, попросту не существовало. Толстой и Достоевский писали сухие трактаты о политике, военном деле и ремёслах. Пушкин сочинял патриотические оды, а Есенин читал кабацкие стихи, суть которых сводилась исключительно к разгульной жизни и удовлетворению естественных потребностей организма в пище, сне, сексе и алкоголе. Слова «лирика» в местном русском языке не существовало вовсе.

Немного порылся в музыке, но, не обнаружив ни единой песни Битлов, спел шёпотом куплет из Yesterday и переключился на изобразительное искусство.

С живописью всё оказалось куда приятнее. Рисовать здесь умели и могли. «Мона Лиза» загадочно улыбалась на фоне размытого зеленоватого дальника, а «Девятый вал» Айвазовского угрожал смести со своего пути терпящих бедствие моряков. Даже «Чёрный квадрат» Малевича имел своё законное место в истории супрематизма. Уверен, и в живописи своих пробелов хватало, но, по крайней мере, это не так сильно бросалось в глаза, как в случае с литературой и музыкой. А может, я просто плохо разбираюсь в живописи? Но всё равно это ничего не меняет.

Каждый вечер я старался проводить с Юлькой. Она очень любила зоопарк. За неделю мы посетили зверинец пять раз. Сказки, которые я рассказывал на ночь, дочь выучила почти наизусть, а каких-нибудь мало-мальски подходящих детских книг я здесь найти не смог. Пришлось выдумывать новые сказки, и они нравились ей не меньше.

Маша часто с подозрением косилась на нас с дочерью. Видимо, силилась понять, что же такого произошло с её мужем. Однако тему этих необычных преобразований старалась не затрагивать. В конце концов: «Занимается отец ребёнком? И пусть занимается. Для самой меньше мороки». Во всяком случае, так мне тогда казалось.

Всё изменилось двенадцатого августа. Для Маши вообще было не свойственно задерживаться на работе дольше обычного, но на этот раз мы с Юлькой ждали её слишком долго, и в памяти непроизвольно всплыли страшные воспоминания из прошлой жизни. Я даже с насторожённостью стал поглядывать на свой мобильник в явном ожидании звонка из милиции.

Но ничего непоправимого в тот вечер не произошло. Напротив. Супруга, пусть и с опозданием, всё же вернулась домой. Причём в необычном возбуждении и, как мне показалось, в весьма приподнятом настроении. Я даже начал подозревать, что она выпила. Едва переступив порог, принялась без умолку щебетать обо всём на свете. Рассказывала о каких-то проблемах на работе, о новой коллекции одежды в её любимом шмоточном магазине и даже о последних политических новостях. Она шутила, смеялась, снова шутила. Иногда даже без особого повода. Но смеялась! Я уже забыл, как звучит её смех, но в тот вечер наконец начал узнавать в «снежной королеве» по имени Мария ту самую Машу, которой так не хватало. Не верилось, что это происходит, но передо мной была именно та женщина, которую несколько счастливых лет назад я взял в жёны.

Не могу сказать, что выяснять причину такого необычного настроения не хотелось… Скорее, я просто побоялся спугнуть момент. Учитывая то, как Мария вела себя до этого, её нынешнее поведение было настолько же прекрасным, насколько и удивительным. Я просто слушал, растянувшись в улыбке, и впитывал каждый её жест, каждый луч света, отражающийся от изумрудных глаз.

Мы вместе поужинали. За столом всё смеялись и шутили. Юлька, почувствовавшая приподнятое настроение родителей, тоже не отставала. Она баловалась, пищала, подкидывала над тарелкой котлету и раздувала щёки, наполняя их яблочным компотом. А когда дело дошло до того, что котлета всё-таки шлёпнулась на пол, Маша вдруг изменилась в лице, рявкнула на неё, будто и не было до этого никакого веселья, и дочь тут же утихомирилась.

Через секунду супруга волшебным образом стёрла с лица гневное выражение. Застолье вновь превратилось в приятный семейный ужин. Вот только дочь теперь поглядывала на маму с опаской и котлету не подбрасывала.

В тот вечер она сама вызвалась уложить Юльку спать, хотя та и пыталась требовать, чтобы папа рассказал ей сказку на ночь. Мария обняла дочь, поцеловала в маленький лобик, улыбнулась и заверила, что мама знает ничуть не меньше интересных сказок, чем папа. После этого удивлённая Юлька вприпрыжку поспешила к себе в комнату и юркнула под одеяло. Тем временем Мария попросила расстелить постель в нашей спальне, одарила вполне конкретной улыбкой и, для пущей убедительности, подмигнула. Её глаза игриво блеснули, а я, впервые за долгие месяцы, почувствовал уже давно забытое естественное желание.

Час спустя мы лежали на нашей постели, восстанавливая сбившееся дыхание. Даже в темноте я чувствовал, как Маша улыбается.

– Знаешь, Семёнов, если бы я тебя не знала как облупленного, я решила бы, что у тебя завелась любовница.

– Любовница? – удивился я.

– Угу. Но даже если и так, то я этой стерве памятник готова поставить. – Мария тихо хихикнула.

– Интересно, с чего вдруг такие выводы?

– Понятия не имею. – Она пожала плечами. – Просто больше ничего другого в голову не приходит. Откуда все эти… не знаю… нежности, что ли? Блин! Три оргазма за час, Семёнов! Признавайся, это она тебя научила?

Мария даже приподнялась, оперевшись на локоть. Я прекрасно знал, что она шутит, но также допускал, что подобные шутки без повода не появляются. С моей стороны это выглядело более чем забавно, и я решил подыграть.

– Будешь себя хорошо вести, я вас познакомлю.

– Да ну тебя! – делая вид, что обижается, Мария шлёпнула меня ладонью по груди.

Но я обнял её и поцеловал. Она не сопротивлялась.

– Странный ты стал в последнее время. Я тебя совсем не узнаю. Вроде бы и нормально всё, но мы почти не общаемся, ты с Юлией постоянно возишься… С работы вот уволился ни с того ни с сего. А теперь ещё и в постели сюрпризы… Такое ощущение, будто тебя подменили.

На этот раз голос её был серьёзен, но прежнего металла в нём я не заметил. Скорее теперь присутствовали нотки грусти.

– А разве это плохо?

– Ну, смотря что! – Она снова засмеялась. – А если серьёзно, то я ведь и в самом деле волнуюсь, Николай. У нас с тобой семья, дочь подрастает… Неплохая ведь семья, согласись.

– Маш, не валяй дурака, я тебя прошу. Ну, какая любовница? Что за бред?

– Я не об этом. Я вообще… В целом. Просто иногда мне кажется, что у тебя проблемы. Понимаешь?

– Честно говоря, не очень.

– Ну, все эти твои выходки… Я не знаю… То, как ты к Юлии относишься… Ты разве сам не замечаешь?

– А как я к Юлии отношусь?

– Ну, ты с ней… Как бы это сказать? Ты с ней будто на одной волне. – Маша помолчала, то ли подбирая слова, то ли давая мне возможность объясниться. – Я понимаю, она тебя любит и всё такое. Возраст у неё такой. Так и должно быть. Но мне кажется, что ты… Что ты тоже… Нет?

Я вздохнул, не зная, стоит ли говорить по душам. С одной стороны, она была моей женой. Женой, однажды потеряв которую, я решился на самый безумный поступок в своей жизни. Женой, давшей сегодня надежду, что всё не так уж и плохо в наших отношениях. Но, с другой стороны, я прекрасно понимал, как она может воспринять новость о том, что её супруг неизлечимо болен. Конечно, неизлечимо больным я был только в её понимании, но всё же…

– Ты помнишь себя в детстве? – вместо ответа спросил я, глядя на звёздное небо за окном спальни.

– Что-то помню, конечно. А что?

– Когда я был маленьким, меня отправляли на всё лето в деревню к бабушке. Друзья, речка, коровы и всё такое… Золотое время. Беззаботное. У каждого, само собой, был велосипед, и мы частенько с пацанами гоняли в соседнюю деревню на гульки. Там клуб был, в котором дискотеки по выходным устраивали. А мы ещё слишком малыми были. Лет по двенадцать-тринадцать, не больше. На танцульки нас ещё не пропускали, а хотелось… Ну, мы через забор во двор клуба забирались, а потом с толпой смешивались или тихонечко курили в укромном уголке, пока не выгонят или пока танцы не закончатся. И как-то в один из таких вечеров я увидел на танцполе одну девочку. Белокурая такая девчушка, худенькая, симпатичная. Стояла в сторонке, топталась на одном месте… Вроде как танцевала, в общем. Пацаны заметили, что я на неё пялюсь, начали подначивать. Мол, запал и всё такое… А я стоял, смотрел на неё и не слышал, как надо мной подшучивают. Она мне казалась такой красивой и такой невероятной, что всё остальное в этом мире сделалось ничтожным и мелким. Играла музыка, прожекторы разноцветные вспыхивали, друзья толкали меня в плечи, а я ничего этого не замечал. Просто стоял и смотрел. Была только эта девочка, биение сердца в груди и больше ничего. В тот вечер я так и не решился подойти, чтобы познакомиться. А она так ни разу и не посмотрела в мою сторону. Дискотека закончилась, нас выгнали из зала, и мы укатили обратно. Всю следующую неделю я не мог ни о чём и ни о ком больше думать, кроме той девочки. Представлял, как подойду к ней, спрошу, как её зовут… Перебирал в уме имена. Старался угадать, как вообще её могут звать. И каждое из имён казалось мне недостаточно прекрасным, чтобы им могли называть такое чудесное создание. В следующую субботу, когда в соседнем селе снова устроили танцы, она не пришла. И в следующую тоже. И в следующую… Я постоянно ругал себя за то, что не решился подойти и хотя бы пригласить её на медляк. Ругал последними словами. За свою трусость, за нерешительность… Был уверен, что если увижу её ещё раз, то обязательно подойду и познакомлюсь. Был уверен, потому что знал – без неё дальше жить просто не смогу. А когда всё-таки эта встреча состоялась, все мои планы превратились в отвесную скалу, забраться на которую было непосильной задачей. Мы с дружками купались на речке, а она пришла туда с какими-то своими подругами. Пацаны снова начали подшучивать надо мной, тыча в девчонок пальцами. Они, конечно, это заметили, но делали вид, что не замечают. Только иногда улыбались. Ну, дружки мои посмеялись, поиздевались над влюблённым, а потом и сами решили познакомиться. К моему ужасу, пацаны подошли к загоравшим девочкам и довольно быстро завели какой-то пустой разговор. Потом меня подозвали. Я, чувствуя себя полным болваном, приковылял к ним… Чувствовал, как лицо и уши горят огнём. Покраснел до ужаса. Хотя, чего было стыдиться? Но было отчего-то стыдно. Нас представили. Оказалось, девочку зовут Настей. И когда я услышал это имя, оно показалось мне самым прекрасным и самым восхитительным на свете. Настя улыбалась. Она была молчаливой, немного грустной. Я тайком поглядывал на неё, а она, казалось, не обращала на меня никакого внимания. Разве что иногда бросала мимолётный взгляд. Потом мы все вместе купались, подбрасывали девчонок, барахтались в воде, а чуть позже на мотоциклах приехали ребята из той самой деревни, в которой дискотеки крутили. Они были старше нас. Лет по пятнадцать, наверное. Оказалось, что одна девочка встречается с кем-то из этих парней, и нам тогда хорошенько от них досталось. Мне разбили губу и нос, а Настя бросилась меня защищать. Пацаны угомонились, сказали, чтобы мы больше им на глаза не попадались и всё такое… Грозились поубивать к чертям… В общем, отбили невест. В следующую субботу я снова поехал на дискотеку. Мои друзья побоялись, а я поехал. Страшно было, конечно. Даже ноги тряслись. Но поделать с собой ничего не мог. Перелез через забор и заметил того самого парня, который разбил мне нос на пляже. Он стоял в компании Настиных подруг и что-то им говорил, перекрикивая музыку. Если бы он меня тогда заметил… Убить, конечно, не убили бы, но разбитой губой дело вряд ли обошлось бы. Самой Насти среди них не было, и я уже хотел было уйти от греха подальше, но закончилась песня и из толпы танцующих вышла она. Как только я её увидел, страх быть «убитым к чертям» куда-то улетучился, испарился. Подошёл к ней, поздоровался. Она не сразу меня узнала, но когда прожектор цветомузыки осветил моё лицо и разбитую губу, Настя улыбнулась и сказала: «Привет». В тот вечер я провожал её домой. Мы шли вдвоём по деревенской ночной улочке, за заборами дворов на нас лаяли собаки, в траве трещали сверчки, пахло какими-то цветами, сеном. Я держал её за руку и был самым счастливым человеком на планете. А через неделю она уехала домой, в какой-то далёкий северный город, и больше я её никогда не видел. Но до сих пор помню, как сильно волновался и на что был готов пойти только ради того, чтобы ещё раз просто пройтись с этой белокурой девочкой по ночной деревенской улочке. Просто сжимая хрупкую ладошку в своей руке и слушая, как тихо шуршат подошвы её босоножек по тёплому летнему песку. И это было чудесное чувство. Самое чистое, самое светлое и бескорыстное, которое только может быть.

Я замолчал. Маша тоже молчала. Ни слова, ни шевеления. Мне даже показалось, она уснула, а спустя почти целую минуту она шёпотом сказала:

– Я влюбилась, когда мне было десять. В одноклассника. Артём Сланин. Его отец был военным, и они постоянно переезжали из города в город. Приехали в наш. Смазливый мальчишка, озорной такой. Модный. Быстро в классе его приняли. Помню, я даже учиться перестала. Похудела. А потом его машина сбила. Насмерть. Я рыдала целый месяц. Казалось, жизнь на этом кончилась. А потом забылось. Сейчас даже смешно это всё. На что вообще можно рассчитывать в таком возрасте? Дети…

– А разве обязательно на что-то рассчитывать?

– А разве нет?

– Не знаю… Рассчитывал ли я на что-то, провожая ту девочку домой? Нет, конечно. Мне было достаточно, что мы просто идём вдвоём. Вот и всё.

– А ещё у меня был попугай. Маленький такой. Волнистый. Семёном звали. Даже разговаривать умел. Жил в огромной клетке, а я его иногда выпускала по квартире полетать. Родители меня потом ругали, а я всё равно выпускала, пока их дома нет. Он полетает, нагадит повсюду, а потом сам же в клетку возвращается. И я с тряпкой, как шальная, бегаю, заметаю следы преступления, чтобы от родителей не влетело. Самое интересное, что мне-то от этого никакой пользы. Ну, сидел бы он в этой своей клетке и сидел. Места там много, еда, все удобства… И мне бы ничего убирать не пришлось. Но жалко было, что птица не летает, я и выпускала. А однажды выпустила, а балкон закрыть забыла. Он и удрал. Бегала я потом по улице, искала везде, да куда там… От мамы влетело. И самое интересное, что я больше расстроилась не от того, что меня наказали, а от того, что птица улетела и, скорее всего, умерла впоследствии. То есть проблема сама собой решилась, и выпускать никого не надо из клетки, какашки убирать не надо. Но вот меня наказывают, а я реву из-за попугая! Парадокс! Смешные эти дети. Так у них всё как-то… Не логично, что ли?


Глава 26. Маша-Мария

Я лежу в собственном доме, в собственной постели, обнимаю женщину, с которой прожил добрую треть жизни. Говорю с ней по душам. Я чувствую её дыхание, слышу её голос, узнаю в нём каждую интонацию. Улавливаю тонкий запах её волос…

Историю о попугае я уже слышал сотню раз. Да и об однокласснике Маша однажды рассказывала. Но прерывать не хотелось. Я слушал её и узнавал в лежащей рядом Марии ту самую Машу, которую потерял, но так и не смог вернуть.

В соседней комнате беззаботно спала дочурка. Всё было так буднично, обыденно и в то же время замечательно. Если бы можно было остановить время и остаться так лежать в обнимку навсегда, то я без раздумий согласился бы. Лежать, глядя на звёздное небо, и делиться сокровенным с самым дорогим человеком. С человеком, который каким-то волшебным образом перестал быть холодной, бездушной, расчётливой куклой.

– Маш.

– М-м-м?

– Ты никогда не задумывалась над тем, почему дети счастливее взрослых?

Она удивлённо хмыкнула:

– Да как-то надобности не было. А с чего ты взял, что дети счастливее?

– Не знаю. Мне кажется, это очевидно.

– Может, и так. Наверное, дело в ответственности. Ты вырастаешь, у тебя появляются какие-то обязанности, заботы, долги. А пока ты ребёнок, какие у тебя заботы? Бегай себе во дворе, гоняй кошек палкой, ешь песок.

– А какой период в жизни для тебя самый счастливый?

Она снова хмыкнула. На этот раз чувствовалась в этом «хм» определённая доля раздражения и недовольства. Она отстранилась от меня и улеглась на спину.

– Что это тебя на философию потянуло, Семёнов?

– Просто мне иногда кажется, что мы недостаточно знаем друг друга.

– До недавних пор не казалось. Но в последнее время ты стал другим. И, честно говоря, меня это очень беспокоит.

– И что именно беспокоит? Три оргазма за час? – Я хотел разрядить обстановку, но на этот раз Мария была настроена на серьёзный разговор и никак не отреагировала на шутку.

– Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. У нас нормальная семья, Николай. По крайней мере, всегда была нормальной. И мне очень не хотелось бы что-то менять. Но ты, видимо, считаешь иначе. Нет? – Она помолчала, давая мне возможность высказаться, но я не отвечал. – Ты хоть сам замечаешь, как изменился? Ещё месяц назад ты гордился своей работой, карабкался вверх по карьерной лестнице… по головам шёл! Жёсткий, лаконичный, уверенный в себе мужик! Я себя чувствовала как за каменной стеной! Знала, что в любой жизненной ситуации ты способен защитить семью от любого… удара. И что происходит сейчас? Вместо того, чтобы быть главной опорой, ты превратился в мягкотелого занудного слюнтяя! Сюсюкаешь с ребёнком, как старый маразматик, ноешь о матери, как девчонка об улетевшем попугае, звонишь посреди рабочего дня и пускаешь слюни в трубку: «Машенька, мне плохо, я заболел…» Что с тобой, муж? Где твоя гордость? Где самолюбие? Где логика, в конце концов? К чему эти выходки?

– Маша…

– Хренаша! – рявкнула жена, перебивая меня на полуслове. – Не называй меня так, будто мне три года от роду! Ты меня ещё солнышком назови, как Юлию! Может, проблююсь. Семёнов, наша семья рушится, как ты не понимаешь?! Или ты этого и добиваешься? Под идиота косишь? Или как там в психиатрии это называется?

– Синдром повышенной сензитивности, – механическим голосом ответил я.

– О! Вижу, ты даже книжку умную почитал! Интересовался диагнозом? Браво, муж! Аплодирую стоя! Молодец! Видимо, догадываешься, в какую сторону понесло, раз такие сложные термины в голове держишь. Ну а если догадываешься, то и с последствиями диагноза, наверное, тоже потрудился ознакомиться. А? Семёнов! Признайся. Потрудился? Хотя, к чему вообще трудиться? Достаточно было у мамаши своей чокнутой спросить. Уж она тебе рассказала бы, если бы могла, конечно.

Мария закипала всё сильнее. Она уже не лежала, а сидела на коленях рядом со мной и жестикулировала, как Гитлер на трибуне во время пламенной речи перед беснующейся толпой фашистов.

– Думаешь, я не знаю, что ты хотел её перед эвтаназией из хосписа забрать? Мне участковый в тот же день позвонил! Расспрашивать стал, не замечаю ли я за тобой каких-нибудь странностей в последнее время. Хотя ты от своего синдрома так отупел, что не в состоянии был сам додуматься, что подобные выходки не остаются без последствий.

– И что ты ему сказала?

– Что я сказала? Ты у меня спрашиваешь, Семёнов? Что я ему сказала? Нет, ты и вправду больной на всю башку! Боже, с кем я живу?! Даже не верится!

– Что ты ему сказала?! – на этот раз голос пришлось повысить мне.

– Всё, что должна была сказать! А завтра ещё и об этом разговоре расскажу! Тебе лечиться надо, Николай! Ты больной человек! И если не понимаешь этого, мне самой придётся сделать всё, чтобы обезопасить семью!

– От кого обезопасить? От чего?

– От тебя, псих недоделанный! От тебя и от твоих диких выходок! У нас дочь растёт, она смотрит на всё это!

– На что смотрит? На то, что отец наконец осознал, что он должен заботиться о ней? На то, что ей с ним интереснее, приятнее и комфортнее, чем с тобой? На то, что я пытаюсь вырастить из дочери человека, а не бездушный манекен? На что она смотрит?

Мария застыла в изумлении. Её размытый силуэт в лунном свете некоторое время оставался недвижимым. Затем она медленно отползла к краю кровати, встала с неё, указала на дверь и процедила сквозь зубы:

– Пошёл вон!

– Твою мать… Какая чушь!

– Именно! Чушь в тысячной степени! Проваливай!

– Да одумайся ты, дура! Посмотри на меня! Я люблю вас с Юлькой! Я жить без вас не могу! Тебе нужна опора? Столп нужен? Да эти чувства – это лучшая опора для любой семьи! Пойми ты, наконец! Я за вас обеих сдохнуть готов без размышлений! Тебе мужик нужен? Брутальный? Уверенный в себе? Так дай ему почувствовать себя мужиком! Нужным! Любимым! Не из-за должности, не из-за статуса! Просто нужным! Таким, какой он есть! И этот мужик для тебя горы свернёт!

– Посмотри на себя, Николай. Ты жалок. Жалок и убог. – На этот раз голос её был контрастно спокойным. – Если в тебе ещё осталась хоть капля достоинства, ты завтра же пойдёшь к психиатру и пройдёшь курс лечения. И, будь добр, не заставляй меня принимать в этом участия. Избавь от хлопот.

Она развернулась и вышла из спальни. Больше той ночью я с ней не разговаривал. Последняя надежда на то, что у меня получится пробудить в ней забытые чувства, растворилась с первыми лучами восходящего солнца.

Я уже привык к тому, что эта женщина стала для меня чужим человеком. А если быть более точным, эта женщина никогда для меня своей и не была. Моя жена, моя Маша, погибла в ноябре две тысячи восьмого. Сейчас же со мной жила её точная копия. Её сестра-близнец, если хотите.

Маша умерла. Вместо неё теперь была Мария. Но дочери удалось выжить. Удалось чудом спастись. И когда я говорю «чудом», то не имею в виду метафору. Это было именно чудо. Потому что как-то иначе объяснить то, что произошло, не могу. И единственной причиной, по которой я до сих пор не ушёл из дома, была именно она, Юлька.


Глава 27. В долг

Утром разбудил телефонный звонок. Звонили из милиции. Я это понял ещё до того, как звонивший следователь об этом сообщил. Тон, которым он поздоровался, сложно спутать с каким-либо другим официальным тоном. Это была манера разговаривать, присущая исключительно представителям силовых структур.

– Здравствуйте. Могу я поговорить с Семёновым Николаем Евгеньевичем?

– Да, слушаю вас.

– Это из милиции вас беспокоят. Вам следует явиться в Московский райотдел для дачи показаний по уголовному делу об убийстве гражданина Готлиба Карла Генриховича. Были с ним знакомы?

У меня внутри всё похолодело. Ещё бы мне его не знать! Он убил мою мать! Да и сам погиб с моей лёгкой подачи. Не знаю, убил бы я его или нет, если бы он сам тогда не поскользнулся на мокром кафеле, но вышло так, как вышло. Главврач мёртв. И утверждать, что я в его смерти не виновен, с полной уверенностью не могу. Зато звонивший уж точно был уверен в том, что смерть Карла Генриховича не что иное, как убийство.

– Алло! Николай Евгеньевич! Вы меня слышите?

– Да, да… Я просто пытаюсь вспомнить, кто такой этот… Как вы сказали?

– Готлиб Карл Генрихович. Главврач хосписа на Гагарина, в котором содержалась ваша мать. Вам следует явиться для дачи показаний сегодня в восемнадцать тридцать. Неявка будет расценена, как отказ давать показания и препятствование следствию. Если нужна справка для работодателя, мы её вам выпишем. Она будет являться уважительной причиной для пропуска рабочего дня.

– Не нужно. Я безработный. Простите, а в качестве кого меня вызывают?

– Что значит в качестве кого?

– Ну, не знаю… Как свидетеля или как обвиняемого? Для чего вообще вызываете?

– Семёнов, вас вызывают для дачи показаний по уголовному делу об убийстве. В качестве гражданина страны, который в день совершённого преступления имел контакты с пострадавшим. А обвиняемый вы или не обвиняемый – мы сами разберёмся. Вы, главное, явитесь в отделение и тут, на месте уже всё узнаете.

– Я понял.

– Записывайте адрес.

Он продиктовал координаты, ещё раз напомнил о времени визита и повесил трубку. Я посмотрел на экран и с ужасом отметил, как сильно у меня дрожат руки. Сделал глубокий вдох, прикрыл веки и попытался успокоиться. В конце концов, меня вызвали для дачи показаний. Это ещё не значит, что уголовное дело возбуждено в отношении меня. Если так, то доказательств моей вины у них пока нет. Скорее всего, дело возбудили по факту гибели главврача. Естественно, в бассейне были свидетели. И они ясно видели, что старик от кого-то убегал. Видел ли кто-то из них меня? Не знаю. Возможно. Если так, то дела совсем хреновые. Но если судить по тому, что в милицию меня вызвали не по повестке, а по телефону, то остаётся надежда, что со мной хотят поговорить, как с человеком, который просто общался с потерпевшим перед смертью. Иначе приехали бы сами и доставили, куда положено, в наручниках.

Как только я подумал о наручниках, руки снова начали трястись. Этого мне только не хватало! Сесть в тюрьму на десяток лет! За это время Юлька вырастет. Всеми моими планами и надеждами можно будет подтереться, как старой газетой. Всё, ради чего терплю, одним росчерком судьи может превратиться в пыль.

Хотел я его убивать или не хотел – дело третье. То, что он начал удирать, как шальной – не моя вина. Это было его собственным решением. Его личным выбором. Догадался старый гестаповец, какой у его собеседника «диагноз». Не просто так он бросался намёками в кабинете. В итоге сам же себя и угробил. А жертвовать теперь единственной ценностью, которая у меня ещё осталась в этой жизни, из-за ошибки убийцы моей матери, я уж точно не намерен.

Вышел в гостиную и принялся рыться в поисках семейных сбережений. Год назад мы с Машей сделали ремонт в квартире, истратив на него почти все имеющиеся деньги. Но пара тысяч долларов всё же имелась среди старых детских вещей, хранящихся на верхних полках вещевого шкафа. Вернее, она должна была иметься. Я выбросил на пол и перебрал всё, что там лежало, но денег не нашёл. Видимо, Мария, небезосновательно опасавшаяся, что я могу выкрасть дочь, перепрятала сбережения в более укромное место. Или вообще забрала с собой. Скорее всего, так оно и было.

Часы показывали девять утра. До визита в милицию оставался целый день. Мне нужно было срочно найти достаточную сумму, чтобы мы с Юлькой смогли сбежать.

Набрал Лёху. Тот долго не отвечал. В ожидании ответа я, как медведь в зоопарке, вышагивал по комнате от стены к стене. Наконец послышался щелчок и сонный голос сказал:

– Алло.

– Кум, привет! Это я.

– Да уж понятно, что не Дедушка Мороз. Чё ты звонишь в такую рань?

Я ещё раз взглянул на часы.

– Ты чего? Девять утра уже.

– Блин, я с суток! Только спать лёг!

– А… Ну, извини. Я как-то не подумал. Слушай, мне твоя помощь нужна, дружище.

– Смешной ты. А денег тебе, случайно, моих не нужно?

– Я серьёзно, Лёха. У меня проблемы. Мы можем встретиться?

– Так я тоже серьёзно! Или ты думаешь, что у меня тут касса взаимовыручки?

– Кум, мне больше не к кому обратиться. Срочно надо, понимаешь? Не хочу по телефону рассказывать.

– Семёнов, ты издеваешься? Я же говорю тебе – не спал сутки! Дай отдохнуть!

– Твою мать, Лёха! Не будь мудаком!

– Да сам ты мудак! Звонишь, будишь, просишь помочь и тут же мудаком обзываешь! – Он посопел в трубку, а потом добавил более спокойно: – Приезжай. Всё равно уже весь сон отбил… Дружище, блин…

– Спасибо, дорогой! – выпалил я и повесил трубку, но прежде, чем связь прервалась, из динамика донеслось отчётливое «тьфу!».

Кум жил на другом конце города и добираться туда на общественном транспорте пришлось бы не меньше двух часов. Чтобы не терять драгоценное время, я взял такси и уже минут через сорок вдавливал кнопку Лёхиного звонка. Тот долго не открывал. А может, мне просто так показалось. В конце концов, в моём состоянии любое промедление вызывало лишнее раздражение. Щёлкнули замки, дверь распахнулась. На пороге показался заспанный кум. Он, не здороваясь, развернулся на сто восемьдесят градусов и заковылял на кухню. Я вошёл.

– Ты кофе будешь?

– Да. Не откажусь.

– А мог бы… – то ли в шутку, то ли всерьёз буркнул кум.

Если бы это происходило в нормальном мире, я даже не задумался бы об этом, но здесь… Вполне вероятно, сказанное могло быть самым настоящим упрёком, а не шуткой. Выяснять это не хотелось, да и не до того сейчас было, поэтому просто прошёл следом за кумом и уселся на краешке мягкого кухонного уголка.

– Слышь, я тут в «Пивариум» вечерком с мужиками собираюсь, футболец посмотреть. Там экран большой, пивас достойный. Разливной. В общем, приличное такое заведение. Не свинарник, несмотря на название. Сегодня киевляне со «Спартаком» в Лиге чемпионов играют. Ты как?

– Нет, кум, я пас. Говорю же: проблемы. Не до футбола сейчас.

Признаться честно, даже если бы Лёха пригласил меня на этот матч вчера, всё равно отказался бы. Дело в том, что я заранее знал, чем он закончится и сколько голов будет забито. Удовольствия от просмотра такого футбола будет определённо мало. А просто пить пиво в компании малознакомых людей, которые к тому же будут полностью поглощены происходящим на поле, ещё скучнее.

– Как знаешь. А я схожу. Всё-таки принципиальные соперники и всё такое. Рубка должна быть конкретная.

– Раскатают москвичей, – проболтался я, не выдержав соблазна. – Один – четыре. У киевлян будет два дубля.

– А-а-а… Так ты у нас этот… Как его? Осьминог Пауль! – Лёха засмеялся и поставил на стол две чашки ароматного кофе.

– Ага. Типа того. – Я взял горячую чашку, заметил, что руки всё ещё дрожат, и вернул её на стол. – Лёха, мне деньги нужны.

– Ну, блин, началось. Я так и знал! По голосу же почувствовал! – Он пустил глаза под лоб и вскинул вверх руки. – Я же тебе сразу сказал, что касса взаимопомощи находится по другому адресу! Чё не понятно-то?! На фига ты вообще ехал?

Я сидел и почти физически ощущал, как по лицу и плечам стекает жидкая, смердящая, горячая куча дерьма, вылитая кумом прямо мне на голову. И дерьмо это было не стыдом и не неловкостью, а самой настоящей обидой. Только сейчас до меня дошло, что реплика по поводу кофе не была шуточной. Он и в самом деле не хотел угощать меня, а тем более помогать.

А стыдно мне не было по одной простой причине: если бы Лёха обратился ко мне с подобной просьбой, я бы сделал всё возможное, чтобы ему помочь. И не важно, в каком мире могло это происходить – в том или этом, – я всё равно помог бы.

Я сидел, молчал и просто смотрел в эти возмущённые глаза, которые выглядели совсем иначе, чем когда их владелец вынимал меня из петли.

– Что смотришь? Ты, кредит взять не можешь, что ли?

Для того чтобы конструктивно продолжить диалог, пришлось сделать срочную переоценку моральных ценностей. Я находился в мире, где деньги играют решающую роль. В любых вопросах. Никакие дружеские узы не могли перевесить и на йоту даже копейку. Точнее, дружеских уз здесь просто не существовало.

– Нет. Не могу. Я уволился с работы и… Слушай, я под проценты готов взять, если дело в этом.

– Ха! Нет, ну ты красавчик, Николай! Просто красавчик! Ну, реально! Ты увольняешься с работы, остаёшься с голой жопой, а потом приходишь ко мне и просишь дать тебе денег! Вершина непосредственности, честное слово! А потом, типа мимоходом, делаешь одолжение и великодушно соглашаешься даже проценты заплатить! Во как! Разбогатею теперь!

– Я бы не просил, Лёха. Просто ситуация и в самом деле – полная жопа. Меня менты прессуют. Убийство шьют. Мне спрятаться надо. Уехать. А денег даже на билет…

Кум демонстративно прикрыл лицо обеими ладонями и застонал.

– Я в шоке, кум! Если бы мне кто рассказал, что такое вообще возможно, я не поверил бы. Ты же сам только что сказал, что тебя менты ищут, что потеряться планируешь! И тут же просишь занять денег! Нет, ну не цирк ли? А? Или ты думаешь, что я тебе займу, а потом буду тебя вместе с этими ментами искать, чтобы своё вернуть?

– И ты даже не спросишь, что случилось?

– А мне-то на хрена это знать? Ты интересный человек, кум… Тебя обвиняют в убийстве, а ты собираешься ещё и меня в это втянуть?! Спасибо тебе преогромное! Я прям тронут!

– Понятно… – выдохнул я и стиснул зубы, чтобы больше ничего не добавить.

– Наконец-то! Понятно ему стало. Я же говорю: мне всё понятно было ещё тогда, когда ты меня звонком своим разбудил. – Он выпил остатки своего кофе и поставил чашку в раковину. – Ладно, давай закругляться, а то мне до вечера ещё выспаться надо. Футбол в семь начнётся. Ты подтягивайся, если что. Думаю, в пивнухе менты тебя точно искать не будут.

– Да пошёл ты… – не выдержав, тихо сказал я и ушёл.

Вернулся домой, достал из рюкзака металлоискатель, отобрал ценные монеты из коллекции, снял обручальное кольцо и золотую цепочку с шеи, стёр всю личную информацию с мобильника, удалил все файлы и операционную систему из ноутбука, выгреб остатки наличности из заначки и потащил в ломбард. За всё удалось выручить около двух тысяч долларов. К этому времени часы показывали половину пятого вечера.

Я прикинул, на что может хватить этих денег, и понял, что при самых благоприятных раскладах они закончатся уже через месяц. Максимум – через два. А рисковать остаться на мели, когда у тебя на руках маленький ребёнок, равносильно самоубийству. Нужно было увеличить имевшуюся сумму в разы, и я, впервые после визита к куму, порадовался, что вообще к нему обратился.

Конечно, идея была не нова. Многие писатели-фантасты уже не раз описывали, как путешественники во времени делают ставки на спортивные состязания и поднимают неплохие деньги. А в фильме «Назад в будущее» один крайне негативный персонаж таким нехитрым способом и вовсе стал чуть ли не властелином мира. И чем я хуже? Сегодняшний матч между московским «Спартаком» и киевским «Динамо» закончится полнейшим и, главное, неожиданным разгромом москвичей. В конце матча на табло стадиона «Лужники» будет светиться счёт «1–4».

Я прекрасно помнил этот матч. Мы смотрели его вместе с кумом. Он и в тот раз зазывал меня в пивную. Я отказался. Тогда Лёха просто приехал в гости, взяв в каком-то элитном супермаркете пару кило свежих раков и упаковку чешского пива. Маша накрыла потрясающий стол, и мы все вместе болели за киевлян, хотя в играх национального чемпионата откровенно недолюбливали динамовцев, как принципиальных соперников харьковского «Металлиста». Это был замечательный вечер. Наши выиграли. Голы были красивыми, настроение прекрасным, а жизнь казалась безоблачной и бесконечной.

На этот раз всё складывалось совсем иначе. Безоблачностью здесь и не пахло. Скорее, наоборот – над головой сгущались такие тучи, от которых мурашки бегали по коже, а дрожь в руках никак не хотела исчезать. Единственное, в чём я теперь был уверен, – это в результате предстоящего матча и в том, что могу с его помощью получить те деньги, которые нам с Юлькой были жизненно необходимы.

Если бы я знал, насколько ошибаюсь, то те тучи, которые сгустились над головой, показались бы лёгкими белоснежными облачками. Я провёл в этом мире почти целый месяц, но так до сих пор и не научился в нём жить, не допуская нелепых ошибок.

Отыскав ближайшую букмекерскую контору, сделал ставку на победу «Динамо» со счётом один – четыре. А немного поразмыслив и узнав сумму возможного выигрыша, поставил на игроков, которые должны забить голы. Такая ставка сулила выигрыш около тридцати тысяч долларов, которые букмекерская контора обещала выплатить уже на следующий день. Естественно, при условии, что ставка сыграет.

Букмекер, молодой, смазливый парень лет двадцати пяти, чем-то отдалённо напоминающий Криштиану Роналду, терпеливо разжёвывал мне условия игры на тотализаторе до тех пор, пока не узнал, какую сумму и на каких условиях я готов поставить. Он недоверчиво посмотрел на меня. Затем, всё так же терпеливо повторил условия ставки и замер в ожидании подтверждения. Я поспешил заверить его, что он всё верно понял, но букмекера мои слова не убедили в должной мере, и он спросил:

– Вы хотите поставить две штуки… Простите… Две тысячи долларов на победу «Динамо» со счётом один-четыре? При этом голы должны забить Баженов, Бангура и Милевский?

– Именно. – Я уже с трудом сдерживал улыбку. – Вы всё правильно поняли. Кстати, вам когда-нибудь говорили, что вы на Роналду похожи?

Во-первых, хотелось поскорее уладить все дела со ставкой, а во-вторых, нужно было как-то разрядить обстановку, иначе от напряжения воздух между мной и букмекером мог начать искриться. Однако для него этот вопрос послужил лишним подтверждением моей невменяемости.

– Вы понимаете, что даже в случае победы киевлян с этим счётом, вы не получите свой выигрыш, если голы забьют другие игроки? Ставка сыграет только при условии, что…

– Я всё прекрасно понимаю. И меня больше волнует вопрос, когда я смогу получить деньги, а не при каких условиях выиграю. Когда я смогу забрать тридцать тысяч долларов?

– В случае выигрыша, – снова уточнил «Роналду».

– В случае выигрыша, – подтвердил я.

Тот вздохнул, скорчил снисходительную мину, повёл плечами и вытащил из кармана мобильник. Всё его поведение говорило о том, что я зацикливаюсь не на том. Для чего уточнять сроки выплаты выигрыша, если никакого выигрыша не будет? Такая ставка сыграть просто не может! Её мог сделать либо сумасшедший, либо… Либо сумасшедший! Другого просто не дано!

Отчасти он был прав. В этом мире я и впрямь был носителем самого настоящего диагноза. Ошибся парень в другом: иногда даже сумасшедшие могут знать больше, чем все остальные.

Он отошёл в сторону, коротко с кем-то переговорил и, вернувшись на рабочее место, деловым тоном заверил:

– В случае, если ваша ставка сыграет, вся сумма выигрыша в национальной валюте будет перечислена на банковскую карту в течение суток. Карту вы можете оформить в любом отделении «Ностер-Банка» либо предоставить нам реквизиты вашей действующей карты прямо сейчас, при оформлении ставки. В таком случае деньги будут перечислены на эту карту. Наша букмекерская контора гарантирует выплату…

– Я понял. Этого вполне достаточно. Оформляйте.

После улаживания всех необходимых процедур букмекер наконец выдал мне квитанцию и в очередной раз одарил снисходительным взглядом. Если бы я не знал, в каком мире нахожусь, я, наверное, принял бы этот взгляд за проявление сочувствия. Сложилось стойкое впечатление, что после моего ухода из конторы парень подпрыгнул до потолка и выкрикнул какой-нибудь победный вопль. Что-то наподобие: «Юх-ху!» или «Да-а-а!». Я на его месте, наверное, сделал бы именно так.

Начало матча было назначено на восемь вечера, а в половине седьмого меня ожидал визит туда, откуда вообще не было гарантии вернуться за выигрышем. По привычке вскинул левую руку, чтобы посмотреть на часы, но, увидев пустое запястье, вспомнил, что заложил часы в ломбард. Пришлось спросить время у случайного прохожего, который, вместо того чтобы ответить, потребовал заплатить пятёрку за столь ценную информацию.

В запасе оставалось ещё два с лишним часа. Потратил их на плотный, неспешный комплексный обед и дорогу до районного отделения милиции.


Глава 28. Вне игры

Здание райотдела было огорожено высоким бетонным забором и не менее высокими металлическими воротами, на которых красовалась пара ярко-жёлтых трезубцев на сером фоне. Рядом с воротами – массивная стальная дверь с глазком. Увидев её, вспомнил хоспис. От этого и без того отвратительное настроение испортилось ещё сильнее. Я вдавил кнопку звонка и за забором послышался… даже не звонок, а пронзительный рокот. Щёлкнул замок.

Я открыл дверь и оказался в тесном помещении с небольшим турникетом. Справа находилось широкое окно, за которым открывался вид на двор отделения милиции. Слева, за стеклом, сидел дежурный. Он говорил по телефону и жестом попросил меня подождать. Я приготовил паспорт и уставился в окно. Из здания напротив несколько человек в форме вывели наружу мужчину в спортивном костюме. На его руках были надеты наручники. Он, понурив голову, проковылял к будке автозака и безропотно забрался внутрь.

По спине пробежал табун. При этом я отчётливо почувствовал, как на моих собственных запястьях защёлкиваются холодные браслеты, а спина принимает на себя бесцеремонные толчки нетерпеливых рук конвоиров. Несмотря на плотный обед, в желудке заныло, будто от голода. Я вдруг осознал, насколько необдуманно поступаю, соглашаясь на дачу показаний по делу об убийстве человека, к чьей смерти я, безусловно, причастен. На что я рассчитываю? На то, что у меня деликатно поинтересуются, о чём я говорил с главврачом за полчаса до его убийства? Или на то, что следователь не додумался опросить персонал хосписа? Конечно, додумался! Конечно, опросил! Потому-то меня и вызвал! И охранника опросил, и пожилую медсестру, которая убирала мамину постель… И я очень сомневаюсь, что по крайней мере эти двое описали меня как адекватного, вменяемого человека. А в таком случае, вопросы будут носить несколько иной характер, нежели те, которые представлялись мне накануне. Да и представлялись ли вообще? Я вдруг понял, что вообще не задумывался над тем, что говорить и как говорить.

Под рубашкой заструились крупные капли пота. Я медленно протянул руку к входной двери, но та оказалась запертой. Мысленно выругал себя за собственную глупость и халатность. Именно глупость и халатность! Иначе чем ещё можно было оправдать мой визит туда, откуда обратно выйти будет уже невозможно?

Хотя, если посмотреть правде в глаза, было у меня всё же одно оправдание. Именно оправдание, а не причина. Причиной это назвать язык не повернётся. Вот только думать об этом совсем не хотелось. А заключалось оно в том, что я, находясь на волосок от провала, полностью отдался предвкушению большого выигрыша. Деньги! Запах удачи! Азарт! Я настолько проникся возможностью срубить бабла по-лёгкому, что напрочь забыл о том, для чего оно вообще мне понадобилось! Беспощадно в своей бессмысленной глупости! Пройди сейчас я этот турникет, окажись в кабинете следователя… Да меня раскусят в течение первых пяти минут! Что же я творю вообще?! Бежать отсюда! Бежать, пока не поздно! Пусть повестки шлют! Пока они всё это будут организовывать, у меня уже будут на руках деньги и появится возможность бежать.

Дежурный закончил разговор, положил трубку и обратился ко мне:

– Слушаю.

Я снова посмотрел в окно. Автозак медленно подкатывал к воротам.

– Простите, а я в милицию попал? – выпалил первое, что пришло в голову, и сам ужаснулся тому, как от волнения скачут интонации собственного голоса.

– А вы рассчитывали в цирк попасть? – съязвил дежурный.

– Нет, – зачем-то нервно хихикнул я. – Просто разношу рекламу… Комплексные обеды с доставкой в офисы. Если интересно…

Милиционер потянулся рукой к кнопке электрического замка и вдавил её пальцем. За моей спиной щёлкнуло.

– Не интересно, – сказал дежурный, развалился в кресле и уставился на меня из-под полуприкрытых век.

– Ясно, – бодро выпалил я и улыбнулся. – Тогда прошу прощения. Желаю денег.

Дежурный вальяжно кивнул и снова снял трубку, явно намереваясь куда-то звонить и окончательно теряя ко мне интерес. Я быстро распахнул дверь и пулей вылетел обратно на улицу. Несмотря на расплавленный за день асфальт и тридцатиградусную жару, воздух здесь, по сравнению с духотой пропускной кабинки, показался настоящим альпийским ветром. Немного отдышавшись и утерев пот со лба, я ещё раз посмотрел на серые металлические ворота. Те, громыхнув, начали медленно открываться. Я не стал дожидаться появления автозака и быстрым шагом отправился домой. Всё же скоро должен начаться матч, от исхода которого зависело очень многое. Несмотря на то что его результат был мне заранее известен, где-то в глубине сознания всё сильнее и сильнее суетилась необъяснимая тревога. Сейчас я назвал бы это чувство интуицией, но в тот момент мне показалось, что причиной всему сильное нервное перенапряжение.

Едва переступил порог квартиры, услышал голос жены:

– Юлия, марш чистить зубы и спать!

– Но мама! Ещё рано! Ещё даже на улице светло!

– Не называй меня так! Сколько раз повторять?

– На улице же светло… – обиженно пробормотала Юлька.

– Тогда закройся в своей комнате и не высовывайся! – скомандовала Мария и вытолкала дочь из прихожей.

– Что происходит? – спросил я.

– Нам надо поговорить. Ребёнку не нужно всё это выслушивать.

– Выслушивать?

– Ты был у психиатра?

– Нет ещё.

– Ещё?

– Да. Не успел.

– Ну да! Ты у нас человек занятой, безработный… Прости, что сразу не догадалась.

– Не язви. Схожу. Завтра. Возможно, послезавтра.

– Мы договаривались, что ты сходишь сегодня, Семёнов.

– Мы не договаривались! – не сдержался я, но, взяв себя в руки, понизил градус и уже более спокойным тоном повторил: – Мы не договаривались. Ты меня попросила сходить к психиатру, и я схожу. Дай мне время.

– Я не прошу, Семёнов! Я требую!

– Значит, продолжай требовать. Прости, мне некогда.

Я отстранил её, прошёл в зал, уселся в кресло и включил телевизор. Матч уже начался. Таймер в углу экрана указывал на то, что прошло девять минут после стартового свистка арбитра.

– Ты издеваешься? – Жена стояла в проёме двери и смотрела на меня так, будто я явился домой пьяный в обнимку с проституткой и провозгласил её своей законной наследницей.

Комментаторы матча вяло обсуждали происходящие на поле события. На табло светились цифры «0:0». Пошла одиннадцатая минута. Вот только игнорировать Марию и полностью сосредоточиться на игре никак не удавалось.

– Выключи телевизор! Я с тобой разговариваю!

– Послушай, я же тебе говорю: схожу к врачу. Хорошо? Всё! Ты победила. Молодец! Схожу! Но завтра. Сегодня и в самом деле был занят. Хватит, Маш.

Я постарался улыбнуться в знак примирения, но в последний момент внутри всё похолодело… Стоп! Руки стали тяжёлыми и безвольно упали на колени. Продолжая смотреть на Марию, мысленно я теперь был прикован к матчу и к тому, что происходит на поле «Лужников». Только теперь до меня начало доходить, что идёт уже одиннадцатая минута, а на табло до сих пор сухой, ничейный результат! Ноль – ноль!

Мария что-то говорила, но я больше её не слышал. В голове мелькала единственная мысль, вращающаяся с невероятной скоростью и повторяющаяся с завидной регулярностью старой, заезженной пластинки: «Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть!»

Этого и в самом деле не должно было быть. «Спартак» ещё в самом начале матча должен был открыть счёт. Мы с Лёхой не успели даже пиво открыть, а Баженов, обойдя защиту киевлян, уже аккуратно положил мяч в дальнюю девятку. Я отчётливо помнил разведённые в стороны руки кума, застывшие в немом недоумении.

Теперь же что-то пошло не так. Хронометр, отсчитывавший время игры, перевалил на двенадцатую минуту, затем на тринадцатую, а счёт всё не менялся. Игроки неспешно перемещались по полю, вяло перепасовывались, осторожничали, присматриваясь к манере игры друг друга. Мария, не дождавшись от меня ответной реакции, ретировалась в спальню, громко хлопнув дверью. Пятнадцатая минута – счёт прежний.

Я чувствовал себя полным идиотом. Поставить последние деньги на игру! Деньги, от которых зависит вся жизнь! В мире, где вообще всё идёт не так! Я уронил лицо в свои ладони и зажмурился.

– Идиот!

Из динамиков телевизора донёсся радостный возглас: «Го-о-о-ол! Это гол, друзья! Артём Милевский открывает счёт в матче „Спартак – Динамо“ и выводит нашу команду вперёд!!! Киевляне ведут в счёте! Но нельзя расслабляться! Это только шестнадцатая минута…»

– Ну, вот и всё… – выдохнул я каким-то хриплым, чужим голосом.

Да, гол забил именно тот форвард, на которого я ставил, но игра шла совсем не так, как должна была идти. На двадцатой минуте спартаковцы сравняли счёт. И снова я угадал игрока – Баженов. Хотя и не угадал последовательности. На ставку это никак не влияло – я не ставил на последовательность. Выходило, что пока всё складывается не так плохо, как показалось вначале. Но какой должна быть удача, чтобы в матче, в котором изначально всё пошло не так, всё же сложился такой невероятный счёт?

Первый тайм закончился с ничейным результатом. Пятнадцать минут перерыва превратились в настоящую пытку. Если бы я курил, я бы, наверное, выкурил не меньше пачки за это время.

Следующие сорок пять минут показались вечностью. Киевляне забили на сорок восьмой и семидесятой минутах. С каждым голом мои кулаки и зубы сжимались всё сильнее. На восемьдесят девятой смотрел матч стоя, нервно разгрызая нижнюю губу до крови. Для выигрыша не хватало одного гола в пользу «Динамо»! Девяностая минута. Арбитр добавляет ещё три. Девяносто первая. Я отвернулся от экрана и с тоской посмотрел на вошедшую в комнату Юльку. Она улыбалась. Непослушные кудряшки торчали в разные стороны, делая её похожей на одуванчик.

– Пап, расскажи сказку.

«Гол, – без особой радости в голосе произнёс голос футбольного комментатора, – „Спартак“ отквитал ещё один мяч, но это уже вряд ли спасёт команду от домашнего поражения. Счёт матча три – два. Три пропущенных гола на своём поле ставит подопечных Черчесова в весьма затруднительное положение перед ответным матчем в Киеве. До конца встречи остаётся одна минута…»

Я обречённо посмотрел на экран телевизора. По ядовито-зелёному газону к центру поля бежал форвард «Спартака». В руках он держал мяч, только что вытащенный из ворот киевского «Динамо». Мяч, подаривший москвичам сомнительную надежду на победу и отобравший последнюю надежду на дальнейшую жизнь у меня.

Отчаяние? Хлёсткое слово, ёмкое. Но даже при всей своей ёмкости оно не может выразить полноты тех чувств, которые испытываешь, проигрывая надежду.

Два – три. Теперь уже не имело значения, сколько голов забьют те или другие. Кто именно из игроков забьёт и сколько голов. Кто из команд выиграет, а кто проиграет. Для меня игра окончилась именно тогда, когда мяч от ноги форварда «Спартака» во второй раз за матч пересёк линию ворот киевлян. Моя ставка сгорела. Я проиграл. И в этот момент я вполне ясно осознал, что призрачная надежда на нормальную жизнь рухнула. А самым гадким было то, что отвечать за мой промах придётся не только мне, но и Юльке.

– Идём, золотко. Идём…

Я поднялся с кресла, подошёл к дочери и провёл ладонью по её кудряшкам. Вполне вероятно, что это был последний вечер, который я проведу вместе с ней. От этой мысли в груди заныло.

– А ты телевизор не будешь выключать?

Я кивнул и на ватных ногах вернулся к креслу. Взял пульт, направил его на телевизор и хотел уже нажать на красную кнопку, но в последний момент обратил внимание на то, что происходит на поле.

Спустя несколько секунд после того, как мяч от ноги московского форварда влетел в сетку ворот, главный арбитр отменил решение о забитом голе, сославшись на данные бокового судьи. Офсайд! Вне игры! Счёт на табло сохранялся прежний! Один – три! Я, как подкошенный, снова плюхнулся в кресло. Ладони вспотели мгновенно. Сердце стало колотиться так сильно, что я физически ощущал его биение всей грудью.

Девяносто вторая минута. После отмены забитого гола вратарь выбивает мяч далеко за центральную линию. Динамовцы уходят в стремительную контратаку. Игроки «Спартака», находившиеся почти всем составом на половине поля соперника, провожают взглядом набирающих скорость форвардов киевлян. Милевский выходит один на один с вратарём, на полном ходу подбрасывает мяч высоко вверх, и тот, описывая дугу, плавно ложится прямо по центру ворот! Гол! Го-о-ол!!! Один – четыре! Звучит финальный свисток! Арбитр жестом сигнализирует об окончании матча! Комментаторы ликуют! На экране – радостные улыбки игроков в бело-синей форме, недовольные лица московских болельщиков, табло со счётом «1:4». Победа!

Я около минуты просидел в кресле, не меняя позы и чувствуя, как горячая кровь теплом разливается по всему телу. Сидел и просто не верил своей удаче. Я выиграл… Я выиграл. Я выиграл!

Хотелось кричать, но ком, подкативший к горлу, не позволял выплеснуть эмоции. Юлька подошла ко мне и осторожно заглянула в лицо.

– Папа, ты расскажешь сказку?

– Конечно, солнышко, – растягиваясь в улыбке, прошептал я, а затем вскочил с кресла и, подбрасывая хохочущую дочку к потолку, закричал: – Конечно! Три сказки! Пять! Десять сказок! Сегодня у нас с тобой сказочный вечер!

– Ура-а-а! Десять сказок! – кричала Юлька. – А это много?


Глава 29. Шоу

Из мощных динамиков, размещённых по периметру просторного, тёмного помещения, доносится равномерное тиканье часов. Оно эхом отражается от стен, многократно усиливая и без того громкий звук. Я стою посередине зала, освещённый ярким лучом прожектора. Он бьёт с потолка вертикально вниз. Напротив меня в таком же луче стоит Маша. Из-за того, что свет ярок, мне не видно, что творится вокруг. Кажется, что здесь находимся только я и она. Но мы оба прекрасно знаем, что в этот момент за нами следят несколько сотен жадных до зрелищ глаз и десяток телекамер.

Тиканье часов постепенно стихает, и ему на смену приходит не менее равномерный, но менее звонкий звук биения сердца. Он стремительно ускоряется, нагнетая напряжение, и в момент, когда пульс доходит до критической точки, зал озаряется ярким светом десятков прожекторов, расположенных по периметру студии, грохочет гром.

Толпа зрителей тут же взрывается бурей оваций. Я озираюсь по сторонам, смотрю на лица и вижу, что все они поразительно похожи друг на друга. Все хлопают и визжат от восторга, тычут в меня пальцами и смеются.

Я смотрю на Машу, на её лицо, будто вылитое из воска. Оно не выражает никаких эмоций. Маша пристально смотрит мне в глаза. На ней строгий брючный костюм. Каждая его складка отутюжена и накрахмалена до хруста, а высокий ворот белоснежной блузы достаёт до самого подбородка. Из-за этого голова её неестественно задрана вверх, но Машу это, похоже, нисколько не тревожит. Напротив, эта поза придаёт ей какую-то пренебрежительную надменность.

Я опускаю взгляд и осматриваю себя. На мне – только старые спортивные штаны с оттянутыми коленками, которые и дома-то носить стыдно. Из обуви – домашние шлёпанцы, а выше пояса я и вовсе голый. Зал некоторое время ликует, но с появлением ведущего буря оваций идёт на убыль и совсем скоро вовсе стихает. Свет прожекторов постепенно гаснет. Спустя несколько секунд зал погружается в темноту, а мы снова оказываемся освещаемые лишь одиночными вертикальными прожекторами. Только на этот раз третий прожектор светит на ведущего.

Смотрю на него. Ведущим оказывается Карл Генрихович, но меня это нисколько не удивляет. Он улыбается, поочерёдно переводя взгляд то на меня, то на Машу. Из динамиков снова раздаётся размеренное биение сердца. Внезапно ведущий делает глубокий вдох, вскидывает вверх руку и провозглашает:

– Дамы и господа! Я объявляю финальный тур!

Биение сердца заглушает короткая музыкальная заставка и ликование зрителей. Когда всё стихает, Карл Генрихович выходит в центр зала. Его походка лёгкая, непринуждённая и грациозная. Он в очередной раз коротко окидывает взглядом нас с Машей и говорит:

– По правилам нашего шоу ставкой в финальном туре может служить любая вещь, от которой ничего не зависит. Сегодня этой вещью будет… – Биение сердца становится громче, Карл Генрихович выдерживает паузу, а затем громогласно заявляет: – Этой вещью будет их дочь Юлия!

Грохочет пафосная музыка, прожекторы снова сверлят ярким светом, озаряя ликующую толпу, и в центр зала выходит Юлька. Её кудряшки колышутся в такт шагам и ярко светятся в лучах прожекторов. Она испуганно озирается по сторонам, но не замечает ни меня, ни Машу, которая, в свою очередь, не обращает на дочь абсолютно никакого внимания. Вместо этого она продолжает буравить меня взглядом. Я что-то кричу дочери, но вопли зрителей и музыка заглушают мой голос. Юлька робкими шажками подходит к ведущему и берёт его за руку. Я очень хочу подбежать к ней, но вдруг замечаю, что единственная деталь моей одежды исчезла, и теперь я стою перед многочисленной толпой, как и перед собственной дочерью, совершенно голый!

Сгорая от стыда, прикрываюсь руками и благодарю Бога за то, что Юлька меня не замечает. Хочу сбежать, но понимаю, что если сделаю это, то больше никогда не увижу дочь. Карл Генрихович смотрит на меня и смеётся.

– Похоже, нашему участнику под номером четырнадцать ставить больше нечего!

Зал взрывается хохотом и одобрительно аплодирует удачной шутке ведущего. Новая волна стыда накрывает меня с головой. Свет прожекторов медленно гаснет. Зал стихает.

– Итак, – произносит Карл Генрихович, воздев одну руку вверх, – ставка в финальном туре – дочь. Я обязан спросить у участника номер шесть, согласна ли она участвовать в финальном туре и сразиться с участником номер четырнадцать за право обладать Юлией?

– Да! – громко произносит Маша.

– Участник номер четырнадцать права голоса не имеет ввиду того, что в прошлом туре он проиграл собственную мать! – Ведущий позволяет себе лёгкий смешок, зал смеётся. – Точнее маму. Так ведь, участник номер четырнадцать? Посему объявляю ставку сделанной! Да свершится шоу!

Толпа коротко аплодирует и снова стихает.

– Я хочу спросить участника номер шесть, какую сумму она готова заплатить за то, чтобы её дочь принадлежала ей целиком и полностью?

Биение сердца в динамиках усиливается. Маша поднимает правую руку и говорит:

– Две тысячи долларов.

Зрители тут же ахают, ненадолго стихают, а когда переваривают сказанное, взрываются воплями одобрения.

– Вот это финал! – перекрикивая толпу, восклицает Карл Генрихович. – Вот это ставки! Целых две тысячи вечнозелёных долларов за жизнь бесполезного создания! Создания, от которого никакой пользы! Браво, участник номер шесть! Надеюсь, у вас при себе имеется необходимая сумма? Я попрошу представить доказательства того, что вы располагаете двумя тысячами долларов!

Он делает акцент на сумме.

Маша суёт руку себе за спину, извлекает оттуда несколько мятых купюр и бросает на пол.

– Отлично! Что же они у вас такие мятые, участник номер шесть?

– Я их прятала от него! – Маша тычет в меня пальцем.

Зал аплодирует и улюлюкает.

– Браво! – поддержал зрителей ведущий. – А теперь посмотрим, что на это сможет ответить участник номер четырнадцать! Итак! Внимание на голого мужчину в луче прожектора от фирмы «Люминис»! «Люминис» – всегда качественное освещение!

Все снова заливаются смехом и смотрят на меня. Одна лишь Юлька продолжает испуганно озираться.

– Делайте вашу ставку, участник номер четырнадцать!

– Тридцать тысяч… – выдавливаю я.

Карл Генрихович корчит недовольную физиономию.

– Ну, что же вы так неуверенно? Скажите громче! Мы не слышим! Назовите свою сумму!

– Тридцать тысяч долларов! – выкрикиваю я, но голос срывается на невнятный визг.

Зал тут же отвечает бурей восторженных аплодисментов, некоторые зрители даже подскакивают со своих мест и хлопают в ладоши стоя.

– Вот это да! Вот это да-а-а! – вопит Карл Генрихович. – Позвольте! Позвольте! Я хочу уточнить! Нам не послышалось? Вы сказали тридцать тысяч долларов? Верно, участник номер четырнадцать?

Я робко киваю.

– Вот это да! Вот это да, друзья! Такого в нашем шоу ещё никогда не было! Ставка за дочь – тридцать тысяч! Тридцать! Немыслимо! Резонно подозреваю, что их у вас при себе нет? Иначе, кроме как там, – он указывает холёным пальцем на собственную задницу, – им больше негде быть!

Зал беснуется. Одинаковые лица мокрые от слёз.

– Итак! Я прошу внести заявленную сумму в студию!

Зрители ревут. Музыка гремит. Карл Генрихович смотрит туда, откуда должны вынести деньги, но я знаю, что их никто не вынесет, и тихо говорю:

– Деньги я смогу заплатить завтра утром. Они у меня есть, но не с собой.

Зал мигом стихает, наступает гробовая тишина. На лице Маши появляется едва различимая ухмылка, а её подбородок, подпираемый жёстким воротником, приподнимается ещё выше.

– А вот такое в нашем шоу происходит сплошь и рядом, – съязвил ведущий и тоже ухмыльнулся. – Увы… Очень жаль, участник номер четырнадцать. По правилам, участник, предоставивший большую сумму, выигрывает ставку! Так как участник номер четырнадцать не предоставил ни единого цента, сумма в две тысячи долларов уходит в фонд шоу, а приз достаётся участнику номер шесть! Но для начала я обязан спросить победителя: готовы ли вы навсегда расстаться с двумя тысячами долларов в обмен на право обладать дочерью целиком и полностью? Я попрошу тишины в зале!

В динамиках снова пульсирует сердечный ритм. Маша бросает короткий взгляд на Юльку, затем переводит его на мятые купюры, брошенные на пол, и твёрдо говорит:

– Нет.

Зрители разочарованно охают, но Карл Генрихович поднимает руку.

– Тишина! Я прошу тишины! Внимание! Мне необходимо ещё раз уточнить! Внимание, участник номер шесть! Вы приняли окончательное решение? Вы выбираете деньги?

– Да. Мне достаточно того, что он проиграл!

– То есть вы отказываетесь заплатить две тысячи долларов за право обладать собственной дочерью? Я вас правильно понял?

– Да! – с раздражением подтверждает Маша.

– Отлично! – восклицает ведущий под ликование зрительного зала и озаряется восхищённой улыбкой. – Такого финала наша студия ещё не знала! Потрясающе! Впервые в истории шоу главный приз достаётся… залу! Да-а-а!!!

Толпа беснуется в свете ярких прожекторов. Юлька испуганно жмётся к ноге Карла Генриховича. На её округлившиеся глаза наворачиваются слёзы. В руках ведущего появляются огромные ножницы.

– Прошу вас, господа! Ставка сыграна, и теперь она ваша! Себе возьму только волосы!

Он начинает состригать с Юлькиной головы кудряшки. Они густыми прядями падают на пол. Теперь дочь смотрит мне в глаза, по её щекам катятся горошины слёз, а в это время Маша подбирает смятые купюры и прячет себе за пазуху. Зрители визжат, затем вскакивают с кресел и живой волной несутся к центру зала. Туда, где уже почти лысая Юлька продолжает прижиматься к ноге Карла Генриховича и умоляюще смотреть мне в глаза. Я срываюсь с места и бегу к дочери, но не успеваю. Меня сбивает с ног разъярённая толпа и втаптывает в пол…

Я проснулся. За окном всё ещё темно. Подушка промокла почти насквозь. Усевшись на краю кровати, я закрыл лицо руками и испугался тому, как сильно они дрожат. Просидел так несколько минут, вышел на кухню и включил чайник, но, немного поразмыслив, выключил и налил рюмку водки. Последующий душ окончательно смыл остатки сна. Осталась только тягостная тревога и чувство полной разбитости, будто беснующаяся толпа с одинаковыми лицами и впрямь растоптала меня живьём.


Глава 30. Без проблем

После того как Мария, не проронив ни слова, ушла на работу, у меня ещё оставалось свободное время до открытия букмекерской конторы. Я сварил кофе, включил компьютер и совершил беглый, будничный обход новостных интернет-ресурсов, по пути заглянув в одну из популярных социальных сетей. Ею я пользовался и в прежней жизни, хотя здесь даже социалка имела отличия от привычной. Система лайков, например, представляла собой нечто вроде системы взаиморасчётов. Возможность ставить эти самые лайки появлялась лишь у тех пользователей, которые предварительно купили определённое их количество у самой Сети за свои кровные. Либо получили от других пользователей в качестве лайка за размещённый на его странице контент. Выходило нечто вроде виртуальной валюты, которая, кстати, довольно просто могла превратиться во вполне реальную. Для этого достаточно было лишь заплатить комиссию, и лайки, конвертированные в валюту вашего банковского счёта, зачислялись на карту. Многие пользователи даже умудрялись строить целые виртуальные корпорации на этой системе, но это уже частности.

А самое интересное заключается в том, что, несмотря на платность системы, количество нажатий пользователями на «палец вверх» было ничуть не меньше, чем в её бесплатной версии. То есть желание лайкнуть, желание показать своё одобрение у пользователей настолько велико, что они готовы платить за это деньги. Пусть и небольшие – стоимость одного лайка равна одному американскому центу, – но свои, заработанные собственным трудом деньги. А если учесть то, с каким трепетом местные аборигены относятся к наличной и безналичной валюте, то значимость каждого лайка автоматически взлетает на немыслимую высоту.

Я загрузил свою страничку и увидел оповещение о нескольких входящих сообщениях. Оказалось, все они пришли от Лёхи. Причём первое – ещё вчера, поздно вечером, а в настоящее время он был в оффлайне.

23:47. «Денег тебе, кум! Хотя, подозреваю, теперь они у тебя и без того есть. Не могу дозвониться. Набери меня срочно!»

00:12. «Всё ещё не могу до тебя дозвониться! Включи телефон!»

08:22. «Позвонил Марии, она сказала, что не хочет с тобой разговаривать. Что случилось?»

08:41. «Я знаю, что ты дома! Набери меня! Встретиться надо, разговор есть».

Дозвониться… А ты попробуй дозвониться на отключённый телефон, который в сейфе ломбарда лежит! Денег он мне желает. Добродетель! Если бы желал, занял бы! А теперь – гуляй вальсом.

Что, кум? Удивил я тебя? Знаю, удивил. Ещё бы! Угадать такой счёт в еврокубке! Но ты, хоть и редкая сволочь, но не дурак. Ты же прекрасно понимаешь, что такие цифры не угадывают. Да, Лёха. Такие цифры знают заранее. И тебе, мой хороший, не терпится выяснить, откуда такие знания. А ещё больше тебе не терпится их применить в ответном матче. Угадал? Конечно, угадал. С такой-то жалкой душонкой это единственное, что может тебя заинтересовать. Бабло!

Немного поборовшись с соблазном написать в ответ что-нибудь язвительное, выключил компьютер, допил кофе и посмотрел на часы. Девять тридцать. До букмекерской конторы идти пешком не больше получаса. Я сунул в карман плотный бумажный пакет, в другой – паспорт и вышел из дому.

Утро выдалось свежим. В августе ночи уже не такие душные, как в середине лета, и зачастую дообеденные часы радуют спешащих на работу людей отсутствием густого воздуха и плавящегося асфальта. Я неспешно шагал вдоль проспекта и прикидывал в уме, что меня может ожидать по прибытии к букмекерам.

Отсутствие опыта игры на ставках создавало определённый душевный дискомфорт. Нельзя сказать, что я был полностью уверен в выплате выигрыша. Сомнения, конечно, присутствовали, но всё же я полагался на то, что ради одной ставки солидная контора не станет портить себе деловую репутацию. В конце концов, я не первый и не последний человек, поймавший удачу за хвост, а подобные выигрыши не остаются без внимания постоянных игроков. Как правило, слухи об этом быстро разносятся с помощью «сарафанного радио». И не последнюю роль в этом процессе играет сама букмекерская контора, которая старается извлечь максимальную выгоду даже из собственного проигрыша. А потому вовсю трубит об этом на каждом шагу, хвастаясь клиентам тем, что именно в их конторе счастливчик озолотился на невероятно удачной ставке. Для заядлого игрока подобные слухи есть не что иное, как стимул рискнуть. Поставить последнее и сорвать куш! А почему нет? Если Васе Пупкину так свезло, то чем я хуже?

Потому-то для букмекера выгоднее выплатить один крупный выигрыш и с его помощью наполнять кассу свежей наличностью, чем откровенно ввязываться в судебные тяжбы, которые, вероятнее всего, всё равно закончатся провалом, а значит, и ещё большими расходами. Куда правильнее уговорить внезапно разбогатевшего игрока сделать ещё одну ставку. Учитывая эйфорию, которую должен испытывать человек, выигравший тридцать тысяч долларов, это не так уж и сложно. В этом случае возврат денег в кассу становится уже чисто техническим вопросом.

Погружённый в размышления, я не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Тем более, что творится за спиной. А судя по тому, как события стали развиваться дальше, оглянуться всё же стоило.

Я спросил время у случайного прохожего. На его запястье красовались огромные наручные часы явно китайского происхождения, но тот недовольно скривился, отмахнулся от меня и продолжил путь. Удивляться я уже давно устал, равно как и раздражаться, поэтому просто ухмыльнулся и спросил время у следующего прохожего, шагающего навстречу. В итоге на пятой попытке сутулый старичок с выцветшей от времени авоськой в руках всё же показал мне циферблат своих наручных часов и даже извинился за то, что без очков не может самостоятельно разглядеть стрелок. Я посмотрел на часы, затем на дедушку и легонько похлопал по плечу:

– Благодарю, отец. Будь здоров.

Глаза старика округлились, нижняя челюсть отвисла, но сейчас желания разговаривать с ним у меня не было. Его часы показывали 9:53, а букмекерская контора находилась в ста метрах от меня. Она оказалась открытой несмотря на то, что табличка на входной двери гласила: «Приём ставок на спорт. Время работы: 10:00–00:00 без перерывов и выходных». Я открыл дверь и вошёл внутрь.

Букмекер сидел на своём привычном месте. Только в отличие от вчерашнего дня его лицо просто сияло улыбкой. Фальшивой, натянутой, но всё же улыбкой.

– Вы к нам с утра пораньше? – растянул он и без того напряжённые до предела губы ещё шире.

Я кивнул, улыбаясь в ответ и делая вид, что несказанно рад «случайному» успеху. Букмекер встал из-за стола и вышел мне навстречу.

– Я бы на вашем месте даже уснуть этой ночью не смог. Да что там – на вашем месте! Я и на своём-то месте не мог уснуть! Был под впечатлением от вашего выигрыша! Круто, конечно! На моей памяти такая удача впервые. Поздравляю вас!

– Спасибо.

– Что?

– Ничего. Не обращайте внимания.

– Вы проходите, присаживайтесь. Кофе хотите?

– Нет… – Я едва снова не поблагодарил его, но осёкся прежде, чем произнёс очередное «спасибо».

– Может, тогда чего-нибудь покрепче? Такие победы отметить не мешало бы. Иначе удачу спугнёте и – у-у-у, – он сделал неопределённый жест, тыча указательным пальцем в потолок, при этом пританцовывая, – она упорхнёт!

А вот и первый заброс удочки! Не рано ли? Хотя, учитывая то, какой нагоняй от начальства должен был получить этот паренёк за промах на тридцать косых, легко можно представить его состояние. Не сходящая с лица фальшивая улыбка и неуместные ужимки. По всему видно, что «Роналду» сильно нервничает. Была бы его воля, он начал бы либо крушить всё вокруг, либо рыдать от горя. А возможно, даже бить меня по лицу. А может, истерически хохотать, но только не рассыпаться в восторженных комплиментах по поводу невиданной удачи. Эх, его бы воля!..

Нельзя. По крайней мере, не сейчас. Сейчас, когда у него ещё есть призрачный шанс вернуть проигранные деньги, он вынужден валять дурака, только бы хоть как-нибудь изменить своё незавидное положение. Только бы уломать сделать «стопроцентную» ставку, которая, несомненно, увеличит свалившуюся на голову тридцатку как минимум вдвое. И конечно же «без рисков»! Конечно же…

Я уселся на диван. Букмекер тут же пристроился на другом его конце, принял непринуждённую позу, закинув ногу на ногу, и пристально посмотрел мне в глаза.

– Нет, я серьёзно, – улыбка исчезла, а на её месте появилось выражение вековой мудрости, – я в этом бизнесе не первый год, и можете мне поверить, если человеку так везёт, то отворачиваться от удачи просто преступление. И я могу объяснить почему…

– Послушайте, я прекрасно понимаю… – начал было я, но тот меня перебил:

– Прошу вас! Дайте я договорю! Есть стопроцентный вариант!

Я поднял руку, давая понять, что не намерен продолжать разговор, но парень не сдавался. Он быстро и громко затараторил:

– Да послушайте вы! Всего минуту! Уважаемый, у вас тридцать штук зелени! Я знать не знаю, имеет ли эта сумма для вас такое же значение, как… Ну, как для меня, например. Может, вы, конечно, миллионер подпольный, но… подозреваю, для вас это тоже деньги немалые. Не в этом суть. Короче, есть стопроцентный вариант! Договорняк! Люди, сливающие мне инфу, ни разу не подводили. Ни разу! Я сам делаю ставки по их наводкам. Если я правильно понял, вы играете не часто. Вы уж простите, но я работаю в этой сфере давно и вычисляю это на раз. – От его непринуждённой позы теперь не осталось и следа. – Но те, кто вращается в этом бизнесе не первый день, прекрасно знают о договорняках. Единственный минус таких ставок – их стоимость. Для того, чтобы получить инфу, человеку приходится платить. И удовольствие это не дешёвое, поверьте. Но! Люди платят! Потому что знают – это верняк!

Я глубоко вздохнул и отвернулся в сторону прозрачной входной двери, за которой то и дело мелькали прохожие.

– Но! Но! Но! Для вас я готов слиться бесплатно! Понимаете? – не унимался букмекер. – Я понимаю, что у вас есть определённые сомнения. Но, умоляю, дослушайте!

– Простите, у меня нет времени.

– Это не займёт много времени! Просто сами посудите, ваша сумма может удвоиться! Я подчёркиваю: удвоиться! Шестьдесят тысяч! Шестьдесят!

Я бросил на парня раздражённый взгляд. У того дёргалось веко, а в уголках губ скопилась слюна. Лицо было красным, руки дрожали. На мгновение мне даже стало его немного жаль.

– Я подумаю над твоим предложением, уважаемый, но мне и в самом деле некогда. Если ты настолько заинтересован в выгодной ставке, я, так уж и быть, оставлю тебе на чай. Думаю, тысячи долларов будет вполне достаточно. Поставишь на договорняк, выиграешь, сводишь свою девочку в ресторан.

Парень замер. Теперь его лицо выдавало некоторую растерянность. Он явно не ожидал такого поворота. Стало ясно, что мне удалось попасть точно в «яблочко». Оставалось немного дожать.

– Но при одном условии. – Я намеренно выдержал паузу, давая букмекеру возможность уже сейчас принять решение. Это тоже сработало. Он смущённо заёрзал на диване и вопросительно приподнял брови. – Деньги я получаю прямо сейчас. Двадцать девять тысяч наличными.

– Без проблем, – не мешкая ответил букмекер ровным спокойным тоном, будто речь шла вовсе не о крупной сумме денег, а о билете в кино.

Затем встал с дивана и удалился в подсобное помещение. Когда дверь за ним затворилась, я отчётливо расслышал, как он шумно выдохнул. Через пять минут он вынес три пачки стодолларовых банкнот.

– Тридцать!

Я пересчитал купюры и отдал обещанную тысячу парню. Тот оглянулся на входную дверь и быстрым движением сунул деньги в карман брюк. Расписываясь в квитанции, я обратил внимание на сумму. Она была указана в национальной валюте. Разделив её в уме на текущий коммерческий курс, у меня вышла немногим большая сумма, нежели тридцать тысяч, но я не стал придираться и пересчитывать выигрыш. В конце концов, жадность в моём положении была не самым удачным союзником. Поэтому я просто пожал букмекеру влажную от волнения руку, упаковал деньги в пакет и вышел в полной уверенности, что в этот момент он шумно выдыхает и, возможно, даже утирает пот со лба. Больше я его никогда не видел.


Глава 31. Мне нужнее

Зато тут же я увидел кое-кого другого. Того, с кем видеться совсем не хотелось. Он сидел в своей старенькой «девятке», припаркованной на противоположной стороне проспекта, и внимательно наблюдал за мной. Если бы не его машина, которую я знал как облупленную, то заметить кума вряд ли удалось бы. Я откровенно удивился и вскинул руку в приветствии. В ответ он распахнул дверь, вышел на обочину, сунул руки в карманы джинсов, огляделся по сторонам и снова уставился на меня.

«Крепко его всё-таки зацепило», – подумал я, наивно полагая, что Лёха приехал для того, чтобы просто поговорить. Выяснить источник, якобы сливший мне информацию по еврокубковому договорняку. Только какого лешего устраивать игры в шпионов? А он играл! Не случайно же он тут оказался, в самом деле. И если ждёт около букмекерской конторы, значит, ехал за мной от самого дома! Причём медленно ехал, я ведь пешком сюда пришёл. Бред какой-то! Зачем? Почему сразу не подошёл?

Заподозрить этого человека в чём-то выходящем за рамки морали у меня даже мысли не возникало. Я был уверен, что местный Лёха хоть и является некой урезанной, неполноценной версией настоящего, но всё-таки остаётся Лёхой! Лучшим другом, крёстным отцом Юльки, человеком, ради которого я готов многим пожертвовать. Спорить не буду, кое-чего ему не хватает. Какой-то одной детали. Пусть и немаловажной, но всего одной. В остальном же это… Ну, это же Лёха, чёрт возьми! Лёха! Дружище! Как можно ждать от него чего-то плохого? Тем более после получения заветного выигрыша даже вчерашняя обида позабылась. Хотя, если учесть, насколько родным человеком был для меня кум, я не уверен, что смог бы продолжать всерьёз злиться на него, даже если бы выиграть ничего не удалось.

Лавируя между снующими по проспекту машинами, я перебежал дорогу и подошёл к «девятке». Лёха встретил меня бегающим взглядом и коротко сказал:

– Садись.

Я пожал плечами и принял его предложение, бросив пакет с деньгами на заднее сиденье. В машине пахло каким-то уж слишком едким ароматизатором. Пришлось открыть окно, чтобы не чихнуть.

Кум сел за руль и завёл двигатель.

– У тебя всё нормально? – поинтересовался я, глядя на его озабоченное лицо.

– Я то же самое у тебя хотел спросить. Что с телефоном?

– Всё в порядке с ним. Кстати, давай в обменку, а потом в ломбард заскочим? Там рядом всё. Мне вещи забрать надо. На Студенческой.

Лёха хмыкнул.

– Ломбард, значит? Видишь, как всё просто? А мне поспать не дал.

Я не стал язвить по этому поводу. Взывать к его совести всё равно не имело смысла, а разводить бесполезные дискуссии на тему моральных ценностей ни желания, ни, тем более, необходимости не было. Поэтому я просто кивнул и промычал:

– Угу. А ты здесь какими судьбами вообще?

Лёха некоторое время рулил молча, словно делая вид, что не расслышал моего вопроса. Но, собравшись с мыслями, ответил:

– Поговорить хочу. – Ещё одна пауза. – Догадываешься о чём?

– Возможно, – уклончиво ответил я.

Тот кивнул.

– Так откуда счёт узнал? Только не говори, что угадал. Я бы поверил, если бы это был один – ноль там… или два – один. Но четыре – один!

– Сон приснился, – усмехнулся я, но тут же добавил: – Ты всё равно не поверишь, если расскажу. Так что считай, что сон. Это почти правда.

Лёха вздохнул и снова умолк. Мы подъехали к перекрёстку. На светофоре загорелся красный. Машина остановилась.

– То есть по-хорошему не расскажешь, – сказал кум, скорее с утвердительной интонацией, нежели вопросительной.

Случись это в нормальном мире, я даже мысли не допустил бы, что он может сказать нечто подобное всерьёз. Такая фраза была бы воспринята не иначе как шутка, не более того. Скажу больше, мы с ним частенько подкалывали друг друга шуточными угрозами. Бывало даже ногой под зад могли приложиться. Но то было там… А здесь…

Я посмотрел на кума так, будто рядом сидел не друг, а как минимум следователь по особо важным делам. При этом мне грозил срок от семи до пятнадцати с конфискацией.

– Что-то я не понял, Лёха. Это что сейчас было? Ты мне угрожаешь?

Светофор вспыхнул зелёным, и машина снова тронулась с места.

– Ну, я же не спрашиваю у тебя, чем был твой ответ про сон. Мы же оба понимаем, что это хреновина на постном масле. Ты не хочешь поделиться с другом, я возмущаюсь. Или я не прав? А? Николай? – Судя по тону голоса, Лёха начинал заводиться. – Бабла срубил?

Я молчал.

– Ну чё морозишься? Срубил, спрашиваю?

– Тебе-то какое дело вообще?

– Сколько срубил? – С каждой секундой он злился всё сильнее. – Штуку срубил? А? Или больше? Колись, кум. Хоть это-то скажи другу, если стукача слить жмёшься. Ну? Семёнов!

– Останови.

– Сидеть! – заорал кум и вдавил педаль газа в пол. Машина дёрнулась и начала набирать скорость. – Сколько?!

– Пошёл ты… – спокойно ответил я и отвернулся к окну.

Не сбрасывая внушительной скорости, Лёха отвернулся назад, протянул руку к заднему сиденью и взял пакет.

– На место положи, – процедил я сквозь зубы.

– Иди на хрен, – в тон мне парировал кум.

Он ловко распахнул пакет и одним движением высыпал пачки долларов себе на колени. Захотелось дать ему в морду, но сейчас это грозило, как минимум, инвалидностью. Если Лёха от удара потеряет управление, то старая колымага, которая неслась по проспекту со скоростью сто двадцать километров в час, улетит с дороги и при встрече с первым же столбом или деревом превратится в консервный гроб на колёсах.

От того, что ему приходилось внимательно следить за дорогой, он не сразу заметил, что именно выпало из пакета, но когда всё-таки удалось бросить короткий взгляд вниз, он вдруг засмеялся и нажал на тормоз.

«Девятка» резко дёрнулась, колёса с визгом заскользили по асфальту.

– Святые сребреники! – завизжал Лёха. – Да ты вообще совесть на хрен потерял!

Он опять засмеялся, продолжая снижать скорость, пока машина полностью не остановилась. Кум припарковался у обочины, неторопливо достал из-под сиденья нож и зажал его в правой руке. Левой, также неторопливо, собрал пачки денег и сунул себе под зад. Я даже не понял, что произошло. Настолько это было невероятным! Не верилось, что происходящее – реальность!

– Хорошая подушечка. – Лёха расплылся в довольной улыбке. – Сколько там? Теперь-то не отмораживайся. Всё равно пересчитаю. Интересно просто.

Меня разрывала ярость. Казалось, из машины выкачали весь кислород. Остался только едкий запах освежителя воздуха. Хотелось вдохнуть, но лёгкие, как и все мышцы, будто сковал паралич. Я сглотнул густой комок, стоявший в горле, и прошептал:

– Твоих там нет, Лёха. Все, что есть, все мои. Так что верни по-хорошему.

– По-хорошему! – Снова смех. – А то что? Да ладно. Не ссы. Верну.

Я с недоверием посмотрел на кума.

– Нет, серьёзно – верну. Ты только поделись инфой – и никаких проблем, забирай. А не поделишься, мне и этого хватит. А ты себе ещё заработаешь. Ну а что? Поставишь на ответку… Что там будет? Семь-пять? Или опять четыре – один? Хотя, если это договорняк был, то им уже смысла нет сливаться с таким крупным счётом. Ноль – ноль будет. Да?

– Четыре – один, – криво усмехнулся я.

Лёха удивлённо вскинул брови.

– Ты серьёзно?

Я пожал плечами.

– Нет, это точная инфа?

– Точная. Деньги верни.

– Ты меня за идиота держишь?

– Нет, кум, не за идиота. – В морду ему давать уже не хотелось. Теперь хотелось просто больше никогда его не видеть. – За мудака скорее. Отдай деньги. Они мне нужны.

– Мне нужнее, – спокойным голосом сказал Лёха, потом кивнул на дверь и скомандовал: – Вали.

Я продолжал сидеть, глядя на него в упор.

– Пошёл на хрен, я сказал. – И в голосе, и во взгляде сквозила весьма конкретная угроза. Он приставил остриё ножа к моему горлу, и я почувствовал, как сталь прикасается к кадыку.

– И что? Зарежешь?

– Не хрен делать. И за меньшую сумму зарезал бы. Отпускаю только потому, что вроде как не чужие. Вали, пока разрешаю.

– Нет, – покачал я головой.

Он некоторое время меня изучал, словно определяя, насколько решительно я настроен, затем отвёл взгляд к ветровому стеклу. В этот момент лезвие ножа отошло в сторону. Я украдкой приподнял левую руку и ударил по запястью. Нож выбить не удалось, но его правая рука ударилась о приборную панель. Лёха тут же занёс её для удара, я едва успел прижаться к двери. Нож почти по самую рукоять вонзился в спинку моего сиденья. Затрещала обивка. Кум зарычал и попытался вытащить его обратно. Я воспользовался секундной заминкой, размахнулся, насколько позволял тесный салон автомобиля, и ударил кума в челюсть. Он отпустил рукоять и двинул меня кулаком в нос. В голове хрустнуло, лицо обожгла дикая боль. Мощным потоком хлынула кровь. Он ударил ещё раз. Я успел закрыть лицо руками и ответил ему ударом локтя. На этот раз получилось приложиться основательно. Лёха взревел и закрыл лицо ладонями. Я схватил нож и с силой рванул на себя. Лезвие вышло из спинки сиденья.

– Ах ты тварь! – заорал я.

Лёха убрал руки от окровавленного лица и посмотрел на меня. Я быстро приставил кончик ножа к его горлу. Он отшатнулся, ударяясь затылком о ветровое стекло, и замер. Под лезвием выступило несколько красных капель. Нож был острым. Я сплюнул сгусток крови и прошипел:

– Давай.

Он тяжело дышал сквозь стиснутые окровавленные зубы. На губах пузырилась багряная слюна.

– Нож убери.

– Считаю до трёх. Раз!

Он зажмурился и, медленно протискивая руку под задницу, по очереди передал мне все три пачки.

– Молодец, – тихо сказал я, бросил деньги обратно в пакет, туда же сунул нож и вышел из машины.


Глава 32. Я люблю слонов

Я снова шагал вдоль проспекта не оглядываясь. Встречные прохожие бросали на меня озабоченные, а то и испуганные взгляды. Некоторые изменяли траекторию движения, старались обойти на почтительном расстоянии. Попадались и равнодушные. Маленькая девочка, лет пяти-шести, некоторое время изучала моё окровавленное лицо, а когда мы разминулись, спросила у мамы:

– А дяде больно?

– Это плохой дядя, – ответила ей та. – Смотри лучше под ноги, а то упадёшь и сама станешь, как этот дядя.

Я оглянулся. Лёхина «девятка» стояла на прежнем месте. Видимо, кум всё ещё приводил себя в порядок после потасовки. Я просто не мог поверить в то, что произошло. Было ощущение, будто весь мир вокруг оказался какой-то одной сплошной декорацией в большом, невероятно дорогом шоу. И если раньше эта глобальная декорация выглядела вполне естественной, то сейчас я словно оказался за её пределами и увидел, как всё выглядит снаружи. Тонкие картонные стены домов, подпираемые досками с обратной стороны, яркая лампа искусственного освещения вместо солнца, натянутая плёнка над головой, имитирующая небо. И люди… Люди, играющие роли, снующие туда-сюда без конца. Люди, не ищущие друг в друге ничего, кроме выгоды. Люди, избавляющиеся от собственных родителей, как от ненужного балласта, которым рано или поздно станут сами. Корпоративное общество с жёсткой моралью и не менее жёсткими принципами. Жизнь во имя материального развития. Предательство, возведённое в статус религии.

Лёхина машина мигнула «стопами» и отъехала от обочины. Я подождал, пока она скроется из виду и медленно побрёл дальше, к дому. Там меня уже ждали.

Тяжесть пакета с деньгами напомнила о том, ради чего, собственно, я всё затеял. Времени оставалось мало. Мария в любой момент могла начать предпринимать меры по моему «обезвреживанию» или по ограничению контакта с Юлькой. Судя по тому, как она себя вела, её терпение было на исходе, а значит, случиться это должно со дня на день. Спрячет дочь, заявится в милицию, объявит мужа невменяемым, а те, будь уверен, особо церемониться не станут. Слишком уж жёсткий подход в корпоративном шоу к бракованному материалу, ломающему систему своей иррациональностью.

Но я ошибся насчёт жены. Точнее – насчёт её терпения. Оно было не на исходе. Оно уже лопнуло. А я слишком поздно это осознал. Я допустил непростительную ошибку, которая в итоге стоила мне слишком дорого.

Отперев квартиру, вошёл внутрь и сразу же ощутил непривычный, чужой запах. Тут же возникло ощущение, что я не один. Пахло мужским одеколоном, смешанным с густым запахом пота. Я прислушался и осмотрел дверные проёмы, ведущие в комнаты. Никого.

– Эй, есть кто дома?

Тишина.

Я мысленно выругался и тихо прошептал на выдохе:

– Паранойя, блин…

После этих слов из спальни и гостиной высыпали несколько крепких мужиков в чёрной одежде и с оружием, которые в один миг повалили меня на пол, заломив руки за спину. Я даже понять не успел, что произошло. Только коротко вскрикнул.

– Лежать! Руки за спину! – зачем-то прорычал один из них, хотя я и без того уже лежал, а в спину мне давило массивное колено. – В пакет загляни! У него пакет с собой был. Да осторожно, блин!

– Бабки и нож, – пробасил мужчина в чёрных ботинках, которые мелькали прямо перед моим лицом. Судя по их размеру, тот был настоящим громилой.

В этот момент на запястьях защёлкнули наручники, и давление на спину ослабло.

– Попался красавец, – сказал тот, что командовал, а потом обратился ко мне: – Ну что, малахольный? Приехали? Допрыгался?

– На ноже кровь. Пакет дай.

– Где понятые?

– Ща позову.

Через минуту в квартиру вошёл сосед Егор Семёнович и незнакомая женщина средних лет. Оба хмуро смотрели на меня.

– Паспорта с собой? – спросил у них главный.

Те закивали.

– Юра, займись.

– Задержанный – Семёнов Николай Евгеньевич, – лениво вещал Юра. – При задержании сопротивления не оказывал. При себе имел нож и пакет с иностранной валютой в сумме… Сколько там?

– Оставь пока пустое поле.

– Угу. Та-а-ак… Валюта пересчитана в присутствии понятых… На ноже – следы крови. Лицо задержанного имеет следы насильственного воздействия.

– Блин, пальцы! Пальцы, дебила кусок!

– Да знаю! Я же в перчатках!

– Да фиг чего ты знаешь? Сотрёшь! За лезвие бери! За торцы!

– Так кровь на лезвии!

– Ох, дебил… – выдохнул главный.

– Товарищ лейтенант… – заныл бугай.

– Ладно. Понятые, ознакомьтесь и подпишите. Юрий, покажи им! Пакуем! – скомандовал лейтенант, и кто-то резко дёрнул за скованные за спиной руки.

Я кое-как поднялся. На пороге стояла Маша. Она обхватила себя руками, плотно сжала губы и с ненавистью сверлила меня глазами. Затем скривилась и спросила:

– Где ты деньги взял, придурок?

Я не ответил. Просто молчал и смотрел на неё, пока мне это позволяли делать. Старался разглядеть в этом лице человека, без которого не мог продолжать жить дальше. Не получилось.

Допрос длился недолго. Рыжеволосый следователь с усталым лицом и зловонным дыханием законспектировал мои показания в протокол, прочитал вслух записанное и протянул мне для изучения и подписи. Я не глядя расписался.

Меня обвиняли в преднамеренном убийстве Карла Генриховича. Со слов следователя, у них было сразу несколько свидетелей, которые подтвердили, что видели, как я за ним гнался по коридору бассейна. Они опознали меня по фотографиям, которые предоставила моя жена. Как оказалось, её вызвали на допрос так же, как и меня, по телефону. Мария явилась в отделение милиции и дала показания. Она подробно изложила свои подозрения о невменяемости мужа и настаивала на проведении судебно-психиатрической экспертизы. Её слова подтверждались и надзирательницей хосписа. Карл Генрихович, прежде чем отдать распоряжение об эвтаназии моей мамы, поделился с ней соображениями о моём «диагнозе». Она рассказала об этом следователю. После этого, утром, опросили свидетелей. Те опознали меня по фото, и буквально сразу было принято решение о задержании. Марию вызвали с работы, в квартире организовали засаду, и теперь мне светил немалый срок. Обнаруженная же на ноже кровь Лёхи усугубляла моё положение.

Меня поместили в следственный изолятор и, учитывая потенциальную невменяемость, выделили одиночную камеру. Я провёл в ней несколько недель. Точно не знаю сколько. Возможно, пришлось бы просидеть там ещё дольше, но начальника СИЗО беспокоило то, что я отказываюсь от еды.

Мой адвокат, не особо интересуясь мнением подзащитного, организовал встречу с судебным психиатром, неестественно худой женщиной средних лет, с бесцветными, мутноватыми, рыбьими глазами. Когда я её увидел, мне показалось, что она вообще слепая. Женщина вошла в комнату для допросов, в которой перед столом уже сидел я, и уселась напротив. Веки её были красными, будто она недавно плакала или просто не выспалась. Она постоянно встряхивала и массировала пальцы, будто они у неё мёрзли.

Женщина представилась Илоной Александровной. Уточнив моё имя, она без лишних церемоний заявила, что обязана провести со мной предварительное психологическое тестирование. Суть его заключалась в том, что она будет задавать мне различные вопросы, а я должен на них отвечать только «верно», «не верно» или «затрудняюсь ответить». Я безучастно кивнул и подписал какую-то бумагу, которую она тут же поспешила спрятать в картонную папку, принесённую с собой.

Как оказалось, никаких вопросов, на самом деле, не было. Были утверждения, которые мне приходилось либо подтверждать, либо опровергать. Но суть теста от этого, наверное, не менялась. Она зачитывала вслух утверждения, а получая ответ, делала пометки.

– Я считаю себя агрессивным человеком, – тихим голосом, не содержащим и намёка на эмоции, произнесла Илона Александровна.

– Нет.

Она сделала пометку у себя в планшете, записывая мой ответ.

– Иногда я переступаю через трещины в асфальте, когда иду по тротуару.

– Ну, да. А разве бывает иначе?

– Николай Евгеньевич, прошу, отвечайте только «верно», «не верно» или «затрудняюсь ответить».

Её взгляд старательно избегал прямого контакта со мной. Мутные глаза были устремлены либо на бумагу, либо на углы стола.

Я пожал плечами, соглашаясь.

– Мне нравятся слоны.

Вопрос показался сколь неожиданным, столь и абсурдным. Я замешкался.

– Какие слоны?

– Это крупные млекопитающие. Обитают преимущественно в экваториальной зоне. – Она наконец позволила себе прямой зрительный контакт.

– Я знаю, кто такие слоны! Но при чём тут они вообще?

– А вы считаете, что слоны должны быть при чём-то? Они вас раздражают? Вызывают дискомфорт?

– Господи, чушь какая! Вы разговариваете со мной, как с умственно отсталым. Нормально я к слонам отношусь!

– Пожалуйста, успокойтесь, – мягко перебила она меня, – не нервничайте.

– Я не нервничаю. Но это же смешно просто!

– Вас смешат слоны?

– Нет. Просто я привык к тому, что в этой комнате задают другие вопросы. Это разве не очевидно?

Она принялась что-то тщательно записывать в блокнот. Я попытался разобрать хоть слово, но понял, что это бессмысленная затея. Почерк у мозгоправа был… изысканным.

– Николай, я прошу вас сделать глубокий вдох.

– Это ни к чему. Я спокоен.

Она испытывающе на меня посмотрела.

– Мы можем продолжить?

– А у меня есть выбор?

Она сочла мой вопрос риторическим.

– Иногда я хочу кого-нибудь убить.

– Нет.

– Иногда я вру.

– Да.

– Иногда у меня случаются галлюцинации.

– Нет.

– Мне нравится пить кофе.

– Да.

– Мне нравится пить кофе со сливками.

– Не очень.

– Затрудняетесь ответить?

– Нет. Просто я отдаю предпочтение чёрному кофе, но иногда хочется и со сливками. Это так важно? В ближайшие лет десять я не то что сливок, я и воды-то чистой не увижу. А про слонов так вообще говорить не приходится.

Произошло маленькое чудо, и на лице у холодной, безжизненной рыбы образовалось некое подобие улыбки. Она даже пальцы ненадолго расслабила.

– Когда у меня хорошее настроение, я позволяю себе посмеяться.

– На этот вопрос тоже необходимо отвечать или это вы о себе?

– Да. Это вопрос теста. – Она снова едва заметно улыбнулась.

– Да. Я позволяю себе смеяться. И делаю это с удовольствием.

– Иногда я вру, что не хочу никого убивать.

– Мне кажется или этот вопрос уже был?

– Иногда я вру, что не хочу никого убивать, – настойчиво повторила рыба.

– Нет.

– Мне нравится смеяться.

– Безусловно.

– Иногда, когда я расстроен, я смеюсь.

– Не думаю.

– Пожалуйста, отвечайте только «верно», «не верно», «затрудняюсь ответить».

– Не верно.

– Я люблю слонов.

– Да, очень люблю слонов. Даже больше, чем кофе!

– У меня много врагов.

– Нет.

– У меня врагов больше, чем я того хотел бы.

– Нет.

– Я испытываю негативные чувства по отношению к людям, желающим доставить мне неприятности.

– Да.

– Когда мне не удаётся переступить через трещину на асфальте, я расстраиваюсь.

– Нет.

– Если мой враг предложит мне кофе, я откажусь.

– Нет. Возможно, он пытается со мной примириться.

– Только «да», «нет»…

– Знаю, знаю. Хорошо. Я понял. Продолжайте.

– Я люблю заниматься сексом.

– Да.

– Я стараюсь быть преимущественно искренним человеком.

– Да.

– Когда у моих родственников неприятности, я расстраиваюсь.

– Да.

– Я дорожу взаимоотношениями со своими друзьями.

– Да.

– Я люблю свою дочь.

– Да.

– Я никогда не вру.

Только сейчас я понял, что произошло. Женщина с рыбьей головой продолжала сидеть в прежней позе, зачитывать утверждения и конспектировать мои ответы. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но всё, что ей было от меня нужно, она уже получила.

– Я никогда не вру, – повторила она, не меняя тона.

– Может, хватит уже? – спросил я, чувствуя себя обманутым лопухом.

– Простите?

– Хватит, говорю. Всё, что вы хотели от меня услышать, я уже сказал. К чему продолжать эту постановку?

– Николай Евгеньевич, мы должны закончить тестирование. Его результат будет иметь прямое влияние на результаты следствия. Возможно, вам потребуется квалифицированная медицинская помощь. В таком случае ваш адвокат сможет добиться принудительного лечения вместо внушительного срока в тюрьме. Понимаете?

– А если я откажусь?

– Это будет иррациональным поступком.

– Разве психи поступают иначе? Ведь я псих, не так ли?

– Никто не утверждает, что вы псих. Пожалуйста, закройте глаза и сделайте глубокий вдох.

– Да спокоен я! – заорал я на неё и вскочил со стула.

Женщина тут же подпрыгнула на тощей пятой точке и стала торопливо собирать исписанные каракулями бумаги в папку. Щёлкнул замок, в помещение вошёл караульный.

– Всё в порядке?

– Да, – бесцветным голосом сказала Илона Александровна. – Мы закончили.

После двух повторных допросов и контрольной беседы с психиатром меня перевезли в специализированное медучреждение для проведения комплексной психиатрической экспертизы. И если до этого адом казалось то, что происходило в СИЗО, то с первых минут нахождения здесь я понял, что настоящий ад только начинается.


Часть четвёртая. Терапия

Мир без психопатов? Он был бы ненормален!

Станислав Ежи Лец

В сущности, есть лишь один вид психической ненормальности – неспособность любить.

Анаис Нин


Глава 33. Просто Аглая

Психиатрическая лечебница представляла собой целый комплекс двух- и трёхэтажных зданий дореволюционной постройки, хаотично разбросанных по внушительной территории. Корпус судебно-психиатрической экспертизы находился на отшибе, в солидном отдалении от других строений, и внешне походил на заброшенный особняк какого-нибудь зажиточного купца. Было видно, что когда-то, давным-давно, дом был настоящим произведением архитектурного искусства, от взгляда на которое захватывало дух. Это слегка удивило, так как искусство здесь было понятием весьма условным.

Сейчас же здание ничего, кроме депрессии, внушить было не способно. При взгляде на мрачные, поросшие мхом стены из крошащегося кирпича, на ржавые решётки на окнах, складывалось впечатление, что в семнадцатом году прошлого столетия его отжали матросы с кипящим возмущённым разумом и превратили в склад пулемётных лент, бюстов Ильича и алых транспарантов с призывами к пролетариям всех стран. А для того, чтобы империалистическая зараза не посмела посягнуть на святое, заложили оконные проёмы стеклоблоком, установили на них тяжёлые чугунные решётки и возвели по периметру двухметровый кирпичный забор с колючей проволокой и вертухаями на вышках. Как-то иначе объяснить столь массивные укрепления я не мог. Даже в СИЗО, из которого меня сюда привезли, всё было значительно скромнее.

Здание встретило фейерверком запахов. Их сумбурный букет вмещал в себя, казалось бы, не сочетаемые ароматы плесени, лекарств, застаревшей мочи, хлорки, еды и ещё бог знает чего. Линолеум на полу в приёмном отделении (если в подобном месте оно вообще может так именоваться) протёрт насквозь многолетним шарканьем, углы его загнуты, а в образовавшиеся дыры видны полусгнившие доски, между которыми закаменела жирная, вековая грязь. Двери открываются и закрываются с громким металлическим лязгом под скрип электрического зуммера. На каждой – зарешеченные смотровые окошки.

Меня сопроводили на третий этаж. Вход в отделение отгораживала уже привычная стальная дверь, а около неё, на стене, находилась кнопка вызова дежурного. Один из конвоиров нажал на неё. С противоположной стороны раздался низкий гул звонка. Дверь отворилась. На пороге возник крупный молодой человек в чёрной форме с хмурым выражением лица и с резиновой дубинкой на бедре. Конвоир представил ему сопроводительные документы. Тот бегло их изучил, кивнул и позволил войти.

Я оказался в давно не проветриваемом, тесном, плохо освещённом коридоре, стены которого до половины выкрашены тёмно-зелёной краской. Меня сопроводили в самый конец и заперли в камере, которая мало чем отличалась от той, в которой пришлось провести последние несколько недель. Главными отличиями, пожалуй, были сырость и плесень, которой обильно поросла одна из стен от пола до потолка. Причём к этой самой стене и были прикреплены нары. Я не без грусти подумал, что теперь не одинок – буду спать и чувствовать, как грибы медленно забираются под одеяло. Но внимательное обследование постели разрушило мои предположения, и стало ясно: грибы не будут забираться под одеяло ночью. Они уже давно были там.

С наступлением темноты на потолке зажглась тусклая лампочка, смачно обгаженная мухами. От её света начали болеть глаза. Я прилёг на нары и ещё долго ворочался, прежде чем смог уснуть.

Снился Гена. Я смотрел на него из окна камеры. Почему-то во сне вместо стеклоблоков были прозрачные стёкла, и мне было видно всё, что творится во дворе. Гена копал яму, периодически махал мне рукой, улыбался. Я зачем-то спросил у него, как сыграли наши, а он сказал, что теперь это не имеет никакого значения. Когда я спросил почему, он ответил, что на самом деле это никакие не наши, а самая настоящая империалистическая зараза, и давить их надо, как клопов. Тогда я спросил, для чего ему яма, а он ответил, что собирается деда хоронить. Дед у него умер от рака.

Проснулся я от лязга открываемой двери. Тусклый свет лампы снова резанул глаза. В камеру вошёл парень в форме и поставил на пол миску с вечерним пайком.

– Нормально? – без особого интереса спросил он.

– Порядок.

– После ужина – отбой. Будешь шуметь – буду бить. Усёк?

Я кивнул. Он вышел. Больше никто не беспокоил.

Утром, после завтрака, новый конвоир сопроводил меня на второй этаж, где предстояло пройти ряд несложных тестов на оценку интеллекта и часовую беседу с психиатром.

Им, а точнее ею, оказалась миловидная женщина невысокого роста с аккуратно уложенными светлыми волосами и элегантными очками в золотистой оправе. Когда меня ввели в кабинет, она встала из-за стола, улыбнулась, подошла ко мне и протянула ладонь для рукопожатия.

– Аглая Рудольфовна.

– Николай.

Она пригласила меня присесть в большое уютное кресло, и я с удовольствием в нём развалился.

– Вам удобно?

– Да, благодарю. Я давно уже не сидел на мягкой поверхности.

– Знаю, – с грустью в голосе сказала она и помолчала, о чём-то задумавшись. – Я была бы не против выпить кофе. Вы будете?

– Да, спасибо! – удивился я.

После стольких дней карцера её вопрос прозвучал, как предложение от золотой рыбки загадать три заветных желания.

– Не стоит. Мне не трудно.

Она включила электрический чайник, который имелся на небольшом столике у окна, достала из шкафчика две миниатюрные чашки и насыпала в них растворимый порошок.

– Простите, но натурального нет. Не люблю. Отец говорит, что я испытываю на прочность собственное здоровье, а мне всё равно нравится растворимый.

Мы пили кофе и общались о том, как я воспринимаю окружающий мир, какие чувства испытываю к дочери и считаю ли своё мироощущение нормальным.

Я не видел смысла обманывать её. В конце концов, если не получится убедить психиатров и меня признают вменяемым, то я окажусь на скамье подсудимых. А судя по словам адвоката и следователя, после суда меня будут ждать годы заключения, отсидев которые я просто потеряю всякий смысл жить дальше, потому что Юлька к тому времени уже просто перестанет быть Юлькой. Она превратится в Юлию. Такую же, как и все вокруг. Единственный способ спасти своего ребёнка – это быть рядом. А ради этого я готов идти на любое безумство. В том числе на то, чтобы получить официальный статус психа.

Мне нужен был диагноз. Мне нужна была пусть мизерная, но возможность оказаться на свободе как можно скорее. И я изо всех сил старался убедить психиатра в том, что болен. Благо, что для этого не нужно было притворяться. Достаточно было говорить правду. Единственное, что приходилось скрывать, – это то, что я пришёл сюда из другого мира, иначе она просто-напросто поставила бы совершенно другой диагноз. Как я уже говорил, мои познания в психиатрии весьма посредственны, но подозреваю, что это была бы какая-нибудь шизофрения.

– То есть вы утверждаете, что период взросления у вас прошёл нормально. Вы успешно преодолели эмоциональный барьер и до… – она посмотрела в историю моей болезни, – до июля текущего года не замечали за собой никаких проявлений беспокойства. Верно?

– Думаю, да, – ответил я. – Это началось в июле. Я был на рыбалке и чуть не утонул в болоте. Грязная вода попала в лёгкие, я практически захлебнулся. А когда вернулся домой, почувствовал себя нехорошо. Попал в реанимацию. Двусторонняя пневмония, воспаление лёгких. Скорее всего, причина была в бактериях, которыми кишела вода. В итоге врачи вытащили меня буквально с того света. Даже клиническая смерть, говорят, была. А когда пришёл в себя… В общем, с тех пор и проблемы.

– Угу, – кивнула врач и принялась заполнять бланки документов, а когда закончила, спросила: – А в чём выражаются эти проблемы?

– Сложно объяснить, – замялся я для убедительности и с удовлетворением отметил, что на её лице проявилось понимание. – Чувствую всякое. Знаете? Такое ощущение, будто всё вокруг не настоящее. Будто мир превратился в бессмысленный абсурд, а люди, которые меня окружают, – не люди вовсе, а просто тела. Иногда – неглупые. Иногда даже весьма не глупые, расчётливые, умные, но пустые. Будто людям не хватает чего-то очень важного.

– А в вас это «что-то важное» есть?

Я посмотрел на неё и кивнул.

– Николай, вы помните своё детство?

– Да.

– Скажите, те чувства, которые вы испытываете в своём нынешнем состоянии, напоминают ощущения детства? Есть в них что-то инфантильное, иррациональное?

– Наверное, так и есть.

– А вы сами осознаёте, что ваше мироощущение иррационально?

– Это не совсем так. Даже не знаю, как объяснить… – Я и в самом деле подбирал правильные слова. – Я понимаю, что веду себя странно в глазах остальных, но считаю это не наказанием, а благословением. Понимаете? Такое ощущение, что я понял нечто такое, чего не понимают другие. И если бы все вокруг, все люди в мире поняли это, то мир стал бы более… более совершенным, что ли?

– Тела перестали бы быть пустыми? – подсказала Аглая Рудольфовна.

– Именно!

– Николай, вы обвиняетесь в убийстве. – В её голосе не было и тени упрёка, а в глазах читалась грусть. – То, что вы называете благословением, заставило вас лишить жизни другого человека. Если все люди в мире будут следовать вашей логике, что же случится с самим миром?

– Он убил мою мать!

– Но разве не вы дали ему право на эвтаназию?

Я стиснул руки в замок и положил на стол. Она накрыла их своими ладонями.

– Вы растеряны, Николай. Вам требуется поддержка. Я подчёркиваю: не лечение, а поддержка. Помощь. Вы меня понимаете?

– Не знаю.

– Вы же понимаете, что убили?

– Это ещё не доказано.

– А я и не прокурор, чтобы что-то доказывать. И не адвокат, чтобы опровергать. Я – человек, который знает, как вам тяжело. Человек, способный и желающий помочь вам. Я важнее прокуроров с адвокатами, вместе взятых. По крайней мере, для вас в нынешнем положении. Вы ведь способны анализировать свои поступки? Способны, конечно. Осознаёте их деструктивными?

Она посмотрела на меня, ожидая ответа.

– Да, – выдавил я.

– Осознаёте, но не можете контролировать.

– Контролировать могу. На физиологическом уровне. Я же не расцеловываю дочь на людях и не признаюсь в любви всем, кого люблю. Вот по маме, к примеру, скучаю. Мне её очень не хватает. Но не рыдаю и не ночую у неё на могиле. Я контролирую эмоции, сдерживаю себя. Хоть мне и больно.

Врач вопросительно вскинула брови.

– Если контролируете, то предлагаю снова вернуться к убийству профессора.

Крыть было нечем. Я убрал руки со стола. Аглая Рудольфовна поправила лежащие перед ней бумаги, склонила голову набок.

– Николай, ваш случай далеко не типичный. Синдром повышенной сензитивности, проще говоря СПС, ещё до конца не изучен, и если вы говорите мне правду, если вы и в самом деле преодолели в детстве эмоциональный барьер и какое-то время жили нормальной жизнью… Как правило, люди, страдающие подобными расстройствами, – это люди, не преодолевшие эмоциональный барьер в детстве. Понимаете? Это, так сказать, врождённый дефект, который сопровождает их всю жизнь от рождения и до самой смерти. Иногда у вполне здоровых людей СПС вновь проявляется в глубокой старости. Такие пациенты также неизлечимы. Некоторые специалисты склонны называть это сенильной деменцией, а если говорить проще – маразмом. Старческим маразмом. Но я считаю, что это ошибочное представление и маразм не имеет к проблеме абсолютно никакого отношения. Ваше заболевание возникло уже после подавления эмоций в детстве. Причём возникло не в преклонном возрасте, а в самом расцвете жизненных сил! Это подтверждают все, начиная с вашей супруги и заканчивая коллегами по работе. Такое расстройство выглядит, скорее, как аномалия, а не как норма, если слово «норма» вообще применимо в отношении болезни.

«Применимо, моя дорогая докторша. Ещё как применимо!» – подумал я и с удивлением отметил, что эта самая докторша вызывает у меня симпатию. В самом деле, со мной так открыто не говорили с тех пор, как мы с Лёхой январской ночью сидели на кухне и пили чай. По крайней мере, я ожидал от неё очередных вопросов о слонах, а она принялась делиться своими соображениями. Да ещё и кофе угостила. У меня начало складываться впечатление, будто она воспринимает меня не как пациента, а как… коллегу!

– Традиционные методы лечения позволяют частично справляться с такого рода расстройствами, но не излечивают их полностью. Скорее, просто купируют симптомы, но не более того. Суть заключается в медикаментозном лечении, в применении нейролептиков, инсулиношоковой и даже электросудорожной терапии. Знаю, звучит ужасно. По-правде говоря, это и в самом деле ужасно. Человека подвергают чудовищным мучениям, в результате которых он всё равно продолжает страдать от заболевания и обречён в будущем проходить терапию снова и снова. Я же хочу предложить нечто кардинально противоположное традиционным методам. Я возглавляю экспериментальное отделение, специализирующееся на проблемах, подобных вашей. Пишу докторскую на эту тему, и, вы уж простите меня за прямоту, ваш случай представляет как для меня, так и для науки в целом колоссальный интерес. Понимаю, для вас, в вашем состоянии, эти слова могут звучать несколько… Эти слова могут ранить вас.

– Да нет. Всё нормально. Я понимаю.

– Да… Так вот, я хотела бы поработать с вами более плотно. Если вы не против, конечно.

– Даже так? – удивился я. – А разве от человека в моём положении обязательно получать согласие?

– Конечно! – теперь удивилась Аглая Рудольфовна. – Я прошу вас именно поработать со мной, а не быть подопытным кроликом! Поймите, мне нужен не пациент. Мне нужен, в первую очередь, человек, желающий помочь справиться с собственной бедой. Но он при этом должен быть полностью открытым, всячески способствовать изучению проблематики. В свою очередь обещаю обеспечить вам комфортные условия пребывания и достойное обращение. А самое главное – полное излечение без мучений. Скажу больше: вам даже понравится! Обещаю! Вас переведут в моё отделение. Я лично буду следить за тем, чтобы всё было в рамках нашей договорённости. И, само собой, гарантирую вам защиту от уголовного преследования.

– А как долго это продлится? Ну, ваша работа со мной.

– Не моя работа с вами, Николай! – Она вскинула указательный палец вверх. – Наша совместная работа. Важно, чтобы вы это понимали.

Я усмехнулся и кивнул, давая понять, что согласен с ней, и переспросил:

– Так сколько?

– Не знаю, Николай. Как я уже сказала, ваше эмоциональное расстройство – редкое исключение, если вообще не уникальный случай. Боюсь обсуждать какие-то сроки, но готова заверить, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы помочь вам снова вернуться к нормальной жизни как можно скорее. В конце концов, это и в моих интересах тоже. Чем раньше мы справимся, тем эффектнее будет выглядеть моя методика в глазах учёных мужей.

– Я согласен, Аглая Рудольфовна.

– В таком случае называйте меня просто Аглая. Хорошо? Не люблю этот официоз. Не понимаю, зачем вынуждать людей относиться к тебе так, будто ты имеешь над ними превосходство. Есть в этом какая-то несправедливость. Поэтому давайте договоримся сразу: вы просто Николай, а я просто Аглая. И пусть все условности идут туда, где им самое место – в баню! – Она в очередной раз улыбнулась, и я почувствовал, что тоже не могу сдержать улыбки.

На фоне остальных она была просто каким-то чудом во плоти. К тому же весьма привлекательным. От этой мысли стало слегка не по себе, но гнать её куда подальше почему-то совсем не хотелось.

– Хорошо, Аглая, – кивнул я. – Обещаю помочь, чем смогу.


Глава 34. Не узник, но гость

После беседы с Аглаей меня вернули в одиночную камеру. Судя по яркому свету, пробивавшемуся сквозь годами немытый стеклоблок, снаружи стоял погожий сентябрьский день. Впервые за последние недели невыносимо захотелось на волю. Нет, не для того, чтобы закончить начатое, хотя это было бы первым, что я сделал бы, окажись вне этих стен. Захотелось на волю просто для того, чтобы быть свободным.

Я это так отчётливо ощутил! Желание было настолько сильным, что стало страшно. Ни разу за все дни, проведенные мной в одиночной камере, я не ощущал себя более изолированным, чем за тот месяц, что прожил в этом пустом мире. Точнее, я не ощущал себя менее свободным, чем снаружи этих стен. Моя свобода закончилась задолго до того, как я попал в тюрьму. В клетке я оказался, когда откашлял первую порцию болотной воды из лёгких, а захлопнулась она в тот момент, когда я понял, куда попал. Но теперь мне остро захотелось выйти за пределы этих конкретных физических стен. Пусть в ту же ментальную клетку, но выйти! Вздохнуть!

И в тот момент, когда пришло это понимание, страшно стало по-настоящему. Медленно наваливалась паника. Я никогда отсюда не выйду! Никогда! И как только в голове пронеслось это слово, перед мысленным взором всплыло то, что я старался гнать от себя с того дня, как принял решение нырнуть в омут. Это была самая страшная картина из всех, что мне приходилось видеть в жизни.

Снежинки на лицах. Крошечные, искрящиеся, лёгкие снежинки на самых красивых, самых родных и любимых лицах. Они медленно падают с высоты свинцового неба и ложатся на веки, губы, волосы. Их едва различимые лучики словно не касаются кожи. Они будто парят в долях миллиметра над ней. Парят и не тают. Я смотрю на них и понимаю, что этот снег уже больше никогда не растает. А виски сверлит буром единственное слово: никогда, никогда, никогда…

Лязгнул засов, скрипнула стальная дверь, в камеру вошёл караульный. В руках у него была миска с какой-то серой кашей. Он кивнул мне, затем украдкой выглянул в коридор, подошёл ближе и протянул миску. Я взял.

– Нормально всё? – знакомой фразой поинтересовался тот.

– Порядок, – пожал я плечами.

Он обернулся на дверь, немного наклонился ко мне и заговорщическим тоном спросил:

– Слышь, а чё это она?

Я не понял вопроса и слегка сморщил лоб.

– Ну, эта… Как её? Регеций!

– Кто?

– Ну, Регеций.

– Какой Регеций?

– Не какой, а какая! Ну, Аглая Рудольфовна. Завэкспсихмед.

– Завэкс… Кто?! – Мне начинал надоедать этот непонятный диалог, и я слегка повысил голос.

– Да не ори ты! – шикнул караульный и снова обернулся на дверь. – Ну, баба эта, с которой ты полдня трындел. Ты чё, не знаешь, кто это?

– Понятия не имею. А что?

– Не гони, – гикнул бугай. – Это завэкспсихмед наш!

Я удивился, как такой большой неуклюжий человек с лицом, не отягощённым интеллектом, ловко выговаривает такое сложное слово. Причём оно было сложным как для произношения, так и для понимания. Пришлось уточнить.

– А что такое завпсихмед?

– Не-е-ет, брат, – растянулся он в блаженной улыбке. – Не завпсихмед. Завэкспсихмед!

На последнем слове парень сделал особенный акцент и ткнул указательным пальцем в потолок.

– И что это значит?

– Это значит, что ты не простой псих. Там после того, как тебя увели, такой консилиум собрался! Я за пять лет здесь ни разу такого не видел. Даже Литвиненко сюда пришёл! А он, на моей памяти, тут один раз всего был! И то для того, чтобы по морде Костенко дать, когда тот бухой на работу приехал и его «мерс» на парковке помял. – Он смолк и стал буравить меня пытливым взглядом.

– Так что ты хочешь от меня услышать, я не пойму?

Бугай почесал репу. Он думал, и было видно, что очень старается. А когда подумал, сказал:

– Ну, не знаю. Просто интересно, кто ты такой.

– Семёнов я.

– Да это я и без тебя знаю. Блин, ну скажи! Интересно же! Или буду бить.

Я отставил в сторону миску с кашей. Судя по его внешнему виду и уровню интеллекта, он мог и умел бить. Возможно, сильно. А у меня ещё сломанный нос не до конца сросся. Поэтому я пожал плечами и, стараясь говорить как можно более мирным тоном, сказал:

– У меня диагноз необычный. СПС после полной обструкции повышенной сензитивности. Кажется, как-то так. Могу ошибаться.

Парень скривил губы, выказывая то ли понимание глубины вопроса, то ли уважение к необычному диагнозу. В любом случае бить он явно передумал. У меня отлегло, и я решился уточнить:

– Так что всё-таки значит завэкспсихмед?

– Заведующая Отделением экспериментально-психиатрической медицины. Новое, короче. Недавно открыли. Года два назад где-то. Они напрямую Минздраву подчиняются. Всё, типа, засекречено наглухо. Типа, лечат нетрадиционными методами. Ну, не лекарствами там, а хреновиной всякой. Понял?

– Какой ещё хреновиной? – насторожённо поинтересовался я.

– Не, ну там базарят постоянно друг с дружкой, сюси-пуси, туда-сюда. Я точно не знаю. Говорю же – секретно всё. Никому не говорят. Но трупы оттуда регулярно в морг таскаем.

– Убивают, что ли?

– Да не. Вряд ли. Сами вешаются. Тебя, кстати, тоже туда завтра переводят. Регеций настояла. Я сам слышал. Литвиненко сначала против был, но с Аглаей Рудольфовной спорить – неблагодарное дело. Она, конечно, красава вообще. – Он скривил рот в одобрении и кивнул.

Стало не по себе. По спине пробежал неприятный холодок.

– Да не ссы! – хихикнул бугай. – Там у них все эти спэсы как на курорте отдыхают. Телики у них плоские, кровати с перинами. Ходят, где хотят. Кормят, как в ресторане. Короче, полный фарш. Я тебе так скажу: ни в одном отделении у нас столько самоубийц нету. Даже на буйняке вешаются раз в пятилетку. А всё почему? Потому что дисциплина жёсткая. Рыпнулся какой-нибудь мудак на себя руки наложить – отмудохали до потери сознания, и всё! Сразу человеку жить хочется! А тут – контроля нет, дисциплины нет, всё на приподносе. Вот они и бесятся с жиру! Скучно им там. Понимаешь? Нежные эти спэсы. Так что ты это… Если тоже нежный, не соглашайся. Или вообще не коси на дурку. Лучше уж на зоне пятёру перекантуешься и гуляй дальше. А то тебе этот диагноз потом вообще жизни не даст. На работу нормальную не устройся, права водительские не выдают. За что тебя закрыли, кстати?

– Убийство.

– А-а-а… – Он сделал маленький шаг назад. – Ладно, короче. Пойду я. Обед-то уже был. Пропустил ты его, пока у Регеций сидел. Это я тебе так… по личной инициативе кашу организовал.

– Спасибо, – сказал я, и парень, не сводя с меня глаз, пятясь, вышел.

Утром, как и говорил караульный, за мной пришли. Вывели в наручниках из здания и под конвоем сопроводили в другой корпус. Он так же, как и этот, находился на приличном удалении от остальных, но выглядел совсем иначе. Двухэтажное современное здание, выкрашенное в нейтральные пастельные тона. Даже стёкла в окнах имелись вполне привычные – прозрачные и чистые. А решётки так удачно вписывались в общий вид строения, что возникало ощущение, будто без них оно выглядело бы, если не хуже, то уж точно не лучше. В общем, если бы не предварительный разговор с караульным, я точно обрадовался бы переводу сюда. То, что из этого внешне приятного здания регулярно выносят трупы людей, покончивших с собой, заставляло испытывать лёгкую панику. Такое чувство иногда возникает, когда боишься неизвестности.

Как только я переступил порог экспсихмеда, а за спиной захлопнулась тяжёлая бронированная дверь, я понял, о чём вчера говорил караульный. Было ощущение, будто я попал не в психиатрическую лечебницу, а на ресепшн какого-нибудь не дорогого, но очень уютного отеля. В просторном, хорошо освещённом зале стояли белоснежные кожаные диваны. У противоположной от входа стены – длинная стойка, за которой сидела миловидная медсестра в накрахмаленном халате и белоснежной медицинской шапочке. За её спиной стояли шкафы с аккуратно расставленными на них разноцветными папками. Пахло чем-то цветочным, а на журнальных столиках лежали яркие журналы о путешествиях.

– Добро пожаловать, – услышал я знакомый голос Аглаи. Она шла мне навстречу и улыбалась. – Рада вас видеть в нашем скромном заведении.

– Да уж, – ухмыльнулся я, – скромном – это скромно сказано.

Она оценила мою шутку и улыбнулась.

– Снимите, пожалуйста, наручники, – потребовала она, и конвоиры поспешили исполнить.

Я потёр ноющие от браслетов запястья и вопросительно посмотрел на Аглаю.

– Прошу вас, Николай. – Она в который раз лучезарно улыбнулась и указала на дверь, ведущую из помещения ресепшн вглубь здания. – Не волнуйтесь. С этого момента вы под моим попечением и относиться к вам будут соответствующим образом. То, через что вы уже прошли, теперь позади. Здесь вас ждут совершенно другие условия проживания и лечение, не имеющее аналогов ни в одной другой клинике мира. Надеюсь, вам у нас понравится.

Она провела меня на второй этаж. При этом на пути нам не встретилось ни единой металлической или бронированной двери. Стены и полы были стерильно чистыми, на лестничной клетке в горшках зеленели пальмы, из динамиков, вмонтированных в стены, тихо лилась ненавязчивая классическая музыка, а в коридорах через каждые десять метров были установлены кондиционеры. Глядя на всё это, я не сдержался и сказал:

– Честно говоря, Аглая, я в небольшом шоке. Не верится, что всё это – государственная больница. Даже подумать страшно, чем вы тут занимаетесь, если вас так финансируют.

– Бояться нечего, Николай. Всё предельно просто. Три года назад я и несколько моих коллег представили уникальный проект экспериментальной методики лечения СПС на выделение гранта от Министерства здравоохранения. Мы шли к этому девять лет, работая круглосуточно и без выходных. Можно сказать, я посвятила этому всю свою жизнь без остатка и продолжаю отдаваться работе до сих пор. Как вы, наверное, уже успели заметить, человек я настойчивый и не лишена таланта убеждения. В итоге нам удалось убедить чиновников в выделении необходимой суммы для финансирования проекта, а спустя всего месяц после его запуска и после того, как выписался первый, полностью выздоровевший пациент, сумму гранта увеличили втрое. Чтобы стало понятнее, скажу, что до сих пор полностью излечить человека, страдающего СПС, не удавалось никому. Мы – первые.

Я скорчил одобрительную физиономию, а про себя подумал: «Ну, попробуй излечить меня, спаситель человечества. Глядишь, заживу счастливо». Само собой, это был сарказм, но стоит отметить, что её слова насчёт таланта убеждения были не далеки от истины. Пела она складно, и верить ей хотелось непроизвольно.

– Прошу. Ваша палата. Но мы их здесь называем комнатами. У вас будут замечательные соседи, с которыми стоит непременно познакомиться. Вот, к примеру, в этой комнате, – кивнула она на соседнюю дверь, – живёт Алексей. Очень интересный мужчина со специфическим чувством юмора. А вот здесь, – она указала на дверь с другой стороны, – Татьяна. Милая, скромная девушка. Художница. Глядя на вас, мне кажется, вы с ними обязательно поладите. Двери не запираются ни изнутри, ни снаружи. Вы имеете полную свободу передвижения в пределах корпуса. Ежедневно после обеда мы все выходим на прогулку. Все – это все без исключения. И постояльцы, и персонал. Что ещё? Да! Рада сообщить вам, что уголовное преследование в отношении вас закрыто. Хочу акцентировать внимание на том, что вы теперь не заключённый и не пациент. Вы – наш гость. И частичное ограничение свободы – это не что иное, как одна из степеней нашей заботы о вашем благополучии. Надеюсь, вы к этому отнесётесь с пониманием. – Она посмотрела на часы. – Обед будет через час, ровно в двенадцать. Так что у вас есть время, чтобы принять душ и переодеться. Вещи для вас находятся в шкафу, а в ванной – чистые полотенца. Располагайтесь, Николай. Будьте как дома. Теперь это и есть ваш дом. Надеюсь, ненадолго. – Аглая улыбнулась и притронулась ладонью к моему плечу. – Вижу, вы взволнованны. Не переживайте. Теперь всё будет хорошо. Вы попали в хорошие руки, к понимающим людям. Здесь, как нигде, знают, что вы чувствуете, и сделают всё, чтобы помочь преодолеть то, что мешает вам получать удовольствие от жизни. Располагайтесь. Я к вам сегодня ещё зайду в гости. – Она улыбнулась на прощание и красивой походкой пошла обратно. По коридору эхом разливался цокот её туфель на высоком каблуке и тонул в едва уловимых звуках классической музыки.

Я вошёл в свою палату. Точнее, действительно в комнату, так как назвать это помещение больничной палатой просто язык не поворачивался. Такого уюта не было даже у меня дома. И это при том, что Маша всегда была мастером по созданию уютного гнёздышка даже из собачьей конуры.

На полу лежал бежевый идеально чистый ковёр с коротким ворсом. Окна занавешены полупрозрачными шторами кремовых тонов. На стене висела широкодиагональная плазменная панель, а напротив неё стояла роскошная двуспальная кровать, заправленная покрывалом без единой складочки. На полу – большие горшки, в которых раскинули ветви экзотические растения, а вдоль стен располагались лаконичные, но довольно практичные шкафы для одежды. Ванная по комфортабельности ничем не уступала жилому помещению.

Я осмотрелся, раздвинул шторы, выглянул в окно, затем уселся на кровать и поймал себя на мысли, что чувствую себя подопытным кроликом, запертым в очень уютной и пока ещё холодной духовке. Совсем скоро в ней обязательно станет жарко, и когда это случится, думать о побеге будет уже поздно.


Глава 35. Соседка

В комнате музыка не играла, но я и здесь заметил небольшой динамик, встроенный в стену под потолком. После душа переоделся в одежду, которую нашёл в шкафу. Все вещи были новыми: джинсы моего размера, белоснежная футболка, клетчатая рубашка и удобные мокасины. Помимо этого в шкафу остался халат, несколько пар носков, нижнего белья и всё тех же рубашек, футболок, спортивных свитеров.

Закончив примерку, я хотел было включить телевизор, но в этот момент ожил настенный динамик. Приятный женский голос сообщил, что всех постояльцев приглашают на обед. Рекомендовано не терять время, а также не забывать захватить с собой аппетит и хорошее настроение. В конце голос пожелал всем приятного дня и стих.

Я отложил пульт от телевизора в сторону, посмотрел на себя в зеркало, расчесал пятернёй волосы и вышел в коридор. Из соседней комнаты появилась весьма симпатичная девушка. Она заметила меня, приветливо улыбнулась и протянула ладонь для рукопожатия.

– Привет! Я – Татьяна.

– Очень приятно. Николай. Видимо, теперь мы соседи?

Девушка смущённо потупила взгляд и убрала спадающие на лицо волосы за ухо.

– По ночам приятно понимать, что за стеной есть живой человек. Эта комната давно пустовала. – Она кивнула, приглашая идти.

Я последовал за ней.

– А вы здесь уже давно?

– Не очень, – пожала она плечами, – месяца четыре, наверное. Да, четыре. Но когда въехала, мне говорили, что в вашу комнату уже давно никого не заселяли. Так что…

Постепенно коридор наполнялся людьми. Они соединялись в группы и шли в одном направлении – к лестнице. Многие тихо переговаривались. Кто-то бросал на меня заинтересованные взгляды, кто-то, на оборот, шёл с отрешённым видом. В целом обстановка продолжала напоминать гостиничную. Складывалось впечатление, будто я нахожусь в отеле на берегу Средиземного моря и вот сейчас спущусь вниз, выйду во двор и увижу сияющие бирюзой роскошные бассейны, а вдали, в солнечных лучах, заискрится бесконечная морская гладь.

Столовая располагалась на первом этаже. Но она больше походила на ресторан, нежели на больничное общепитовское заведение. Еду подавали официанты, а столы были накрыты чистыми белоснежными скатертями. Я подумал, что на один только отбеливатель здесь тратятся космические суммы, не говоря уже о расходах на остальное. И это во время мирового финансового кризиса!

– Здесь очень хорошо кормят, – заметила Татьяна, когда мы вошли внутрь. – Сегодня вторник, должны быть эскалопы с грибами. Предлагают ещё биточки и котлеты «по-киевски», но я рекомендую именно эскалоп. Потрясная вещь! А на первое – солянка из морепродуктов. Тоже ничего.

Я даже присвистнул от удивления. Хотя, стоит признать, дальше удивляться было просто некуда. Мы уселись за один столик друг напротив друга. По бокам оставались пустыми ещё два стула.

– Боюсь представить, чем тут кормят в воскресенье и по праздникам.

Девушка усмехнулась.

– По праздникам – праздничное меню. И дни рождения отмечаем вместе. Именинник с поварами печёт торт и угощает постояльцев. Спиртного, конечно, нет, но в остальном – настоящий праздник. Я, когда впервые сюда попала, поверить не могла. Долго привыкала. Была уверена, что меня пытаются обмануть, подкупить или что-то в этом роде. Всё казалось не настоящим, приторным каким-то.

– Сейчас так не считаете?

Она ответила не задумываясь:

– Точно нет. Весь медицинский и обслуживающий персонал – это люди, некогда страдавшие от СПС. Все, или почти все, были пациентами Аглаи ещё задолго до того, как у неё появилась своя клиника. И все преодолели болезнь с её помощью. Так что они прекрасно нас понимают, а мы не чувствуем себя ущербными. Да, я сказала – пациенты, но вообще-то здесь принято называть нас гостями. Ну, или постояльцами. Это кому как больше нравится. Регеций, конечно, гений, что ни говори. Я уже семь лет стараюсь справиться с болезнью, но такого прогресса, какого за четыре месяца достигла с её помощью, у меня не было никогда.

К нам подошёл молодой человек в фартуке. Деликатно поинтересовался, что подать. Было что-то излишне заискивающее в его манере общения. Неправдоподобная учтивость, что ли? Масленая улыбка, поклоны, кивки. Даже подходил он к нам на полусогнутых. Я попросил Татьяну помочь с выбором, и она сделала заказ за нас обоих. Официант в очередной раз раскланялся, рассыпался в одобрениях выбора блюд и удалился спиной вперёд, не отворачиваясь.

– Немаловажным остаются методы лечения. Вы давно лечитесь? – поинтересовалась Татьяна.

– Сегодня первый день, – честно ответил я.

Она бросила на меня недоверчивый взгляд.

– Я только сегодня сюда въехал.

– Нет, я не об экспериментальной медицине. Я – в общем.

– И я – в общем.

– Ничего не понимаю. Вы не лечились, что ли? Скрывали?

– Нет.

– Вам ведь сколько? Лет тридцать, наверное?

– Около того. И да, я не лечился. У меня СПС проявился всего пару месяцев назад.

– Ничего себе! А так разве бывает?

– Видимо, да. До этого всё было нормально.

– Никогда о таком не слышала! И как вы поняли, что… м-м-м… что чувствуете это? Ну, вы понимаете, о чём я.

– Не знаю. У меня мать умерла, я расстроился. Да и дочь свою люблю. Понял, что она для меня – главное в жизни. Перестало хватать внимания жены. Она стала казаться мне холодной, чужой. Как-то так…

– Да, понимаю. – Татьяна смотрела на меня отсутствующим взглядом, будто была погружена в собственные воспоминания.

Повисла неловкая пауза, которую нарушил официант. Он прикатил тележку, уставленную тарелками с нашим заказом.

– Приятного аппетита, – сказал он, а потом ляпнул нечто такое, от чего я чуть не подпрыгнул на стуле. – Мы все вас очень любим!

Улыбка растеклась по его лицу, будто жидкое тесто по сковороде. Он ещё пару раз поклонился и, пятясь, ушёл восвояси. Я удивлённо уставился на Татьяну, рассчитывая услышать объяснения. Она понимающе усмехнулась и взглянула туда, куда ушёл официант:

– Бесит, правда?

– Точное определение, – согласился я.

– Здесь весь персонал такой. Раздражают неимоверно. Такое ощущение, что спэсы не мы, а они. Привыкнешь, – улыбнулась она и подмигнула.

Еда была восхитительной, а ещё её было много. После червивой тюремной каши я был готов есть её голыми руками, но девушка, сидящая напротив, невольно вынуждала соблюдать такт и делать вид, будто я какой-нибудь аристократ, не привыкший есть без ножа. Расправившись с солянкой, попробовал хвалёный эскалоп. Он и в самом деле оказался роскошным. Таня внимательно проследила за моей реакцией и удовлетворённо хмыкнула:

– Я же говорила!

Мы оба улыбнулись и больше до конца обеда не проронили ни слова.

На обратном пути она рассказала мне о том, как её лечили до того, как она попала к Регеций. Я слушал с открытым ртом и не мог поверить в то, что такое вообще возможно. Электрошоковая терапия и транквилизаторы – лишь малая часть всех тех ужасов, через которые ей пришлось пройти и с которыми мог столкнуться я, не встреться мне на пути Аглая с её экспериментальной медициной. Татьяну «залечили» до такой степени, что она стала наркозависимой. После этого ей пришлось лечиться ещё и от наркотиков. Потом были шоковая и инсулиновая терапия. В подробности этих процедур она не вдавалась, но заверила, что приятного в них мало. А главное – результат такого лечения был нулевым. Ничего не помогло. Проблемы с работой, с образованием, с личной жизнью. Любые двери для человека с диагнозом СПС в этом мире были закрыты. Ей приходилось работать уборщицей, посудомойкой и параллельно с этим самостоятельно заниматься образованием. Она учила английский, интересовалась программированием и писала картины маслом. Творчество её заключалось в том, чтобы изображать на холстах логотипы компаний, которые эти сами компании потом у неё и покупали. Иногда, но очень редко, заказывали портреты руководителей или учредителей. Бизнес был так себе, но на лечение заработать получалось.

Когда мы подошли к дверям своих комнат, она склонила голову на бок и улыбнулась:

– Вот мы и дома. Скоро всех пригласят на прогулку. Если ты не против, можем погулять вместе.

– С удовольствием, – честно ответил я.

– Хорошо, – она открыла свою дверь, – тогда приятного отдыха.

– И вам.

– Может, перейдём на «ты»? Я, кстати, уже перешла, если ты не заметил, – хихикнула она.

– Без проблем. Мы же теперь соседи. Всё ж не чужие.

Мы хором засмеялись и разошлись по своим норам.

Я снова оказался в одиночестве. Из-за стены, за которой жила Татьяна, донеслись едва различимые звуки работающего телевизора. Вспомнились слова о том, что ей приятно осознавать, что по соседству теперь будет жить живой человек. Возникло удивительное чувство, которое вряд ли когда-нибудь проявилось бы в моём родном мире. По крайней мере, у меня. Его сложно сформулировать, но если говорить просто, то я почувствовал, как становлюсь не одиноким и даже нужным. Не в качестве человека, обязанного зарабатывать деньги, не в качестве профессионального сотрудника банка, способного помочь с решением финансовых проблем, не в качестве человека, имеющего уникальный «диагноз» и представляющего интерес для психиатров, а просто нужным, как обычный живой человек. И от этого чувства почему-то стало горько.

Я подошёл к окну и выглянул наружу. За стёклами была решётка, выкрашенная белым. Вид из окна открывался не то что шикарный, но вполне приятный, умиротворяющий. Множество деревьев с начинающими желтеть листьями, земля засеяна зелёным газоном. Между деревьями проходит асфальтированная дорожка, которая теряется в аккуратных зарослях кустов. И никаких заборов, никакой колючей проволоки и вышек с охраной. Только природа, только радующий глаз пейзаж.

Вдоволь налюбовавшись местными красотами, я проверил, насколько прочно укреплена решётка, и с сожалением отметил, что без специального инструмента избавиться от неё не представляется возможным. Вариант с побегом через окно отпал сам собой. Нужно искать другую возможность. Благо перемещение по клинике было неограниченным. Поразмыслив немного, решил совершить обзорную экскурсию.

Коридор на этот раз пустовал. Едва оказавшись в нём, почувствовал себя преступником. Он был довольно длинным, а в конце находилось единственное окно, на котором, безусловно, была установлена точно такая же решётка, как и на всех остальных в здании. Я пошёл в сторону лестницы. Украдкой старался смотреть вверх в надежде увидеть камеры наблюдения, но кроме кондиционеров, тихо шуршащих свежей прохладой, ничего не обнаружил. На потолке были установлены какие-то датчики. По всей видимости, пожарные. Но они были такими крошечными, что уместить в них ещё и камеры казалось невозможной затеей.

Я шагал по коридору в полной уверенности, что здесь обязательно должны быть какие-то средства слежения. Ну не может быть, чтобы в дурдоме пациентам было позволено бесконтрольно шастать, где заблагорассудится, и делать всё, чего пожелает их беспокойная душа. Даже то, что здесь пытались лечить абсолютно здоровых людей от несуществующей болезни, не могло делать курортом государственное режимное учреждение. Я не сомневался: контроль обязательно осуществляется. И он жёсткий! Просто реализован так, чтобы у пациентов не возникало и тени подозрения, что их контролируют.

Вспомнил слова Татьяны об ощущениях в первые дни пребывания здесь. Она тоже была уверена, что всё обстоит не так, как кажется. Теперь она так не считает, но это не значит, что Татьяна права. Её могли просто убедить в этом.

Я свернул на лестничную клетку и чуть не столкнулся с Аглаей. Она шла навстречу, держа в руках какую-то пластиковую папку, плотно набитую бумагами.

– О! Николай! – воскликнула психиатр, моментально растягиваясь в дежурной улыбке. – Как устроились?

– Благодарю, всё нормально. Мне нравится. И… я удивлён.

– Мы стараемся. С кем-нибудь уже познакомились?

– Да. С Татьяной, моей соседкой. Очень приятная девушка. Вы были правы, когда говорили, что мы поладим.

– Не сомневаюсь, что теперь вы ещё и подружитесь. Она и впрямь замечательная. Рада за вас. Кстати, я как раз к ней иду. У нас сеанс терапии. Будем болтать, как старые подружки. О вас, между прочим, я тоже кое-что у неё расспрошу. – Эту фразу она проговорила с особенным удовольствием, обнажая идеальные зубы в озорной улыбке. – А вы решили прогуляться?

– Да. Осматриваюсь.

– Через час у нас прогулка. Не забыли?

– Да, помню.

– Буду рада вас видеть. Попробую познакомить вас ещё кое с кем. Не опаздывайте, хорошо?

Я кивнул. Она сделала «пока-пока» ладонью, широко улыбнулась и поспешила к комнате Татьяны. Я облегчённо вздохнул и отметил, что эта её постоянная безукоризненная улыбка начинает откровенно действовать на нервы. Не последнюю роль в этом сыграл официант из столовой. И он, и Аглая вели себя очень похоже. Одинаково неестественно. Сильно переигрывали с приветливой учтивостью. Может, такое поведение – часть методики Регеций? Персонал создаёт приторную видимость человечности, а у людей, для которых человечность – не пустой звук, просто появляется отвращение к такого рода мировосприятию? Отчасти я был прав, когда так рассуждал. Но только отчасти.


Глава 36. Утопия

Послонявшись по зданию и не выведав никакой информации, которая могла бы стать полезной для побега, вернулся обратно. Звуков телевизора из комнаты соседки больше слышно не было. Я осторожно подошёл к стене и приложил ухо. Тишина. Ни голосов, ни каких-либо других признаков жизни. Решив, что межкомнатные стены имеют хорошую звукоизоляцию, а телевизор было слышно только потому, что Татьяна смотрела его, включив на высокую громкость, отошёл от стены и лёг на кровать.

Я ужасно соскучился по Юльке. Интересно, что с ней сейчас? Как она восприняла моё исчезновение? Что ей сказала Маша? Скучает ли она по мне так же, как я по ней? Вспомнил, как рассказывал ей сказки каждый вечер перед сном, и в груди заныло.

Приветливо запиликал динамик на стене. Женский голос сообщил: «Дорогие гости и коллеги! Приглашаем всех провести несколько приятных минут на свежем воздухе. Ждём вас на ресепшн в четырнадцать ноль-ноль. Советуем одеваться потеплее. Сегодня солнечно, но температура уже осенняя – всего плюс семнадцать градусов при умеренном ветре. Всем хорошего дня и спасибо за внимание». Динамик на прощание пиликнул ещё раз и затих.

Я отыскал в шкафу спортивную кофту и утеплился, как посоветовал голос из динамика. Из коридора послышался щелчок закрываемой двери. Решив, что это Татьяна, поспешил выйти наружу, но когда вышел, понял, что щёлкала не её дверь, а та, которая находилась с другой стороны. Рядом стоял крупный парень, а точнее, мужчина средних лет, одетый в точно такую же спортивную кофту, как и я. Он с интересом посмотрел на меня и спросил:

– Новенький?

– Угу, – кивнул я.

– Лёха, – протянул он мне руку.

– Николай, – ответил я, пожимая сухую, крепкую ладонь.

– Сегодня поступил?

– Да. Утром. Перевели из судебного корпуса.

– Понятно. Ждёшь кого?

– Да, мы с Татьяной договаривались вместе на прогулку выйти.

– С Танькой, что ли? Уже познакомиться успел?

– Да. Обедали вместе.

– Быстрый ты, однако, – одобрительно усмехнулся он. – Ну ладно, пошёл я. Да ты постучи к ней, не стесняйся. По-любому марафеты наводит перед зеркалом. Бабы такие. Если не подгонять, то всю прогулку под дверью прозеваешь. Давай, увидимся.

– Давай… – сказал я и постучал в дверь Татьяны, как посоветовал Лёха.

Она открыла сразу же. Я даже вздрогнул от неожиданности. На ней были тонкие чёрные штаны, туго обтягивающие привлекательные бёдра, белые кроссовки и спортивная кофта.

– Только не думай, что я стояла под дверью и подслушивала. – Она старалась шутить, сохраняя серьёзное выражение лица. Вот только получалось у неё это не очень хорошо. Улыбка всё равно проступала сквозь маску суровости.

– Неудачная отмазка, – не менее сурово сказал я. – Если ты знаешь, что я с кем-то говорил, значит, всё-таки что-то услышала.

– Не придирайся. Я всё-таки женщина. Должна же я быть в курсе того, что обо мне думает мой симпатичный сосед. Идём уже, а то я засмущалась. – Татьяна бесцеремонно ухватила меня под руку и потащила к выходу.

Я подчинился. От неё приятно пахло. Мы вышли на ресепшн, где уже собралось довольно много народу. Определить, кто из этих людей пациент, а кто сотрудник клиники было практически невозможно. И те и другие были одеты в похожую одежду, непринуждённо общались между собой и ничем не выказывали принадлежности к той или иной категории.

– А кто из них кто? – тихо спросил я Татьяну.

– Я, честно говоря, и сама не до конца разбираюсь. Здесь изначально принципы такие: и персонал, и гости – все на равном положении. Ну, кроме обслуги, конечно. Уборщицы, официанты как бы отдельно. А врачи… Про тех, кто живёт на втором этаже, могу рассказать. Я регулярно вижу, как они выходят или заходят к себе в комнаты. На первом этаже бываю редко, поэтому и не знаю о них практически ничего. Весь персонал живёт здесь же. Они очень редко куда-то выезжают. Клиника снабжается всем необходимым и надобности куда-то отлучаться почти никакой. Так, по крайней мере, мне Аглая говорила.

– В смысле? Врачи тоже здесь живут? В корпусе?

– Ну да. У них такие же комнаты, как и у нас с тобой. Ну, чуть более обеспеченные, наверное. Компьютеры там всякие, телефоны, личные вещи какие-то. Но в целом всё также. Аглая говорит, что каждый сотрудник – фанат своего дела. Посвящают всю жизнь работе. Лично мне кажется, что это несколько преувеличено, но в целом такое самопожертвование заслуживает уважения. Согласен?

– Наверное, – неуверенно сказал я. – Я так не смог бы. Прямо секта какая-то, закрытое общество.

– Ух ты! – шёпотом воскликнула Татьяна. – Меня тоже такая мысль посещала! Они постоянно такие рожи счастливые корчат, что иногда кажется, что всё это фарс. Прямо, как пасторы в сектах.

На ресепшн вышла Аглая. Присутствующие оживились.

– Рада всех видеть в хорошем расположении духа, дорогие мои, – театрально громко обратилась она ко всем. – Я сегодня уже выходила на улицу и скажу вам не без сожаления: лето заканчивается. Но зато листья на деревьях – это просто нечто! Наш парк преобразился. Красотища! Ну что? Все собрались? Выходим?

Отовсюду посыпались возгласы одобрения. Татьяна снова схватила меня под руку и потащила к выходу.

Мы обошли здание и оказались на небольшой лужайке, покрытой стриженой газонной травой и обильно насыщенной лавочками. Мужчины закурили, женщины стали собирать опавшие листья и выискивать на деревьях белок. Некоторые принесли с собой бадминтон и принялись играть. Я почувствовал себя пятилетним ребёнком, которого в детском саду воспитатели вывели на прогулку. Затем обратил внимание, что иду под руку с девушкой, и мне почему-то показалось, что это мероприятие больше походит на выгул пенсионеров в доме престарелых. Так или иначе прогулка вызывала чувство уныния и безысходности.

– Чудовищно, правда? – спросила меня Татьяна, когда мы присели на одну из скамеек. – Такое ощущение, что нас пасут, как каких-нибудь баранов или коров.

Я засмеялся.

– А мне показалось, что это прогулка в доме престарелых.

Теперь засмеялась и она.

– Это пройдёт. Просто ты ещё не привык. Я первое время вообще с ума сходила. Странно звучит из уст сумасшедшей, но чувство было именно такое. Ни с кем не общалась, сидела целыми днями в комнате. Разговаривала только с Аглаей. Ещё немного – и точно руки на себя наложила бы. Но она, конечно, молодец. Настоящий профессионал. Знал бы ты, с какими психиатрами приходилось сталкиваться до этого, то понял бы. Регеций вообще не такая!

– Хотел спросить у тебя насчёт самоубийств. Мне тут один конвоир говорил, что в отделении высокая смертность. Причём люди именно накладывают на себя руки.

– Да? – удивилась Татьяна. – Честно говоря, ни разу не замечала. Выздоравливали – это да. Их выписывали. Но чтобы кончали с собой… Может, он обманывал?

– Не знаю. Вряд ли. Незачем ему это.

– Просто этого быть не может. Ну, скажи, кому взбредёт в голову себя убивать, когда тебя с утра до ночи носят на руках? Причём совершенно бесплатно. Будь моя воля, я, наверное, вообще согласилась бы здесь всю жизнь провести. Ни забот, ни хлопот, ни потрясений. Кормят, одевают… – Она хитро улыбнулась и посмотрела на меня: – Подселяют приятных соседей. Но самое главное – тебя здесь понимают. Тебя здесь поддерживают. Такого отношения я ещё не получала никогда и ни от кого. Не представляю, как буду жить, когда выйду отсюда. Очень надеюсь, что у Аглаи получится меня вылечить, и боль от расставания будет не такой сильной, как кажется сейчас.

– Что-то долго она тебя лечит, тебе не кажется? Она мне говорила, что первого пациента выписала уже через месяц после открытия клиники.

– Да, моё лечение немного затянулось. Но все люди разные, и степень заболевания тоже у всех разная. Мой случай не самый лёгкий. Может, поэтому так долго? Во всяком случае, я не против длительного пребывания здесь, я же говорила уже. Надеюсь, тебе тоже понравится.

– Спасибо, – сказал я и увидел, что в нашу сторону идёт Аглая.

За ней медленно плёлся мой сосед Лёха. Складывалось впечатление, что идёт он против воли, освещая своей кислой миной всех, кто встречался на пути.

– Николай! – как всегда жизнерадостно воскликнула Регеций. – Мне Алексей сказал, что вы уже успели познакомиться, но я хотела бы представить вас друг другу поближе. Вы не против?

– Конечно, Аглая, – пожал я плечами.

– Замечательно! Дело в том, что Алексей – один из… м-м-м… самых бывалых наших постояльцев. Сколько ты уже с нами, Лёш?

– Одиннадцать месяцев, – вздыхая и демонстративно переводя взгляд с одной верхушки дерева на другую, ответил тот.

– Одиннадцать полезных, прекрасных месяцев! – подытожила Аглая и потрепала Лёху по волосам так, будто он был не человеком, а каким-нибудь домашним питомцем.

Вот только хвоста у Лёхи не было. Но если бы хвост и был, то он всё равно не завилял бы им от удовольствия.

Прогулка длилась не дольше часа. За это время я успел пройтись с Татьяной под руку по парку и рассказать о каких-то незначительных деталях своей прежней жизни. Слова приходилось подбирать очень аккуратно, чтобы не выдать ничего такого, о чём ей нельзя было знать. Татьяна расспрашивала о моей прежней работе, жене, родителях. Интересовалась, откуда я родом и чем увлекаюсь. Очень заинтересовалась поиском монет. Просила, чтобы я обязательно показал ей свою коллекцию находок после того, как окажемся на свободе.

Я говорил, а сам непрестанно рыскал глазами вокруг, изучая местность и просчитывая все возможные варианты побега. И вариантов, на удивление, хватало. Двор корпуса отделения экспериментальной психиатрии не охранялся и не огораживался даже самым обычным забором. Всё было открыто! По крайней мере, в рамках больничного комплекса, который был, повторяю, просто огромным. Мы гуляли с Татьяной вдвоём, отойдя от основной группы на приличное расстояние. Я оглянулся в ту сторону, откуда мы шли, пребывая в полной уверенности, что за нами вьются как минимум два конвоира, но обнаружил, что мы остались в полном одиночестве. Остальных даже не было видно за плотными ветвями кустов.

– А ты никогда не думала о том, чтобы сбежать отсюда? – спросил я, когда убедился, что рядом никого нет.

– Думала, конечно, – хмыкнула Татьяна и сильнее вцепилась в мою руку, будто ёжась от холода. – Будь уверен, в первые дни только об этом и думала. Тем более, это не так уж и сложно сделать. Но зачем? В чём смысл? Сбежать, чтобы до конца дней скрываться? Я наконец нашла реальную возможность победить то, что мне с рождения мешало нормально жить. Да ещё и так безболезненно. Я же говорила уже, как меня лечили. Так от чего бежать-то? От спасения? Всё равно поймают. Только в это отделение путь уже будет заказан. А на электрошок и нейролептики я больше ни за что не соглашусь. Лучше уж тогда… – Она запнулась и смолкла.

Мне вдруг стало по-настоящему жаль её. Эта женщина имела то, что может быть единственно ценным в любом человеке. Но общество, в котором она живёт, вынуждает её считать этот бесценный дар дефектом, от которого непременно нужно избавляться. Мучительно избавляться!

– А ты уверена, что твоё нынешнее состояние – это заболевание?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что любовь и сострадание – это дар, а не недостаток. Представь себе мир, в котором каждый человек наделён способностью чувствовать то, что можешь чувствовать ты. Родители безмерно любят своих детей. Мужья боготворят своих жён, а жёны посвящают себя всецело своим семьям. Старики не отправляются на убой повзрослевшими детьми в хосписы, а нянчат внуков, которых любят даже больше, чем собственных детей. Там, прощаясь, люди желают друг другу не денег, а удачи, здоровья и счастья. Не всегда искренне, конечно, но чаще – это правда. Представь мир, где для лечения больных детей абсолютно чужие люди отдают последние деньги, а умерших друзей и родных провожают в последний путь со слезами на глазах. Что, если больны не мы, а весь остальной мир? Что, если это его нужно лечить?

– Если бы я не видела, какое волшебство творит с постояльцами Аглая, я подумала бы, что ты безнадёжен, Николай, – тихо сказала Татьяна. – Ты никогда не думал над тем, чтобы книгу написать? Фантазия у тебя потрясающая.

– Это не фантазия, – сказал я и тут же прикусил язык.

Причём прикусил по-настоящему. Так, что стало больно. И пока я мысленно ругал себя за излишнюю болтливость, Татьяна сказала:

– Ну, мечта. Не всё ли равно? Думаю, шизофреники тоже считают, что весь мир вокруг сошёл с ума, и мечтают, чтобы он волшебным образом излечился, чтобы все вокруг стали воспринимать его так же, как воспринимают они. Но я не знаю ни одного здравого человека, который захотел бы стать шизофреником. Твоя мечта – это утопия, Николай. Возможно, красивая, но утопия. К тому же ты не учёл противоположной стороны такого мироустройства. Он был бы иррациональным, а главное – переполненным болью. Представь, что было бы с родителями, у которых погибают дети? А с детьми, родители которых принимали бы решение развестись? Или ты считаешь, что в таком мире даже разводов не было бы?

Я перестал слышать Татьяну после того, как она сказала о гибели детей. В груди разлилась тупая боль, а в глазах всё поплыло. Воздуха не хватало. Я остановился и изо всех сил старался не упасть.

– Николай? – Татьяна нахмурилась и схватила меня обеими руками за плечи. – С тобой всё нормально?

– Да. Порядок. Сейчас, только отдышусь.

Руки и ноги стали ватными. Пришлось присесть. Татьяна засуетилась.

– Да что ж это… Эй! Позовите врача! Человеку плохо!

– Не надо, мне уже лучше.

Она присела рядом, приложила ладонь к моей щеке и посмотрела в глаза.

– Ты уверен?

– Да. Порядок. Идём назад.

– Ты расстроился из-за каких-то моих слов, да?

– Не бери в голову. Ты всё правильно сказала.

– Насчёт боли? Ты из-за детей расстроился?

– Говорю же, не бери в голову. Всё, мне уже намного лучше. Пошли.

– Что это было? Сердце?

– Не знаю. Такого раньше со мной никогда не было.

– Ты побледнел. Похоже на сердечный приступ. Тебе нужно срочно у кардиолога провериться. Я скажу Аглае…

– Нет! Никому ничего не говори, пожалуйста.

– Но почему? Николай, это сердце! С такими вещами не шутят! А если инфаркт? Ты же умереть можешь! В таком эмоциональном состоянии, как у тебя, сердечные приступы вообще не редкость!

– Мне умирать пока нельзя, – усмехнулся я, – но говорить мы пока ничего никому не будем. Хорошо? Может, это просто невралгия какая-нибудь. Или эскалоп был не свежий. А я, в первый же день, начну привлекать лишнее внимание. Не стоит.

– Ну да, – хмыкнула Татьяна, – только успела обрадоваться, что появился хоть кто-то, с кем можно интересно провести время, и он тут же собрался склеить ласты. Везунчик я, ничего не скажешь. И это тот человек, который пять минут назад переживал о каких-то мнимых массовых самоубийствах в отделении.

– Хватит уже. Не дуйся. Никакие ласты я склеивать не собираюсь. Какие у нас планы на вечер? Только не говори, что вы тут по вечерам в шахматы играете. А то я инфаркта даже дожидаться не буду. От скуки помру.

– Нет, – капризным тоном ответила Татьяна, – Шахматы для нас – слишком сложная игра. Мы чемпионаты по лото устраиваем. Кто проигрывает, тот кончает жизнь самоубийством.

– О! Это уже куда интереснее! Прямо-таки «русская рулетка»!

– А ты как думал? Мы же в элитном дурдоме как-никак. И развлечения должны быть соответствующими. Изысканными!


Глава 37. Дурацкие фильмы

Мы вернулись в корпус в хорошем расположении духа. Нужно было отвлечься от разговора в парке, и я беспрестанно фонтанировал абсурдными шутками, на которые Татьяна реагировала не менее абсурдными, но всё равно смешными репликами. Мы смеялись и перешучивались, пока не добрались до дверей своих комнат.

– Неплохой, в целом, денёк получился.

– Ещё бы! – продолжал я играть роль эдакого искромётного остряка. – Тут тебе и ресторан с милой дамой, и свидание в парке! Кстати, позвольте проводить вас до дома, девушка!

Она чуть заметно улыбнулась и серьёзно сказала:

– Я рада, что ты теперь будешь жить рядом.

– Да, ты говорила. Я тоже рад. И благодарен за твоё внимание. Ты очень помогла.

– Да не за что, – смутилась она, потупила взгляд и поправила локон, упавший со лба. – Обращайся.

– Увидимся?

– Угу.

– Хорошо. Тогда я отдыхать?

Она кивнула. Её лицо было каким-то грустным и смущённым.

– Всё нормально?

– Да. Всё хорошо, – с той же грустью сказала она. – Пока.

А затем быстро, словно школьница, чмокнула меня в щёку и юркнула к себе в комнату. Я удивлённо хмыкнул и вошёл к себе.

Через пару часов после ужина в дверь постучали.

– Входите, – сказал я, будучи уверенным, что это снова Татьяна, которая, возможно, забыла мне что-то сказать. Но на пороге появилась знакомая фигура Лёхи, соседа.

– Привет, – сказал он, прикрывая за собой дверь. – Можно?

– Да, конечно! Проходи.

– Чистенько тут у тебя. – Он одобрительно кивнул. – Надолго к нам?

– Хороший вопрос, – улыбнулся я.

– Я так… Просто в гости зашёл. После этих прогулок делать дома вообще нечего. Процедуры в основном все до обеда. А вечером – скукотища.

– Да ты проходи. Падай на кровать, что ли. Здесь стульев нет.

– У тебя чайник есть? – спросил он.

– Понятия не имею.

Лёха подошёл к одному из шкафов, открыл нижнюю дверцу и извлёк оттуда небольшую картонную коробку с изображением электрочайника.

– Ну, всё, сосед. Ты попал. Новый чайник без накипи! Теперь буду у тебя каждый вечер чаи гонять.

Хоть такая перспектива и не радовала, я учтиво кивнул.

– Не боись, шучу. Но сегодня точно не отмажешься. Включай, а я пошёл заварку принесу. Ты с сахаром пьёшь?

– Да, если есть.

– У Лёхи всё есть, – подмигнул он.

Я скорчил на лице гримасу безграничного уважения и взял коробку с чайником.

– Нет, я серьёзно. Ты если что, обращайся. Кстати, есть и покрепче напитки. Ты как?

Я снова скорчил гримасу. На этот раз удивлённую. И, в отличие от предыдущей, совершенно искреннюю.

– Серьёзно, что ли?

– Пс-с-с… – растянулся в улыбке Лёха и развёл в стороны руки. – Ты меня обижаешь сосед. Говорю же – есть всё! Тебе коньяк или вискарь?

– Ого! Только у меня это… Денег нет совсем.

– Ну что ты меня обижаешь-то всё время, сосед? Я тебе что, купить что-то предлагаю? Я тебя по-соседски угостить хочу, а ты мне о деньгах каких-то. Вроде спэс, а ведёшь себя, как барыга некультурный в базарный день.

– Прости. Просто не освоился пока. Тащи виски. От коньяка изжога.

– А чайник всё равно поставь. Я чифирнуть иногда люблю.

Он вышел, и я занялся приготовлением к приёму гостя. Включил для фона телевизор, попал на канал, по которому передавали региональные новости, и ушёл в ванную набирать воду в чайник. Сквозь шум крана до меня донёсся голос корреспондента, освещающего репортаж:

«Сегодня Московским районным судом Харькова были полностью сняты обвинения с главного подозреваемого в совершении резонансного убийства главного врача хосписа для неизлечимо больных граждан, Карла Готлиба. Об этом нашему корреспонденту сообщил первый заместитель начальника Московского районного отделения внутренних дел УМВД города Владимир Устименко. По его словам, подозреваемый был признан психически невменяемым и в момент совершения преступления не мог отвечать за собственные действия, приведшие к гибели известного медика. Напомню, убийство произошло в начале августа и изначально было квалифицировано органами правопорядка, как несчастный случай. Позже свидетели опознали по фотографиям некоего Николая Семёнова, уроженца города Харькова, который в действительности и был причастен к гибели психиатра. После этого Семёнов был практически сразу задержан и помещён под стражу. Однако, по словам супруги задержанного, её муж в последнее время не раз проявлял признаки психических отклонений, часто вёл себя неадекватно и испытывал несвойственные психически здоровому человеку чувства по отношению к ней и к дочери. Это послужило причиной отправки Семёнова на обследование в психи атрическую лечебницу, где ему и был поставлен неутешительный диагноз. В настоящее время убийца проходит лечение в отделении экспериментальной психиатрической медицины, которое было создано на базе Пятнадцатой городской психиатрической больницы с целью углублённого исследования проблем, связанных с синдромом обструкции повышенной сензитивности. Именно такой диагноз был поставлен Семёнову медиками. Мы продолжаем следить за событиями и будем и дальше держать вас в курсе этого дела!»

Заиграла музыкальная заставка выпуска новостей, и только после этого я обратил внимание, что чайник давно переполнен, а вода льётся в раковину через край. В комнату вошёл Лёха. В руках у него был небольшой бумажный пакет.

– Закусить особо нечем, сосед, так что не серчай. Лимон и печенье. Лимон можно в сахар макать.

– А говорил, что всё есть, – решил я его подколоть.

Тот не обиделся.

– Ну, брат, тут уж извиняй. Чем богаты…

– Шучу. Лимоны в самый раз.

– Ага. В самый! Когда нож есть, – засмеялся он.

– Во, дела! – почесал я затылок. – И что делать?

– Да ничего не делать! Зубами кусать! Зубы у тебя есть?

– Да есть пока вроде.

– Ну, вот и грызи вкусняшку. А я чайком побалуюсь.

– Не понял, а я что, один пить буду, что ли?

– Ну, выпью с тобой парочку. Для приличия. Пока чайник не закипел. Я, честно говоря, не любитель.

– Да я, как бы, тоже не алкаш, но сейчас выпить не откажусь.

– Ну, так наливай, а то что-то много разговоров.

Я обследовал шкафы и выудил из них пару пластиковых стаканов. Лёха вскрыл бутылку и разлил. Он поднял свою импровизированную рюмку и сказал:

– Давай, сосед, за тебя! С новосельем! – и выпил залпом, не чокаясь.

Я последовал его примеру, скривился от крепкого напитка, закусил печеньем. В этот момент в дверь постучали. Лёха дёрнулся и мигом спрятал бутылку под кровать.

– Николай, ты у себя? – послышался из-за двери голос Татьяны.

– Тьфу, ёп… – ругнулся Лёха. – Нигде от этих баб покоя нет.

– Да, заходи! – пригласил я.

Дверь открылась.

– Ой, извините, – смутилась она, когда увидела нас с Лёхой. – Я не знала, что ты не один.

– Да ничего, проходи. Мы тут это… выпиваем, в общем.

Лёха посмотрел на меня осуждающе, но потом сунул руку под кровать и извлёк бутылку обратно.

– Ну вы даёте, ребята, – хихикнула Татьяна. – А если бы вместо меня Аглая вошла?

– Да засунь ты себе в задницу свою Аглаю, – вдруг рявкнул Лёха, и лицо его покраснело от возмущения. – Носишься с ней, как с червонцем золотым. Аглая то, Аглая сё! Богиня, мать её, спасительница! Бесит уже!

– Эй, сосед, – примирительно сказал я, – ты чего шумишь? Мы всё-таки в приличном заведении находимся.

Он оценил шутку и улыбнулся.

– Ладно, погорячился. Но ты серьёзно… Тань, ну, что ни слово у тебя, то сразу Аглая! Она тебе что, зарплату платит, что ли? Аглая, Аглая, Аглая, Аглая… Будто заело тебя, честное слово!

– Да хватит уже! – повысил я голос.

Лёха смолк. Татьяна стояла у двери, скрестив руки на груди, и с долей снисходительности смотрела на нас обоих.

– Закончили? – спросила она спокойным голосом.

– Извини. Я не совсем понимаю, что происходит, но, думаю, больше ругаться не будем. Правильно?

Лёха кивнул и разлил по стаканам. Я встал с кровати и отыскал в шкафу ещё один. Татьяна тем временем прошла в комнату, села на край кровати.

– Давайте за нас? – предложила она, поднимая свою порцию.

– А может, всё-таки за Аглаю? – не удержался от сарказма Лёха.

– Да сколько можно?! – возмутился я.

И тот поспешил заверить, что это был последний раз. Для убедительности он улыбнулся и подмигнул Татьяне. Мы выпили. По телевизору начался какой-то голливудский боевик. Я сделал звук тише.

– Поговорить с тобой хотела, – сказала Татьяна и посмотрела на Лёху, недвусмысленно намекая, что он во время этого разговора будет лишним.

Я пожал плечами, не зная, как поступить, и спросил:

– Это срочно?

– Не знаю. Не то чтобы срочно. Просто я новости только что смотрела. Думаю, ты их тоже видел. У тебя тот же канал включён.

Я кивнул:

– Да видел. Вернее, слышал. Ты хочешь узнать, правда ли это?

– Думаю, да.

– Правда.

Она сидела, не двигаясь, и смотрела мне прямо в глаза.

– Но зачем?

– Он мою мать убил.

Татьяна продолжала сидеть, не шевелясь, целую минуту. Потом накрыла ладонью мою руку и тихо сказала:

– Извини.

– Не извиняйся.

Лёха молча смотрел на нас, и лицо его выражало полное непонимание.

– Я что-то пропустил? Никто ничего не хочет рассказать?

– Как-нибудь в другой раз, Лёха, – сказал я и отставил свой стакан в сторону. – Думаю, нам надо всем отдохнуть. Какой-то слишком нервный вечер получается.

– Как скажешь, – разочарованно протянул Лёха и, забрав бутылку с виски, поднялся с кровати.

Татьяна тоже встала, но я попросил её немного задержаться. Лёха попрощался и вышел. Она осталась.

– Я не убивал его. Ну, то есть я хотел, но не успел. Он сам поскользнулся на мокром полу. Разбил голову, когда убегал. От меня убегал.

– Не оправдывайся. Даже если ты сказал бы, что собственными руками зарубил его топором, я тебя поняла бы. Человек, убивающий мать, не заслуживает пощады от её детей. Равно, как и человек, убивающий ребёнка, не заслуживает снисхождения от их матери. Нам ли это не понимать?

Я кивнул.

– Спасибо тебе. В который уже раз.

Она взяла меня за руку. Повисла долгая пауза. Мы сидели на кровати и просто молчали какое-то время, а потом она спросила:

– Хочешь, я останусь?

Не знаю, ждал ли я этого вопроса, но почему-то он меня не удивил. Хотел ли я, чтобы она осталась? Сложно сказать. С одной стороны, я всего за один день так прикипел к этой женщине, что мне казалось, будто знаю её уже сто лет. Было ощущение, что мы с ней прожили вместе не одну жизнь и знаем друг друга намного лучше, чем тех, кого действительно любим. С другой стороны, слишком важным для меня было то, ради чего я решился спуститься в овраг с болотом на дне. Я был готов к её вопросу, но не был готов ответить на него утвердительно.

– Я очень хотел бы, чтобы ты осталась. Но…

Татьяна не дала мне договорить. Её лицо налилось густым румянцем, и она встала.

– Извини.

– Нет, ты меня неправильно поняла.

– Нет-нет, извини, пожалуйста. Это, наверное, всё алкоголь. Я пойду. Ты отдохни. Всё-таки первый день на новом месте, много впечатлений и всё такое. А тут ещё я со своими дурацкими вопросами навязываюсь.

Теперь уже я взял её за руку.

– Послушай, ты мне очень нравишься. Правда. Не знаю, как ты, а у меня такое ощущение, будто мы с тобой…

– Знакомы лет сто, – закончила она за меня, усмехнулась и покраснела ещё сильнее.

Глаза её стали влажными. Видимо, от стыда, но она тут же прыснула со смеху.

– Точно, – тоже улыбнулся я. – Вот видишь, даже мысли одинаковые. Ну? Просто я сегодня и в самом деле устал. И новости эти ещё… Если хочешь, можешь остаться. Я буду только рад. Правда! Мы будем смотреть телик, грызть зубами лимон и пить сладкий чай. Лёха всё оставил, так что мы с тобой теперь богаты.

Она улыбнулась и кивнула. Мы весь вечер лежали рядом, смотрели дурацкие фильмы, пока я не отключился, а когда проснулся, её рядом уже не было.


Глава 38. Бегун Вася Конарёв

В девять голос из динамика пригласил на завтрак. Я оделся и вышел. Дверь в комнату Татьяны была закрыта. Постучал, но никто не ответил. Заглядывать внутрь постеснялся и, решив, что она уже в столовой, пошёл один.

Там её тоже не было. Пришлось завтракать в одиночестве. Вернувшись наверх, я снова постучал, и в очередной раз никто не открыл. Тогда я постучал к Лёхе. Тот долго возился, но в итоге всё-таки выбрался из берлоги.

– А, сосед. Чё тебе?

– Ты не завтракал, что ли?

– Я утром сплю, как все нормальные психи. Говори, я там сон интересный не досмотрел.

– Да если ты спал, то вряд ли знаешь. Так что извини.

– Да говори. Мало ли. Всё равно уже разбудил.

– Ты не знаешь, где Татьяна сейчас может быть?

Он обернулся, чтобы посмотреть на настенные часы, потом пожал плечами и сказал:

– В это время или в столовке, или храпит ещё. Больше негде. Для процедур вроде ещё рано. – Он осклабился в ухмылке. – А чё? Запал на неё, что ли?

– Да при чём тут… – отмахнулся я, сам не понимая, отчего так нервничаю. – Ладно, давай.

– Ага, – сказал Лёха и закрыл дверь, но тут же открыл и добавил: – Чай никому не отдавай! Дефицит! У меня больше нету.

Я кивнул. Постояв немного перед дверью Татьяны, снова постучал. На этот раз настойчивее. Если она спит, то от такого грохота обязательно должна была проснуться. Дверь конечно же снова никто не открыл. Подождав, пока коридор опустеет, нажал на ручку и вошёл к ней в комнату.

Кровать была аккуратно заправлена. Никаких личных вещей или каких-то других признаков того, что в помещении ещё вчера жил человек, не было. В целом, комната напоминала мою. Такой она была сутки назад, когда я впервые в неё вошёл.

– Что за… – прошептал я, стоя посреди комнаты и озираясь в полном недоумении.

К себе возвращаться не стал. Спустился на ресепшн и спросил у дежурной, где можно найти Регеций. Та с дежурной улыбкой ответила, что Аглая сейчас завтракает. Я поспешил в столовую и обнаружил её за одним из столиков в компании трёх женщин, весело о чём-то болтающих и пьющих чай с пирожными.

– Аглая, мне нужно с вами кое о чём поговорить.

– Доброе утро, Николай, – поздоровалась она. – Это срочный вопрос?

– Не знаю. Думаю, да. Простите, что отрываю.

Она встала из-за стола и отошла в сторону.

– Возможно, я зря паникую, – начал я, растерянно подбирая слова, – но сегодня утром Татьяна пропала.

Аглая, как всегда, улыбнулась и провела рукой по моему плечу.

– Николай, вы и в самом деле зря паникуете. А стоило бы, наоборот, порадоваться за вашу новую подругу. Татьяну сегодня утром выписали и сейчас она уже, наверное, сидит дома и пьёт какао с гренками. Курс лечения подошёл к концу. Для неё, как и для нас всех, это большая победа!

– Как выписали?! – удивился я. – Погодите! Она же ещё вчера…

– Что вчера?

– Просто я не думаю, что она выздоровела! По крайней мере, вчера мне так не казалось!

– Николай, послушайте. Методы лечения в нашем отделении, как вы знаете, не стандартные. Можно даже сказать, несколько экстравагантные. Я не могу раскрывать вам всех тонкостей терапии, но вы можете поверить мне на слово, что Татьяна достигла весьма внушительных результатов в лечении. Причём в её конкретном случае произошло это намного раньше, чем мы изначально прогнозировали. Это её большая личная победа, поверьте! Очень надеюсь, что вы справитесь со своими проблемами ещё быстрее. А я вам в этом постараюсь помочь. Хотя нет, не так. Я вам обязательно помогу! И начнём мы сразу после завтрака. Ждите меня в гости. Хорошо? Заодно и о Татьяне поговорим.

Она снова погладила меня по плечу. Стоило больших усилий, чтобы не отстраниться. Эти постоянные прикосновения, приторная улыбка, заискивающий голос – всё это раздражало.

Ничего не говоря, я вышел из столовой и отправился в свою комнату. То, что произошло, казалось полным абсурдом, нелепицей какой-то. То, как вела себя Татьяна, никак не состыковывалось с тем, что в этом мире считается выздоровлением от СПС. Если воспринимать нормальные человеческие чувства как диагноз, то она ещё вчера была безнадёжно больным спэсом! Вариантов было всего два: либо Татьяна мне врала и искусно притворялась, либо врала Аглая. Я склонялся ко второму варианту. Нет. Правильнее будет сказать: я уверен в том, что врёт Аглая. В таком случае, где же сейчас Татьяна?

Регеций вошла без стука. Мне это не понравилось.

«Она хотя бы во сне стирает с лица эту слащавую улыбку?» – подумал я, усаживаясь на кровати. Психиатр опять же без приглашения разместилась на противоположной стороне.

– Итак, Николай! Вы провели с нами свой первый день, и я хотела бы услышать, что вы обо всём этом думаете.

Я пожал плечами. Разговаривать с ней очень не хотелось. Попытавшись найти хоть какую-нибудь причину для отказа, но не найдя таковой, решил, что попробую свести все разговоры к минимуму. При этом ещё раз попытаюсь разузнать детали таинственного исчезновения Татьяны.

– Неплохо. Я уже говорил, что удивлён.

Она некоторое время продолжала меня изучать взглядом, затем посмотрела в какие-то бумаги, шумно вдохнула носом и сказала:

– Николай, – ещё одна пауза, – вижу, вы расстроены тем, что Татьяна покинула нас. Я права?

– Да, есть немного. Скажем так: меня это настораживает.

– Угу… Она вам нравится?

– Да. Она хороший человек.

– Она говорила вам о том, что хочет выздороветь?

– Да.

– А на ваш взгляд, она была здорова?

– Не думаю.

– В чём это выражалось?

– Она была слишком эмоциональна. Наверное, так.

– Это были положительные эмоции?

– По большей части – да.

– А как вы думаете, больной человек испытывает по большей части положительные эмоции?

– Ну, это слишком обобщённый вопрос, чтобы применять его к какому-то конкретному случаю. Шизофреник, к примеру, тоже может веселиться без особой на то причины. Но это ведь не делает его здоровым.

Она одобрительно изогнула брови.

– А вы неглупый человек, Николай. Это похвально.

– Жаль, что вы это только сейчас поняли.

– Хм… И вы мне не верите.

– Не верю.

– Что ж, благодарю за искренность, Николай. В таком случае наша сегодняшняя беседа будет просто бесполезной. Прежде, чем начать терапию, мне придётся представить вам доказательства своей правоты. Вы со мной согласны?

– Не совсем понимаю, о каких доказательствах идёт речь, но, наверное, вы правы.

– Хорошо, – снова улыбка. – Тогда до встречи. Не буду отнимать у вас время. Отдыхайте, наслаждайтесь спокойствием. Если вам всё же захочется со мной поговорить, можете обратиться к дежурной на ресепшн, и она обязательно меня найдёт. Хорошо?

– Да.

– Приятного дня, Николай.

– Взаимно.

Она вышла. Я с облегчением выдохнул. Все три часа, которые оставались до обеда, пришлось пролежать на кровати с пультом в руках, бесцельно переключая каналы телевизора. Когда динамик на стене пригласил в столовую, есть ещё не хотелось. Усилием воли я заставил себя сползти с кровати и выйти из комнаты. Постояльцы стройными колоннами шагали к лестничной клетке, перешёптываясь и изредка косясь в мою сторону. Я постучал в комнату Лёхи, но тот не открыл. Нашёл его в столовой. Он сидел за угловым столиком и неспешно хлебал борщ со сметаной.

– Приятного аппетита, – сказал я и подсел к нему.

– Сам не подавись, – плямкая, отозвался Лёха.

– Выспался?

– Я всегда высыпаюсь. – Он некоторое время жевал молча, а потом спросил: – Таньку нашёл?

– Аглая сказала, что её выписали сегодня утром.

Тот удивлённо вскинул брови.

– Как это? До подъёма, что ли?

– Не знаю. Просто сказала, что выписали, и всё.

– Повезло.

– А ты тоже хотел бы?

– А ты типа нет?

– Аглая говорила, ты тут уже девять месяцев кантуешься.

– Да. Почти.

– А притвориться выздоровевшим не пробовал?

– А… – отмахнулся Лёха, – сто раз.

– Не прокатило?

– Да сука эта… Ведьма, не иначе. Умная тварь! Она меня насквозь видит! Скалится в лицо, а сама за спиной клубки крутит.

– Какие клубки?

– Ну, это я образно так говорю. Типа в глаза говорит, что всё зашибись, что выздоравливаю типа и всё такое, а сама пишет, что всё хреново у меня. Сука та ещё. Верить вообще нельзя. Сожрёт и не подавится. Знаешь, скольких она уже до верёвки довела? Тут, блин, каждую неделю кто-то вешается! Выходишь утром в коридор, смотришь, а его уже понесли. Стоишь и думаешь: «Может, и мне верёвочку заветную раздобыть?» Так уже заколыхало всё, сосед. Будь немного посмелее, я бы этой верёвочкой её на первом же суку вздёрнул. Меня-то, конечно, грохнут после этого, но так она хотя бы другим жизнь отравлять не будет. Без неё тут такое начнётся! Мама не горюй! Все её схемы на раз вскроются.

– Какие схемы?

– Да обычные! Финансовые. Какие ещё?

– В смысле?

– Колян, не будь ребёнком. Ты что, реально думаешь, что она здесь лечением занимается?

– Ты о чём вообще?

– Эй, ты с какой планеты, парень? У тебя глаза есть? Ты представляешь, сколько всё это стоит? – Он обвёл рукой вокруг себя.

– Ты думаешь, она ворует?

– Нет, блин! Мир спасает!

– Ну, мне она тоже не нравится, но я не был бы таким уж критичным. В конце концов, выписывают же отсюда людей. Они же выздоравливают.

– Ага. Выписывают! – не прекращая есть, скривился Лёха. – Вперёд ногами выписывают.

– Не преувеличивай. Если бы результата её работы не было, всю эту богадельню свернули бы ещё до того, как тебя сюда пристроили.

– Сосед, кого ты пытаешься переубедить? Ты меня пытаешься переубедить? Я здесь почти год сижу! Не живу, не лежу в больнице! Я сижу здесь! Понимаешь? Срок мотаю! Чтобы на зоне не мотать! А эта тварь меня ещё и мучает ежедневно! – Он начинал говорить всё громче и на нас стали оглядываться другие посетители столовой.

– Не ори, – тихо сказал я.

– Да пошли они все! – рявкнул Лёха, но градус понизил. – Я до конца не уверен, но подозреваю, что половина из тех психов, которых ты видишь, никакие не психи. Притворяются, тусуются между психами, но сами абсолютно здоровые люди. Усекаешь, к чему я веду?

– Таня что-то такое говорила.

– Ну, психиатры это. В основном студенты там всякие, которые на психиатров учатся. Типа практика у них такая. Ну, или на повышение квалификации из других городов приезжают уже практикующие медики. Причём по документам это самые настоящие пациенты. И выписываются они тоже как пациенты. Только абсолютно здоровые. Не придерёшься. Типа мёртвых душ, только живые. Они вклиниваются в доверие, базарят с тобой постоянно о чём-то, в друзья набиваются. Им не сложно, их этому годами учат. Ты им вываливаешь всё, что у тебя в душе накипело…

– Типа как ты мне сейчас, да?

Лёха запнулся.

– Да ладно, сосед, – в его же манере сказал я и улыбнулся. – Не ссы. Я нормальный псих. Настоящий.

– Знаю. Потому и говорю тебе всё это. Я вчера вечерние новости смотрел. В полночь повтор показывали. Интересно было, о чём вы с Танькой говорили. Ты правильно этого гада вальнул. Знал я его. Приходилось по жизни пересекаться. Падла та ещё. Сам завалить хотел сучару, да не успел. Сюда упекли.

– А ты не думаешь, что Татьяна тоже была из этих? Ну, из подсадных.

– Хрен её знает. Может, и была. Хотя она тут долго прожила. Месяца четыре, наверное, не меньше. Её в начале лета к нам подселили. Вечно цеплялась ко всем, в друзья набивалась. Не нравилась мне она. Слишком правильная, что ли? Я вот, например, говнюк говнюком. Но если по понятиям что-то надо раскидать, то совесть – моё мерило. Никогда никого не подсирал и подсирать не собираюсь. Принципы такие, если хочешь. А Танька – эта и вашим, и нашим. Лезет в душу, поддакивает, кивает понимающе, а потом хлоп – и с Регеций уже о чём-то перетирает по-тихому. Если хочешь моё мнение, я бы ей на твоём месте не доверял. Не Регеций, имею в виду. С этой и так всё ясно. Я о Таньке.

– Я понял, – сказал я, сглатывая комок.

Есть не хотелось. Я выпил стакан сока и уставился в окно.

– Да ладно тебе, сосед! – попытался воодушевить меня Лёха. – Чё ты хандришь? Ну, тёлка как тёлка! Мало таких, что ли? Тем более не красавица. Тут и получше встречаются. Я тут недавно такую шмару замолодил! Ух! Огонь! Она меня за ночь три раза будила! А утром просыпаюсь, а она уже того. Типа выписали. Как и Таньку твою. Студентка, наверное. Красивая сучка! Не парься, короче. Найдём тебе невесту. А с Регеций много не базарь, отмазывайся как-нибудь. Сломает она тебя. Мнительный ты очень. Здесь таких любят ломать.

– Спасибо.

– Будешь должен.

– Я с тобой ещё за вискарь не рассчитался.

– Не боись, я записал в долговую книгу.

– Слушай, а зачем ей все эти танцы с бубнами? Как думаешь? Я имею в виду студентов этих.

– Ну, ты, блин, лошара, – прыснул Лёха. – Ты чё?

– Из-за грантов?

– Блин, ну а из-за чего же? Я же говорю, осмотрись вокруг! Какая в жопу экспериментальная психиатрия? Она себе дом построила и вторую докторскую уже строчит на этой теме! Ты посмотри, сколько у неё власти, сколько пафоса! Про бабки я вообще молчу! Это само собой. Даже не обсуждается. Она тут богиня, блин, олимпийская! Повелительница человеческих душ! Причём направление выбрала соответствующее. С кем попало не работает. Ну, с шизами, параноиками там всякими. Не интересно ей. Они ж не понимают, что над ними специально издеваются. Она выбирает тех, кому не по фиг на её издевательства. Мнительных. Тех, кто в душе остался ребёнком. Любит, падла, рыться во внутренностях. Кайфует. Она ж садистка, Колян! Ты до сих пор не вкурил?

В начале беседы всё это казалось мне если не бредом, то весьма маловероятным. Но чем больше я слушал Лёхины доводы и сопоставлял их с тем, что уже успел здесь увидеть, тем отчётливее понимал, что он, скорее всего, прав. Волосы зашевелились и встали дыбом. Меня слегка передёрнуло.

– И что теперь делать? – спросил я.

– Пердеть и бегать, – буркнул Лёха. – Не знаю, что делать. Тут либо сваливать надо, либо вешаться на хрен. По-другому выйти не получится. Это я непробиваемый. Мне вообще всё по фиг. Может, не настолько спэс, как другие. Не знаю. А если был бы как ты, например, то ещё в первую неделю вилку в столовке спёр бы и вены в ванной вскрыл. По крайней мере, мысли такие были. – Он отставил в сторону пустую тарелку и принялся за сок. – Только бежать, сука, некуда. Вот в чём беда. Да и смысла нет. Найдут по-любому, к гадалке не ходи. Эта сука ментам не заявляет. Каких-то своих людей подключает. Платит им, само собой. Те вычисляют на раз. Был тут один такой бегун марафонский. Вася Конарёв звали. Два раза бегал. Первый раз вернули через день. Избитый весь, челюсть сломана, зубов половины нет. Месяц на ноги вставал, ел через трубочку. Как окреп, сразу опять свалил. Неделю не было видно. А потом смотрю, а его на прогулку выводят. Смирный такой. Глаза пустые, в одну точку смотрят, изо рта слюнка на воротник капает. А он сидит и солнышку улыбается. И Регеций вокруг него пляшет, наслаждается зрелищем. Вот и весь Вася Конарёв. Зашёл в один прекрасный вечер к себе в комнату, набрал полную ванну тёпленькой водички и уснул навсегда. Утром выловили его и, как положено, вперёд ножками с почестями вынесли. Ты теперь, кстати, в его почётной резиденции отдыхаешь.

– Блин, этого мог бы и не говорить, – брезгливо поморщился я.

– Ну вот видишь. Говорю же, мнительный!

– Ты не такой?

– Колян, да мне вообще по фигу! Меня, чтобы до верёвки довести, надо не знаю что сделать. – Он засмеялся. – Опустить на зоне, наверное. Не меньше. Но с этим проблем нет. На зоне я в авторитете. Так что хрен им, а не верёвка. И тебе советую возложить на них с прибором. Иначе сожрут.

Лёха подозвал официанта и попросил добавки. Мне захотелось остаться в одиночестве, поэтому я извинился и ушёл к себе в комнату. Открыв дверь, чуть не подпрыгнул от неожиданности. На кровати сидела Татьяна.

– Привет, – холодно сказала она.

– Привет, – тихо выдавил я, совершенно сбитый с толку. – Ты откуда здесь?

– Аглая попросила с тобой поговорить.

– Давай поговорим. Чай сделать?

– Нет. Некогда. Меня такси ждёт. Поезд через час.

– Какой поезд?

– Электропоезд! – рявкнула Татьяна и скривилась. – Может, хватит уже пустых расспросов? Просто слушай и ничего не спрашивай. У меня нет желания опять строить из себя дебилку.

У меня перехватило дыхание, а в груди снова появилась тупая боль. Я сел, но не на кровать, а прямо на пол.

– Я практикантка. Студентка. Учусь на психиатра в Киеве. Пишу диплом по СПС. Меня Тамарой зовут, а никакой не Татьяной. С тобой вошкалась только для того, чтобы в интернатуру попасть. Мне обещали должность в моём городе, если заплачу и пройду четырёхмесячную практику в Харькове. На тебя мне глубоко насрать, как, собственно, и на всех остальных дебилов в этом дурдоме. Мало того, не могу не сказать: ты мне отвратителен до икоты. Слабый, вечно ноющий, трусливый и мерзкий дебил! К тому же ещё и убийца. – Она скривилась, помолчала, а потом прошипела: – Гнида. Такого специалиста убил! Ты знаешь, что это был за человек? Тебе до него, как до Луны раком! Я еле дождалась, когда ты уснёшь, чтобы поскорее свалить! Хорошо ещё, что трахнуться не согласился, а то я, наверное, не пережила бы. Ненавижу тебя, мразь! Искренне желаю, чтобы ты сгнил в этой камере смертников заживо! Адьё, придурок!

Я не стал никак реагировать на её слова. Просто сидел и смотрел в одну точку. Как какой-нибудь Вася Конарёв, только без улыбки. Она встала, медленно прошла к выходу и демонстративно хлопнула дверью. Помои с моей головы стекали ещё очень долго.


Глава 39. Экстаз Регеций

Очнулся я, только когда почувствовал, что кто-то сильно трясёт меня за плечи. Вернувшись в реальность, увидел перед собой Лёхину физиономию.

– Ты чё это, Колян? Тебе фигово, что ли? Эй! Сосед! Слышь?!

– Нормально, – сказал я хриплым голосом, а потом прокашлялся и повторил: – Нормально.

– Да вижу! Что случилось-то? От борща пучит, что ли? Капуста такая… Эй! Не пропадай! Ау! Вернись на хрен обратно! – Он похлопал меня по лицу.

– Да говорю же: порядок. – Для убедительности я встал на ноги.

– Слышь, ты меня извини, конечно, но, по-моему, Регеций с тобой диагнозом ошиблась. Ты, по ходу, реально шиз конкретный.

– Ко мне Татьяна приходила.

Он восхищённо промычал.

– И чё?

– Ты прав был насчёт практикантов.

– Это она тебе сказала?

– Сказала – это мягко сказано. Обложила и обгадила с ног до головы. У меня в голове не укладывается, как можно было всё это камуфлировать под СПС?

– На то они и психиатры, старик, – задумчиво пробубнил Лёха. – Ты ещё и половины не видел из того, что тебя ждёт. Сломают тебя. Теперь точно вижу, сломают. Уже надломили, а жаль. Хороший ты мужик. Правильный. Жалко будет, если так…

Я хотел бы возразить, но знал, что он прав. Если такие… Если то, что случилось с Татьяной (или Тамарой), это и есть та самая экспериментальная психиатрия, то долго я продержаться не смогу. Да и времени лишнего не было. Там, за этими идеально выкрашенными стенами, меня ждала дочь. Я был уверен, что она скучает. Возможно, даже сильнее, чем я по ней. Она вынуждена каждый день видеть равнодушное лицо своей матери, которая хочет от неё только одного – чтобы дочь поскорее повзрослела и взяла на себя ответственность за поддержку её в старости.

– Мне нужно бежать, Лёха. Сегодня.

– Ну, началось, – тяжело вздохнул сосед.

– У меня выбора нет. Нужно дочь спасать.

– А что с ней?

– Долго объяснять. Скоро прогулка. Нужна будет твоя помощь.

Он смотрел на меня и долго думал. Затем почесал нос и сказал:

– Ладно. Только если вернут обратно, я тебя сам повешу, чтобы проблем лишних больше не иметь. Усёк? Задрали меня все эти страсти ванильные. Устал я.

– Усёк.

– Давай. Я пока к себе. Как будешь готов, свисти.

– Добро.

Он ушёл. До прогулки оставалось двадцать минут. Я потратил их на то, чтобы побриться и одеться потеплее. Так и подмывало устроить на прощание какую-нибудь пакость, но я подавил в себе мальчишеские стремления, подумав, что это может послужить лишним риском для побега. К тому же, какую пакость я мог совершить, не имея в запасе ни времени, ни возможностей? В конце концов, мой побег уже будет немалой пакостью. А если удастся, то потом можно будет и все тёмные делишки Регеций раскрыть, которыми она промышляла во вверенном ей учреждении.

Я постучал в дверь к Лёхе. Он сразу её открыл. Видимо, стоял рядом и ждал. Я сделал вывод, что сосед нервничает, хотя по его внешнему виду не скажешь.

– Веди себя естественно, – тихо сказал он. – После того, как Танька с тобой побазарила, за тобой по-любому наблюдать будут, как за американским шпионом. Если кто-нибудь хоть что-то заподозрит, тебе трындец. А замечать тут умеют лучше, чем самые американские из всех американских шпионов. Поэтому лучше отключись от тех мыслей, которые взрывают мозг, и думай о чём-нибудь приятном. Об остальном я подумаю за тебя. Когда скажу «беги», не думай ни секунды. Просто срывайся и лети, как будто за тобой десяток питбулей гонится. Сделаешь всё правильно, будешь жить. Нет – даже не расстроюсь. Насрать мне на слабаков. Всё. Вали.

– Подожди, – сказал я. – А где ты жил до того, как сюда попал?

– На фиг тебе?

– Долго объяснять.

– Ну, тогда не твоё собачье дело.

Я хотел было рассказать, но Лёха пнул меня в плечо, и мы пошли к выходу.

На ресепшн снова толпились в ожидании люди. Ждать пришлось не долго. Аглая и её козырная улыбка появились почти через минуту.

– Здравствуйте, мои дорогие! – как всегда переигрывая, воскликнула Регеций. – Какие сегодня все замечательные! Вы посмотрите на эти лица! Они же просто искрятся радостью! Видимо, сегодняшний обед был и в самом деле вкусным. Не знаю, как вам, а я просто в восторге от новых пирожных! Правда, Юлия?

Лицо девушки, к которой обращалась Аглая, было полной противоположностью того, что изображала психиатр. Бледное, хмурое, уставшее. Под глазами – чёрные круги. Худые руки дрожали. Но когда она отвечала, губы растянулись в подобии улыбки.

– Да, – чуть слышно промямлила Юлия, – очень вкусные.

– Ну, что? – бодро спросила Регеций. – Все в сад? Открывайте!

Она посмеялась своей же жизнерадостности и, поглаживая по спинам пациентов, вышла наружу. Мы с Лёхой последовали за ней. Едва оказались на улице, в глаза ударил яркий солнечный свет. Я зажмурился. Пока глаза привыкали, Регеций подошла ко мне и взяла под руку.

– Как ваши дела, Николай? – заботливым тоном поинтересовалась она. – Вы уже поговорили с Татьяной?

– Да. Поговорил. – Я старался говорить как можно спокойнее, хотя ей и так было ясно, что я чувствую.

– Замечательно! – нараспев сказала она. – Уверена, теперь у вас нет сомнений насчёт моей искренности с вами.

– Да уж, какие тут могут быть сомнения? Татьяна, вернее Тамара, была очень убедительной.

– О! Она вам даже имя своё назвала?! Браво, Николай! Видимо, вы таки тронули её каменное сердце. Я уж думала, такую неприступную скалу ничем не проймёшь. Вы и вправду необычный гость! Ну, хотя бы в вас я не ошиблась. Это не может не радовать.

– Судя по вашей ослепительной улыбке, радости вам не занимать. Вы, наверное, всегда радуетесь. Непрерывно, так сказать.

Она громко захохотала.

– Ой, рассмешили, Николай. Спасибо. Давно так не смеялась.

Мы медленно брели в направлении площадки для прогулок, и я чувствовал, как дрожу от ярости. Регеций, будто щупальцами, впилась в мой локоть. Безусловно, она чувствовала эту дрожь и конечно же пребывала в полнейшем экстазе от происходящего.

Только сейчас я вспомнил о Лёхе. Оглянулся по сторонам и понял, что его нигде нет. Постепенно ярость сменилась недоумением. На миг я даже подумал, что он, как и Татьяна, меня предал. Но я ошибался.

Мы доковыляли до площадки. Кто-то, как и вчера, уже играл в бадминтон, кто-то курил, кто-то просто сидел на лавочке. Я тоже собирался сесть, но Регеций напрягла щупальце и сквозь зубы и вечную улыбку прошипела:

– Давайте прогуляемся, Николай. Вы пропустили утренние процедуры. Нам надо компенсировать упущенное. – А затем уже в полный голос: – Вы же не против прогуляться с дамой? А? Николай? Составьте мне компанию!

«Ещё бы! Да я с удовольствием с тобой прогуляюсь, тварь!» – подумал я, но вслух сказал:

– Конечно, – и пожал плечами.

– Какой сговорчивый кавалер, – пропела Регеций. – Я так за вас и замуж выйду. – Она снова залилась громким, пронзительным смехом.

Мы уже отошли на почтенное расстояние от площадки и хватка её щупальца несколько ослабла.

– Поздно. Я уже занят.

– Да что вы? – вскинула она брови. – А у меня совсем другая информация! Неужели обманули?

– Какая ещё информация?

– Да не обращайте внимания, Николай. Видимо, просто слухи. – Она бросила на меня взгляд, полный наслаждения. Эта чёртова садистка испытывала колоссальное удовольствие, её глаза блестели. – Ну, ладно, ладно. Так и быть. Расскажу. Ваша жена подала на развод. А ваша дочь… Юлия, если не ошибаюсь. Правильно?

Я не стал ей отвечать, но она молчала, пристально сверля меня взглядом.

– Да, – тихо сказал я.

– Юлия! – посмаковала Регеций. – Так вот, рада сообщить, что ваша любимая дочь успешно прошла курс электрошоковой терапии. Я лично координировала процесс и могу заверить, что теперь она полностью здорова. Она уже даже ходит в детский сад! Представляете? Правда, пока в группу для детей с умственными отклонениями. Но я как специалист могу вас заверить, что у неё всё будет хорошо. Электрошоковая терапия – процесс довольно серьёзный, болезненный, поэтому полная реабилитация от его последствий занимает не менее года. Ребёнок рисковал иметь наследственные склонности к СПС, но теперь она больше никогда не станет жертвой того досадного недуга, коим страдает её любимый папочка. Хотя теперь, наверное, она будет называть вас не иначе, как отец. С чем вас от всей души и поздравляю.

Она отпустила мою руку, оскалила все свои идеальные зубы, захихикала и быстро-быстро зааплодировала. Вид у неё при этом был настолько неестественным, что я ощутил себя внутри какого-то фестивального кино, наполненного неадекватными персонажами. Ещё секунда – и она начнёт рвать на себе одежду и плеваться.

Я сжал кулак, но ударить так и не успел. Внезапно из кустов выскочил Лёха и с диким рёвом всадил свой кулак прямо в челюсть Регеций. Послышался хруст. Она упала сначала на одно колено, затем на второе, а затем и вовсе встала на четвереньки. Изо рта густой, толстой струёй сползала тягучая жирная густая кровь. Она стояла и рычала при каждом выдохе. Из ноздрей начали появляться прозрачные пузыри соплей. Аглая несколько раз прохрипела, а затем стала дёргаться всем телом. Она беззвучно вздрагивала, потом села на попу и посмотрела на меня.

Глаза её были наполнены слезами, челюсть скошена в сторону, но окровавленный рот продолжал улыбаться. Я наконец понял, что с ней. Она смеялась! Она сидела на дорожке, истекала кровью, у неё во рту теперь явно не хватало зубов, но, несмотря на это, продолжала оргазмировать от того, что ей удалось сотворить со мной! Сотворить с моим ребёнком!

Я, не понимая, что делаю, заорал во всё горло и врезал ей ногой по лицу. Челюсть хрустнула в очередной раз, окончательно ломаясь, её голова откинулась назад, тело рухнуло на спину и замерло.

Только теперь я заметил, что Лёха орёт на меня благим матом.

– Гад сраный! Я тебя сейчас тоже рубану! Вали! Бегом, твою мать!

Я бросил последний взгляд на неподвижное тело и рванул прочь.

Пробежав несколько десятков метров по дорожке, услышал крики. Что именно кричали, разобрать не удалось. Я немного сбросил темп и оглянулся. Мой бывший сосед дрался с какими-то двумя амбалами. Первого ему удалось сбить с ног. Тогда второй просто достал пистолет и выстрелил Лёхе в голову. Из его затылка вылетела буро-коричневая масса и испачкала листья кустарника. Лёха обмяк и рухнул на землю.


Глава 40. Юлька

Я бежал так, будто за мной гнались не вооружённые громилы, и даже не свора питбулей, а сама смерть с лицом Регеций и щупальцами осьминога. Кое-как продравшись сквозь плотные заросли кустарника, я наткнулся на двухметровый бетонный забор. Шаги за спиной приближались и становились всё громче. Рванул вдоль забора и через пару десятков метров нашёл пролёт с выбитыми в нём уступами, за которые можно было ухватиться. Не теряя ни секунды, подпрыгнул, вцепился в бетон и, срывая ногти, подтянулся. Ноги отчаянно елозили по гладкой бетонной плоскости. Я ослабил хватку, собрался с силами для нового рывка и ещё раз оттолкнулся. На этот раз удалось подпрыгнуть на полметра. Этого хватило для того, чтобы уцепиться за верхний торец забора. Левую ладонь тут же обожгла острая боль. Верхушка забора оказалась испещрена битым стеклом, вмурованным в бетонный раствор. Я скривился от боли, но хватку не ослабил. Подтянувшись до пояса, перебросил ногу наружу и просто рухнул с двухметровой высоты, чуть не зашибив при этом старуху, которая как раз проходила мимо.

Падение пришлось на правый бок, и в груди что-то хрустнуло. Это было ребро, сломанное в двух местах при ударе о тротуар. Старуха ойкнула, совсем не по-стариковски отскочила в сторону, что-то буркнула под нос и поспешила прочь.

Отдышавшись от длительного бега и острой боли, я кое-как поднялся на ноги и, согнувшись пополам, побежал через проспект. Со всех сторон сигналили машины, кто-то возмущённо проклинал меня, неистово вдавливая клаксон. Засвистели тормоза, в нос ударил запах горелой резины. Мне удалось перебежать проспект, ни разу не столкнувшись ни с одним автомобилем. И уже у самого бордюра почувствовал, как правая нога от сильного удара по лодыжке подлетает вверх!

Я упал на капот машины. Та резко затормозила, сбрасывая меня обратно на асфальт. Сломанное ребро пронзила боль, дыхание перехватило. Я даже не мог закричать, беспомощно открывая рот, словно рыба, выброшенная из воды. Тем временем из машины выскочил испуганный водитель, подбежал ко мне и спросил:

– Живой?

Я с трудом выдавил.

– Да. Подвезёшь?

Тот, не говоря ни слова и испуганно озираясь по сторонам, подхватил меня под плечи и помог подняться. Усадил на заднее сиденье и бегом рванул за руль.

– В неотложку? – запыхавшись, спросил водила.

– Прямо! – заорал я, заметив, что к машине бегут четверо мужиков с пистолетами. – Быстрее, блин! Убью, сука! Я из дурки сбежал! Ща убью на хрен! Гони!

Мужик включил передачу и вдавил педаль газа в пол. Старенькая иномарка скрипнула подвеской и резво начала набирать скорость.

– Впереди большой перекрёсток, – сказал водила относительно спокойно. – Там пробки. Не объедем.

– На встречку выезжай!

– Да ты больной, что ли? На какую…

– Ты не понял до сих пор?! Я буйный! Я тебе сейчас горло перегрызу, и мне ничего не будет! На встречку, я сказал! Давай!

Не сбрасывая скорости, мужик пересёк двойную сплошную и вырулил на полосу встречного движения. Едва не столкнувшись с несущейся навстречу «Газелью», он коротко выругался, включил дальний свет и принялся непрерывно жать на клаксон. Машин на полосе поубавилось, а те, кто приближался, резко сворачивали вправо, давая возможность проехать.

Я осмотрелся. На полу лежали кое-какие инструменты. Взял отвёртку и показал водителю.

– Я тебе её в глаз вставлю, если надумаешь дурака валять.

– Да понял я, мужик! Понял! Поедем, куда скажешь! Не нервничай только!

– У тебя деньги есть?

Он, не говоря ни слова, достал из кармана ветровки бумажник и протянул мне. Я выудил из него несколько купюр, а остальное вернул.

Назвал ему адрес детского сада, в который ходила Юлька. Он кивнул и свернул на проспект, ведущий в нужном направлении. Через пятнадцать минут я его отпустил.

Двор сада гудел от детских голосов. Было время вечерней прогулки, и малыши вовсю резвились в песочницах, на качелях, просто бегали по игровым площадкам. Я прошёл вдоль забора с наружной стороны и остановился у площадки, которая была всегда закреплена за Юлькиной группой. Дочери среди знакомых детских лиц видно не было. Воспитатель посмотрела в мою сторону, дважды хлопнула в ладоши и громко сказала:

– Та-ак! Построились! Я сказала: строимся, строимся! Семён! Выплюни песок немедленно! Встали парами! Заходим в корпус! Пошли!

Дети сгруппировались, но кудрявой пушистой головки я среди них так и не обнаружил.

Регеций говорила, что Юльку перевели в группу для умственно отсталых, или что-то вроде того. Я вспомнил, как она это говорила, какое выражение лица у неё при этом было, и с трудом сдержался, чтобы не взвыть. Справившись с эмоциями, пошёл дальше. На других площадках дети всё ещё играли и не собирались никуда уходить. Видимо, воспитательница узнала меня и решила увести детей в безопасное место. Конечно, она знала, что со мной произошло, и была предупреждена, что я могу когда-нибудь вот так вот появиться. В таком случае, у меня оставалось совсем мало времени. Теперь она обязательно сообщит об этом в милицию или Марии.

Дети бегали по площадкам, создавая непрерывно вращающийся калейдоскоп из ярких одежд. Я пристально всматривался в каждого, но никак не мог отыскать своего ребёнка. Подошёл к последней площадке в полной уверенности, что сегодня Мария просто не привела Юльку в садик, но именно там и нашёл маленькую кудряшку. Она сидела в песочнице и копала игрушечной лопаткой.

– Солнышко, – с трудом сдерживая слёзы, позвал я.

Она услышала и посмотрела в мою сторону. Её глаза были такими же живыми, но лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Юлька встала, бросила лопатку и медленно, балансируя, чтобы не упасть, пошла к забору. Воспитательница была слишком занята другим ребёнком, который ударил девочку палкой по голове. Девочка с ненавистью смотрела на обидчика, воспитательница шлёпала пацана по попе, а тот обзывал её последними ругательствами, вместо того чтобы плакать от обиды.

Юлька подошла с противоположной стороны забора.

– Привет, солнышко! – Я присел на корточки и протиснул руку между жердями.

Она посмотрела на неё и сделала шаг назад.

– Ты что, малыш? Это же я!

– Ты грязный.

Я осмотрел себя и только сейчас понял, что протянул окровавленную руку.

– Прости. Я порезался.

– А я домик строю.

– Ты молодец, солнышко. Ты у папы строитель. Да? – Я улыбнулся.

– Для принцессы домик. Но она туда не помещается. – Она рассматривала свои крошечные пальчики, смешно растопырив их в разные стороны. – А почему ты так рано за мной пришёл?

– Я не смогу тебя сегодня забрать, малыш. Тебя вечером заберёт мама. А мне нужно уехать. Я пришёл, чтобы попрощаться.

– Куда?

– Далеко, солнышко. Очень далеко.

– А ты домой вернёшься?

– Нет, не вернусь.

– Как гадкий утёнок, да?

– Почти… – говорить было трудно, я с трудом сдерживал слёзы.

– А почему ты меня так называешь?

– Как?

– Солнышко!

– Ну, посмотри на себя! Ты же настоящее солнышко! Такая же рыжая, такая же пушистая, тёпленькая и даже улыбаешься также. А ещё потому, что я очень-очень тебя люблю. Ты знаешь, что это значит?

Она пожала плечиками.

– Это значит, что я готов для тебя сделать всё-всё. Понимаешь? Я – твой папа. И я тебя очень люблю.

– И ты даже можешь большой домик сделать?

Я заметил, что воспитательница закончила воспитательный процесс с мальчуганом и обратила внимание на меня.

– Солнышко, если я тебя обниму и поцелую, ты не испугаешься?

– Сделай домик! – вдруг воскликнула Юлька, вскипая от гнева и игнорируя мой вопрос. Брови нахмурены, губы плотно сжаты.

– Не могу, Юлька, – выдохнул я. – Мне нужно бежать.

Дочь посмотрела на воспитательницу. Та снова занималась воспитанием драчуна.

– Подойди ко мне, малыш.

Я подобрался к решётке забора поближе, протиснул между жердями голову и руки, нежно прижал к себе дочку и прислонился щекой к рыжим кудряшкам. Понимая, что в последний раз в жизни обнимаю своего ребёнка, последний раз в жизни вдыхаю её молочный запах, я не смог сдержать предательских слёз. Одна из них упала Юльке на лоб, и она посмотрела на меня. Я чувствовал себя предателем.

– Ты что, плачешь?

– Уже нет, зайка. Уже не плачу.

– Ты что, маленький?

– Нет, солнышко. Взрослые люди иногда тоже плачут.

– Я теперь не плачу, – гордо заявила Юлька. – Я взрослая и не плачу! Меня тётя наказывала, а я плакала. А потом тётя ещё наказывала, и я стала взрослая. А ещё я никого не люблю. И тебя.

Я кивнул, чувствуя, как скулы едва не хрустят от напряжения.

– Я уже поругал эту тётю. Она больше никогда-никогда тебя не накажет. Не бойся её. Хорошо?

Малышка кивнула.

– Я буду по тебе скучать, Юлька.

– Это как?

– Это когда ты хочешь кого-то видеть… когда очень сильно кого-то хочешь видеть, а его рядом нет.

Она пожала плечиками и ничего не ответила. Я прислонил свои ладони к её щёчкам и сказал:

– Юля, послушай меня и запомни навсегда-навсегда. Хорошо?

Она кивнула и посмотрела мне в глаза.

– Папа тебя очень-очень любит и будет по тебе сильно-сильно скучать. Запомни это, золотко. Навсегда-навсегда запомни. И когда будешь взрослая, всё равно не забывай. Ладно?

Она кивнула.

– И прости меня, доченька. Прости, моя хорошая.

Встревоженная воспитательница теперь говорила с кем-то по мобильному, попутно собирая в группу детей. Я ещё раз крепко обнял малышку, поцеловал в щёчки и, в последний раз прикоснувшись к непослушным кудряшкам, сказал:

– Прощай, золотко… Надеюсь, у тебя всё будет хорошо.

Юлька, ничего не говоря, быстро развернулась на месте и побежала к воспитательнице.

Я стоял и смотрел, как её крошечная фигурка с рыжей пушистой шевелюрой исчезает за дверью корпуса детского сада. Затем ещё пытался разглядеть кудряшки в окне вестибюля, но так больше ничего и не увидел. Уходил на ватных, непослушных ногах. Болело ребро, но по сравнению с тем, как болела душа, физическая боль казалась просто лёгким зудом.

Купил в первом попавшемся киоске бутылку воды, вымыл руки от крови и дворами вышел к метро. Только у входа я понял, какую роковую ошибку мог совершить, войдя внутрь. На каждой станции дежурила милиция, которой наверняка уже разослали ориентировки о беглом психопате, который покалечил своего психиатра и захватил в заложники ни в чём не повинного водителя иномарки.

Пришлось сменить маршрут и добираться до окраины города на троллейбусах. Там я нанял такси и, уговорив таксиста объехать дежурный пост ГАИ окольными путями, оказался на ближайшей от города железнодорожной станции. Через пару часов я уже выходил из электрички на знакомый перрон. Вдали чернело поле, вспаханное после уборки пшеницы. За ним – посадка.


Часть пятая. А вот и я!

Пластмассовый мир победил,
Макет оказался сильней.
Последний кораблик остыл,
Последний фонарик устал.
А в горле сопят комья воспоминаний.
Егор Летов. Моя оборона

Я нашёл свободу. Утрата всяких надежд была свободой.

Чак Паланик. Бойцовский клуб


Глава 41. Дурачок

Гена встретил без толики удивления. Мне показалось, даже ждал моего приезда. Что, собственно, он и подтвердил, бросая вместо приветствия:

– Что-то долго ты ко мне ехал, ёлы-палы. Я тебя на следующий день уже выглядывал.

Я пожал протянутую мозолистую руку комбайнёра. Тот приветливо улыбнулся и по-дружески похлопал меня по плечу. Этот простой жест показался таким тёплым и таким нереальным в этом мире, что я даже немного засмущался.

– Нет, я серьёзно, – не унимался Гена. – Ты разве не видел, что тут творится?

– Да видел… – с грустью отмахнулся я. – Приболел чуток, пришлось задержаться. А так уже на третий день, думаю, приехал бы… Вижу, тебя даже спрашивать ни о чём не надо?

– Да что тут спрашивать, добрый человек. – Он жестом указал на калитку и подтолкнул в спину тяжёлой рукой. – Идём во двор, посидим, поговорим, расскажу, что знаю. А там уже сам думай, как быть да что делать.

Во дворе суетилась Варя, развешивая постиранное бельё на растянутые через весь двор верёвки. Завидев гостя, она тихо поздоровалась и тут же предложила накрыть на стол, вызывая у меня улыбку. Вот что не меняется ни в том, ни в этом мире – гостеприимство этого дома.

Стемнело. Над столом горела лампа, привлекая ярким светом стаи мошкары, которые небольшой тучкой кружились над головой. Сверчки отовсюду стрекотали свои мерные песни. Странное дело: мошкара в сентябре. Но было так.

– Что ж ты не сказал мне сразу? – Я старался говорить так, чтобы в голосе не прозвучал упрёк.

– А зачем? Что изменилось бы, ёлы-палы? Обратно нырнул бы, что ли? Не поехал бы к семье?

– Поехал бы, – кивнул я. – Конечно, поехал бы.

– Ну вот. Так что извиняй. Ты такой счастливый был, что обламывать не хотелось.

– Правильно поступил. Всё правильно. – Я вздохнул, перебирая в голове события последних месяцев, а когда справился с воспоминаниями, спросил: – Помню, у тебя эликсир жизни был. Может, угостишь? А то поговорить надо, а без анестезии, боюсь, может не получиться.

– Дык, ёлы-палы! – Гена оживился, потёр ладони и вскочил с лавки. – Этого добра полный пузырёк!

Он принёс знакомую бутыль и разлил по знакомым же стаканам. Мы выпили.

Я не знал, с чего начать разговор, поэтому решил сначала расспросить Гену.

– Как ты тут вообще? Ну, в этом вот во всём…

– Да как-то… – Он неопределённо пожестикулировал пальцами в воздухе и махнул рукой: – Живу как-то, ёлы-палы. Жена, вон, есть… Тружусь, детей ращу. Вроде люблю их… А что ещё надо? Привык, наверное. Я-то из детства почти ничего уже и не помню. Помню, что мамка любила меня сильно. Строгая она у меня была, конечно, но… Гоняла крепко за всякую шкоду. Бывало, и хворостиной могла пригреть, но опосля обязательно пожалеет, приголубит. Батя – тот, будто, такой и был всегда. Вроде и не изменился даже. Но мамка, конечно, да… – Он снова налил, выпил и продолжил: – Сильно поменялась мамка. Вроде как мачехой стала. Ни тебе доброго слова, ни полслова. Пороть стала, как сидорову козу. Но что я? Мальцом ведь был. Что я мог понимать? На свой счёт принимал. Думал, повзрослел, стал непослушным, вот мамка и гоняет сильней. Но, бывало, подойду к ней, обниму, прижмусь… Ну, мамка же как-никак, ёлы-палы! Материнской ласки-то хочется. А она леща мне по затылку – хрясь! Куда, говорит, лезешь, стервец. Ещё и ухо накрутит до синяков. И обидно мне так становилось, аж до соплей! Убегу на речку, пореву втихаря и домой иду, ёлы-палы. А куда мне было? Не в болоте ж опять идти топиться. Так и живу тут. До сих пор меня всерьёз не воспринимают. Стебутся иногда. Вроде как дурачок местный. А я на них обиды и не держу, Коль. Что с них взять? Мне их вроде и жалко даже. Да как им объяснишь? Вот и не трогаю никого. И меня не трогают. – Он тяжело вздохнул, снова налил и посмотрел на меня. – Давай ещё бахнем чуток. А то мне по душам-то и поговорить не приходится. Тут чужие горести никому не интересны, не нужны. А ты вроде даже слушаешь…

– Давай, – согласился я.

Мы выпили и на несколько минут замолчали, плотно закусывая крепкий напиток.

– А жене-то ты своей рассказывал, откуда взялся? – спросил Гена, прожёвывая ломоть чёрного хлеба с салом.

– Нет, – покачал я головой, – не сказал. Она уже и не жена мне, наверное. На развод подала. А меня в дурдом упекли. Сначала в тюрьму, потом туда.

– Во какой! – восхитился Гена. – Не успел по явиться, а уже делов наворотил. Чё это ты? Прибил кого-то уже?

Я, сидя в задумчивости, кивнул. Улыбка исчезла с лица комбайнёра.

– Да ладно! Правда, что ли, убил?

– Психиатра одного. Он мать мою убил. Да я и не решился бы, наверное. Он сам виноват. Бежал быстро, упал неаккуратно… Долго рассказывать, в общем.

– И как же ты на свободе оказался?

– Сбежал из дурдома. Один хороший человек помог. Он потом погиб из-за меня.

– Да-а-а… – выдохнул Гена, почесал голову и снова налил.

Я почувствовал, что начинаю пьянеть, поэтому пить отказался. Но комбайнёра это нисколько не смутило. Он пожал плечами и, не говоря ни слова, осушил свой стакан. Потом утёр губы и сказал:

– За хорошего человека. Помню, в детстве мужики так деда поминали.

– Гадко как-то, Гена. На душе гадко. Я же всё-таки человек! Сколько я горя и неприятностей принёс здешним людям! И ради чего? Жена мужа потеряла, дочку так и не спас, человека вон убил… Да и мать до сих пор жива была бы, если бы я не влез.

– Ты себя-то не ешь, Коля. Я тебе так скажу: тут обидеть кого-то сложно. Разозлить – да. Но обидеть… – Он отрицательно покачал головой. – Не тот случай. А почему? Да потому что плевать всем и на тебя, и на всех остальных вообще. И на то, что ты о них думаешь им тоже плевать, ёлы-палы. Ты правильно всё сделал. Главное – не доказывай никому ничего. Всё равно не поймут, зато дураком считать будут. А оно тебе надо? Я вот мамке своей рассказал, что утоп в болоте, и что? Даже вспоминать противно…

Повисла минутная пауза.

– Как думаешь, у них душа есть?

Гена снова разлил самогон по стаканам.

– Кто его знает, Коль. Вроде ж живые… да? Должна быть, ёлы-палы… Сам много раз думал об этом. И каждый раз понимал, что нету её у них. Но всегда хотелось верить, что ошибаюсь. Вот и сейчас тебе говорю, что не знаю, а сам-то ведь знаю… Видать, обманываю сам себя, чтоб жить было не так страшно.

– И как же ты с женой-то?

– Да как! – Гена засмеялся. – Души-то, может, и нету, зато страсти – хоть отбавляй! Огонь баба, грех жаловаться, ёлы-палы. Иной раз даже не знаю, куда от неё прятаться.

Я улыбнулся, и мы чокнулись.

– За душу человеческую, – провозгласил Гена.

– За любовь, – добавил я.

Мы снова выпили, теперь я не отказался, и стало чуть легче. Я представил, как этот человек всю свою жизнь, по сути, проводит в одиночестве. Всю жизнь! Среди двигающихся, говорящих, мыслящих тел. Всю жизнь с людьми без толики человечности. Один. Мне стало его жаль, но в то же время я понимал, что оказался в гораздо худшем положении. Он уже не помнит, что жизнь может быть другой. Я же сюда попал, уже успев полюбить так, как, наверное, любить нельзя. И в этот момент я сильно почувствовал… почувствовал и осознал, что не хочу так. Не хочу один! Пусть в том, в моём мире, не осталось самых дорогих мне людей, но, даже несмотря на это, в нём я не был одиноким. Пусть я не хотел замечать очевидной поддержки Лёхи, пусть мне никто больше не был нужен, но там были люди. Настоящие! Живые! Любящие! Люди, которым нужен был я! Которые меня любили! А я их бросил… Бросил маму, бросил друга, Фила бросил. А ведь им теперь так же тяжело, как и мне. Они потеряли родного человека! Дорогого! Нужного!

Чем больше я обо всём этом думал, тем больше ругал себя за то, что сделал. Почему я не задумывался о таких очевидных вещах, пока не столкнулся с этой реальностью? Не знаю… Возможно, потому, что, потеряв семью, я и сам стал пустым и бездушным.


Глава 42. Один

– Вернуться не пробовал? – Я заискивающе посмотрел Гене в глаза.

– Куда? – удивился тот, но, уловив ход моих мыслей, нахмурился. – В болото, что ли?

Я едва заметно кивнул, продолжая пытливо всматриваться в его глаза и стараясь не упустить ни единой эмоции на лице собеседника. Он напрягся, сцепил пальцы в замок, опёрся локтями о стол, всем корпусом подаваясь вперёд, и, глядя на меня исподлобья, тихо, но твёрдо сказал:

– Даже не думай. – Он застыл, словно статуя, лишь едва заметно поигрывая желваками, и для пущей убедительности повторил, выделяя каждое слово по отдельности: – Не вздумай!

Наступила тишина. Эта немая дуэль продолжалась ещё с полминуты, после которой Гена сдался и, закрыв глаза ладонями, тихо запричитал:

– Ой, дурак… Ой, дурак! Слушай, тебе мало, что ли? А? Не натерпелся, ёлы-палы?! Чего ты хочешь добиться, подумал вообще?! – Он начинал заводиться, постепенно переходя на повышенный тон. – Тут жена твоя, дитё, ёлы-палы!.. Живые, здоровые! Мало тебе?! Хотел, чтоб живые?! Так вот они! Чё тебе ещё надо?!

– Это не они, Гена…

– Да как же не они?! А кто же, ёлы-палы?! Ты-то их узнал как-то! Значит, они! Ну, отмороженные чуток… И что? Или тебе лучше, чтобы вообще никаких не было? Ты вообще думал, что тебя ждёт с той стороны? Что с тобой будет, если живой останешься? Куда попадёшь? Ты с какого такого перепугу вообще решил, что обратно вернёшься? А если это ворота в одну сторону? А? Меня вот назад откинуло, тебя тоже… Ещё на годок назад хочешь? Валяй! И чего добьёшься? Куда попадёшь? Опять в какую-нибудь дыру? А там уже, Коля, не бездушные будут. Там чего-нибудь похлеще нарисуется! Как бы к безмозглым не попал, ёлы-палы! Вот тогда запоёшь! Только поздно будет. Ты от кого добра-то ждёшь? От чего, ёлы-палы? Ты от болота благословения искать собрался? Или до сих пор не понял, с чем связался?

– А у тебя есть догадки?

– А чего тут гадать? Чего гадать-то, Коля? Зло это! Зло, самое настоящее! И затягивает оно, как тот омут. Зовёт всё дальше идти, всё глубже в него нырять. Заставляет! Понимаешь? И будет, сука, заставлять, пока ты его сам к такой-то матери не пошлёшь. – Гена засопел, переводя дыхание после пламенной речи, а затем добавил уже чуть спокойнее: – Я послал и не жалею… – Он заглянул в свой стакан, отставил его в сторону, взял со стола большую эмалированную кружку и, наполнив её на две трети, молча опрокинул в себя. Утерев рукавом выступившие от крепкого напитка слёзы, продолжил убеждения: – Плюнь! Не дёргайся! Подожди, в конце концов. Тебя ж никто отсюда не гонит. Ты от ментов прячешься? Так пересиди у меня! Тебя тут искать не будут. Отсидишься чуток и возвращайся! Живи! Жизни радуйся, ёлы-палы! Дочку расти! Попробуй воспитать то, чего в ней сейчас нет. Ну а что? Вдруг получится?! – Язык его начинал заплетаться, и становилось трудно разобрать, что он говорит. – Сам подумай: ты знаешь обо всём, что в ближайшие полгода здесь происходить будет. Так заработай на этом бабок, заживи, как человек! Да тут такие дела крутить можно! Мама не горюй, ёлы-палы! Девок своих обеспечь и горя не знай! – Гена смолк, явно ожидая от меня согласия с его словами, но я молчал. Он махнул рукой и пробасил: – Что с тобой говорить… Дурак ты и есть дурак… – Гена глубоко вздохнул и отвернулся, уставившись мутными глазами в темноту двора.

Повисла тишина, нарушаемая лишь трелью сверчков и… Среди этого стрёкота я едва различил ещё что-то. Нечто неестественное, чужое. Какой-то низкий гул.

Мой собутыльник громко сопел и сидел, едва заметно пошатываясь. Его веки то медленно опускались, то так же медленно поднимались. Эликсир полностью овладел рассудком комбайнёра, и Гена определённо готовился постичь нирвану.

Я хотел было возобновить прерванный разговор, но заметил, что гул усилился. Это было нечто похожее на приближение большого самолёта на пропеллерной тяге. Я взглянул на Гену, но тот, сложив на столе массивные ручищи, упал на них лицом. Что-то ему говорить теперь было бесполезно. Я с тревогой огляделся по сторонам, однако безлунная ночь была настолько непроглядной, что рассмотреть что-то не представлялось возможным. Земля завибрировала, посуда на столе стала подпрыгивать, выплёскивая самогон из стаканов и опрокинув бутылку.

– Что это?! – вскочив с лавки, прокричал я. – Гена, твою мать! Проснись! Что за хреновина происходит?

Гудело и сотрясалось всё. Отовсюду доносился отчаянный лай собак, иногда срывающийся на визг. Пьяный комбайнёр не менял позы, словно ничего необычного и не происходило. Со скрипом отворилась дверь дома, но в проёме никого не оказалось. Дверь распахнулась от вибрации. Стёкла в окнах дребезжали, и казалось, в любой момент могли рассыпаться на мелкие осколки. Я расставил руки в стороны, стараясь удерживать равновесие на дрожащей земле. Воздух сильно наэлектризовался, одежда и волосы начали слабо потрескивать и искрить крошечными разрядами. Ощущался запах озона. Свет лампы становился всё ярче. По спине прошла волна холода, а когда нижнюю челюсть от невыносимо низкого гула начало сводить судорогой, раздался оглушительный хлопок, и всё внезапно стихло. Будто по команде умолкли собаки, сверчки и прочая живность. Гена лежал лицом на столе и тихо похрапывал. На огороде кто-то сильно кашлял. Я отошёл в сторону от яркой лампы и, привыкнув к сумеречному свету, попытался всмотреться в ночную тьму, но ничего, кроме чёрных силуэтов фруктовых деревьев, растущих в конце огорода, не увидел. Решил подойти поближе и вышел на огород.

Переступая через вскопанные грядки, я сосредоточенно вслушивался. Дошёл почти до сада и, ничего и никого в итоге не обнаружив, решил вернуться назад. Обернулся. Во дворе, в свете одиноко горящей лампы, всё так же мирно спал Гена, распластавшись лицом по столу. А на огороде, между мной и двором, на расстоянии всего нескольких десятков метров от меня, стоял человек. Я видел только его силуэт. Судя по телосложению, это был худой мужчина. Он сильно сутулился, руки бессильно свисали вдоль тела. Мужчина смотрел во двор и перетаптывался с ноги на ногу, стараясь удержать равновесие. От этого создавалось впечатление, что человек сильно пьян.

– Эй! – окликнул его я.

Тот рывком обернулся на мой голос и замер. Я хотел было поздороваться, но вовремя вспомнил, что здесь это не принято, поэтому спросил первое, что пришло на ум:

– Вы что-то хотели?

Он не ответил. Ещё некоторое время он смотрел на меня, затем сорвался с места и ринулся бежать куда-то в сторону. Зашелестела листва, послышался треск ломаемых кустов и ветвей деревьев. Гулкие шаги удалялись и скоро совсем стихли.

Я вернулся во двор и уселся за стол. Руки тряслись от напряжения. Сердце выпрыгивало из груди. Налил себе из опрокинутой бутылки остатки самогона. Выпил залпом, не закусывая. То тут, то там возобновлялись робкие трели сверчков. На порог дома вышла Варя, которая, не произнося ни слова, принялась убирать со стола.

– Варя, не знаете, что это было только что?

Она, не удостоив меня даже взглядом, продолжала складывать одну грязную тарелку за другой, но чуть погодя, словно передумав, сказала:

– Мне почём знать? Гроза, наверное. Мимо прошла. – Она взяла собранную посуду и демонстративно заковыляла прочь.

Я разбудил Гену и попытался убедить его идти укладываться спать. Тот немного посопротивлялся, на стой чиво требуя, чтобы я ещё с ним выпил за душу человеческую, но вернулась Варя и бесцеремонно увела буянящего мужа в дом.

Оставшись в одиночестве, я поймал себя на мысли, что единственное, чего мне хочется, – это проснуться. Рассудок отказывался принимать всю абсурдность и нелогичность происходящих со мной событий. Я прокручивал в памяти всё, что пережил за последнее время, и подумал, что могу сойти с ума, если продолжу участвовать в этом кошмарном сне. Проснуться. И будь что будет, там, наяву.

А вдруг это не сон? Вдруг я умер? Утонул в том болоте. И явь на этом закончилась. Вдруг это и есть та самая загробная жизнь? Наказание за грехи. Ад.

Внезапно, очень отчётливо, ощутил на себе взгляд. Я не раз читал в книгах и видел в фильмах, что люди могут чувствовать, когда кто-то украдкой за ними наблюдает, но не верил, что это на самом деле возможно. Сейчас же у меня не было сомнений: на меня кто-то смотрит. Я медленно обернулся к огороду и увидел его. Это грязное, худое, заросшее седой щетиной лицо я не спутал бы ни с каким иным. Я узнал бы его даже из миллиона похожих. Из чёрных, впалых глазниц на меня смотрели самые страшные из всех возможных глаза. Мои глаза!


Глава 43. Седой

Сердце колотилось. В голове гудело. Несмотря на ночную прохладу, лоб покрылся испариной. Человек, так похожий на меня, смотрел из-за невысокой деревянной калитки, ведущей на огород. Длинные седые волосы, грязными сосульками свисающие до плеч, обрамляли испещрённое глубокими морщинами лицо. Правую щёку от глаза до нижней челюсти пересекал уродливый розовый шрам, видимый даже в темноте. Было слышно хриплое дыхание, попеременно сопровождающееся то свистом, то бульканьем, то клокотанием и хрустом.

У меня не было сомнений, кто передо мной. Я даже находил его появление вполне логичным и закономерным. Всё же я в этом мире был чужаком, а значит, где-то должен был быть тот Я, для которого этот мир не был чужд. И, судя по стоящему передо мной старику, такой Я появился. Не ясным было одно: почему он вдвое старше меня? И ещё было непонятно, как на всё это реагировать.

Старик хрипло закашлялся и громко сплюнул густой комок мокроты на землю. Ему пришлось схватиться узловатой рукой за деревянную ограду, чтобы не упасть. Я поморщился, но взгляда не отвёл. Тот снова посмотрел на меня и, видимо заметив гримасу отвращения, чуть заметно усмехнулся и утвердительно качнул головой. Я был уверен, что понимаю, о чём он хочет мне сказать. Собственно, и говорить-то ничего не нужно было. Я словно вёл немой диалог с самим собой. Нет, это была не телепатия. Мы не читали мысли друг друга. Просто я знал, что именно этот человек думает в настоящий момент, а он знал, что происходит в моей голове. Мы знали, потому что мыслили одинаково.

Он отдышался и, снова обходясь без слов, качнул головой куда-то в сторону, приглашая идти. Старик развернулся и неторопливым шагом заковылял в темноту огорода.

Я некоторое время сидел на скамье, будучи не в силах пошевелиться. Когда оцепенение прошло, всё же решился подойти к калитке, но к тому моменту уже не смог рассмотреть ночного гостя.

Из темноты послышался хриплый голос:

– Не бойся, иди. Сам знаешь, куда зову. Надо так. Мне-то ты можешь доверять? – Он засмеялся, проглатывая последнее слово, отчего снова сильно закашлялся. – Или себе. Это уж как тебе больше нравится.

Этот голос в очередной раз подтвердил мои догадки. Точнее, не голос, а его интонации. Сам голос, пусть и имел тот же тембр, но был далёк от того, каким он должен быть. Теперь не оставалось и доли сомнения, что этот человек и есть я. Но я всё ещё колебался.

– И с чего это я вдруг должен тебе доверять?

– Не делай вид, что не понял, кто я такой. Поизносился, конечно, не без того. Но не настолько же, чтобы не заметить сходство, правда? Давай, шевели поршнями, человек-амфибия, времени мало. Много интересного расскажу. До рассвета буду тебя на болоте ждать.

Послышались удаляющиеся шаги и шелест травы. Лёгкий ветерок донёс еле уловимый, но очень знакомый запах гниющего болота. Часы показывали половину первого. Рассвет наступит через пару-тройку часов, и если я намерен последовать его совету, то стоило пото ропиться. Взвесив все за и против и не найдя ни единой причины, чтобы отказаться, я покинул двор и направился по тёмной улице к полю, граничащему с балкой. Всю дорогу не покидало странное чувство, будто я нахожусь в чужом доме в качестве непрошеного гостя. Подобное испытываешь, когда приходишь в кинотеатр и усаживаешься в кресле в зрительном зале, а когда гаснет свет и начинается сеанс, подходит человек, показывает билет на это место и вежливо просит тебя пересесть. Какое-то призрачное чувство вины, смешанное со стыдом и удивлением. Я словно занял чужую жизнь, и теперь мне следовало уйти. Старик хочет, чтобы я пересел на своё место. Хотя, с другой-то стороны, твёрдое решение вернуться к болоту было принято мной ещё раньше. Так что этот визит самого себя к самому себе, по сути, ничего не менял. В любом случае я сейчас шёл бы по этому полю, а значит, всё идёт так, как должно.

На краю оврага я остановился и вслушался, пытаясь по звукам определить, где искать старика, но ничего расслышать не получалось. Снизу веяло сыростью и холодом. Слегка удивило, что из водоёма не доносилось кваканье лягушек. Хотя раньше я его тоже не замечал. Всё-таки не доброе это место. И прав был Гена, ожидать от него чего-то, кроме очередной насмешки или издевательства, вряд ли стоило.

Однако я не видел другого выхода. Его просто не существовало. Моя жена и ребёнок погибли. Их больше нет. Юльку я потерял. Её больше не вернуть. Все те люди, которых я встретил здесь, не были людьми даже близко. А та, кто была так похожа на Машу, оказалась для меня ещё более чужой, чем любой другой человек из моего мира. Мира, откуда я пришёл.

Осторожно прощупывая ногами крутой склон, я медленно спускался навстречу густеющей вони. Она била в нос и плотно заполняла лёгкие сыростью, вызывая тошноту. Склон стал более пологим, под ногами захлюпало. Я остановился. Снова прислушался – и сумел расслышать едва различимое сиплое дыхание. Старик был где-то неподалёку. Обернувшись на звук, окликнул его:

– Эй! Я пришёл.

После недолгой паузы где-то в стороне послышался голос:

– Знаю.

Снова повисло молчание. Обувь промокла, вода растекалась между пальцами, заставляя ёжиться от холода.

– Зачем звал?

– Я не сомневался, что придёшь. Кому, если не мне, знать тебя как облупленного, Семёнов. Есть, конечно, одна деликатная деталь, которая нас с тобой разнит, но в целом-то… – Его перебил приступ кашля, переросший в жуткое бульканье. Громко отдышавшись, старик продолжил: – Как ты думаешь, сколько мне?

Немного поразмыслив, я ответил:

– Думаю, лет семьдесят…

Старик снова рассмеялся, но на этот раз обошлось без кашля.

– Мне и шестидесяти нет, Коля. – Он демонстративно сплюнул. – Фу ты, мало того, что никак не привыкну к тому, что нас так называют, так ещё и сам…

– Как – так? – удивился я.

– Да забей… – ответил он, намереваясь замять тему разговора, но, не сдержавшись, продолжил возмущаться: – Нет, ну Николай – красивое, звучное имя! Так нет же! Надо мямлить, сюсюкать! Коленька! Юленька! Машенька… Хренашенька, блин! Бесит, сука…

Эти имена, произнесённые в такой отвратительной манере, вызвали в душе бурный шквал негодования. Ещё большее негодование вызывал тот факт, что это говорил я сам. Пусть и более взрослый, и весьма странный, но я!

– Ладно, проехали, – стараясь сменить тон на примирительный, прохрипел старик. – Подойди ближе, мне говорить тяжело. Расскажу тебе сказочку на ночь.

Я с трудом выдернул ноги из илистой почвы болота, в которую успел увязнуть почти по щиколотки, и пошёл на голос. Каждый шаг вызывал скопившиеся в иле болотные газы, которые с громким хлюпаньем вырывались наружу в виде массивных пузырей, которые лопались на поверхности. Вонь усилилась, и мне пришлось прикрыть нос рукавом, чтобы не стошнило.

– А наверху мы поговорить не могли? – продолжая идти, спросил я и чуть не отпрыгнул в сторону, когда у самого уха услышал его хриплый голос:

– Не могли. Ты же знаешь, что не могли. – Он вцепился в моё плечо, больно сжимая его худыми узловатыми пальцами. – Дай за тебя ухвачусь, сил нет стоять. – У него воняло изо рта. Так сильно, что смрад болота показался ароматом цветущего луга.

Послышался шёпот. Очень тихий. Едва различимый. Вначале я даже подумал, что это снова старик, но уже в следующее мгновение понял, что шептало болото.

– Ну, вот, – с каким-то удовлетворением в голосе тихо просипел старший, – даже как-то поздно началось. Я уж заждался.


Глава 44. Война

На этот раз ничего, кроме раздражения, шёпот не вызывал. Ни страха, ни удивления. Будто встретил успевшего надоесть навязчивого знакомого, от которого давно знаешь, чего ожидать. Возможно, сказывалось чрезвычайное напряжение, связанное с появлением моего состарившегося двойника, а возможно, я просто устал постоянно бояться и удивляться. Стараясь мысленно отмахнуться от этого звука, словно от назойливого комара, решил просто не обращать на него внимания, насколько это было возможным. Но поступив так, мне всё-таки пришлось в очередной раз удивиться, так как шёпот тут же стал стихать и, спустя мгновения, исчез совсем.

Старик хмыкнул и чуть ослабил хватку на моём плече.

– Удивлён? – не сдержавшись, спросил я.

– Есть немного. Обычно не уходит.

– Обычно?

– Уж мне-то можешь поверить. Я с ним уже лет двадцать знаком. Хотя, если честно, давно потерял счёт годам. Даже не знаю точно, сколько мне. Сбился со счёта.

– И сколько у тебя… – Я старался подобрать правильное слово. В голове крутилось слово «прыжков», но мне оно не понравилось, и я сказал: – Попыток?

– Прыжков. Я так это называю. Прыгаю туда-сюда. Ума не приложу, как и чем до сих пор дышу. Лёгкие гниют. С каждым разом становится всё хуже.

– Так сколько?

– Я не считаю. Много. Может, двадцать, может, больше.

– И что ты хотел мне рассказать?

– А что ты хочешь узнать?

– Сколько их? Миров.

– Не знаю. Ни разу в один и тот же не попадал. Но одно тебе могу сказать точно: все они безумные. Каждый мир со своим сдвигом.

– И каждый раз в прошлое?

– В основном – да. Полгода, год – максимум. Зависит от того, сколько продержишься, не вдыхая воду. Однажды вдохнул почти сразу – прыгнул всего на месяц назад. Пару раз и вперёд бросало. Но недалеко.

– И что заставило прыгнуть первый раз?

Старик ненадолго умолк, затем прокашлялся, отдышался и спросил:

– Ты сколько раз прыгал?

– Один, – честно ответил я.

– Так какого чёрта задаёшь дурацкий вопрос?

– Почему дурацкий?

Старик хмыкнул.

– Семёнов, я начинаю сомневаться, ты ли это… Точнее – я ли это.

От внезапной догадки меня обдало жаром. Не-е-ет! Нет-нет-нет! Этого просто не может быть! Так не должно быть! Если я правильно его понял, то он хочет сказать, что свой первый прыжок он совершил по той же причине, что и я. Значит, он и в самом деле мог оказаться мной! Полноценным мной, только множество раз прошедшим через омут и вернувшимся повторно в этот мир! А если так, значит, меня в ближайшие десятилетия ждёт его судьба? Ужасная жизнь скитальца, не способного найти ту жизнь, которую однажды потерял.

– Погоди! Ты… Ты из какого мира? – спросил я, и голос предательски дрогнул.

– А ты смешной. – В темноте я не мог разглядеть лицо собеседника, но было слышно, что он улыбался. – Как я должен тебе это объяснить, ты подумал?

– Понятия не имею. Но ты хотя бы попробуй. Я, например, попал сюда после гибели Маши и Юли. Хотел их вернуть. – Говорить приходилось быстро, чтобы поскорее получить ответ на терзавший меня вопрос. – Прыгнул на полгода назад, но здесь… другие все! Бездушные какие-то, что ли… Они-то, конечно, живыми оказались, но только пустыми, как манекены. Даже не знаю, как сказать. Роботы! Ни любви, ни сострадания, ничего!

– Ну да! И прям так, из-за жены с ребёнком – в омут с головой! Да? – Он засмеялся, в голосе проскальзывало открытое недоверие.

Проигнорировав его вопрос, я продолжил выпытывать:

– Я так понимаю, ты по какой-то другой причине первый раз нырнул?

Старик помолчал. Он больше не смеялся. Его пальцы сильнее сжали моё плечо. Шумное дыхание явно участилось. Он нервничал.

– По другой… – тихо проскрежетал хриплый голос и тут же возобновился тихий шёпот болота. Старик снова ненадолго смолк, и мне уже показалось, что я так и не дождусь подробностей. Но когда в голове уже созрел очередной вопрос, старик громко вздохнул, кашлянул и продолжил: – Но тебе может не понравиться моя история, Коленька, – снова это ехидство в голосе.

– Мне в последнее время вообще мало что нравится. Так что не стесняйся. Стерплю и это.

– Как знать, как знать… – задумчиво протянул тот. – Только мне сначала в сторонку отойти надо. По нужде… Старость – не радость, знаешь ли. А ты сделай одолжение, постой тут, не уходи. Я ненадолго.

Он отпустил плечо и побрёл к берегу, медленно переставляя ноги. Я остался стоять на месте. Болото продолжало тихо нашёптывать.

Старик явно что-то недоговаривал и, судя по всему, сильно удивился моей истории о Маше с Юлей. Вначале он был уверен, что мы с ним из одного мира. Что я нынешний – это всего лишь он, но помоложе. А когда я рассказал о причине, по которой нырнул в омут, он понял, что это не так.

Его не было минут десять. Я даже стал подозревать, что он уже не вернётся. Однако скоро послышались шаги. Точнее, плеск воды от ступающих по ней ног.

– Ты ещё здесь, Коля?

– Здесь.

Он подошёл ближе. Я с трудом улавливал его силуэт в темноте. Снова на плечо легла рука. Отдышавшись, старик пробормотал:

– Теперь, Коля, я понял, из какого ты мира. Знаешь, как я его называю? Тотальная спэсия. Место, абсурднее которого я не встречал нигде. А я, поверь, успел повидать… Твой мир – это место, в котором желание угождать себе за счёт других настолько ослепляет людей, что они считают это высшей степенью собственного проявления. Они не отдают себе отчёта, что чувство, называемое ими любовью, это на самом-то деле жажда тешить своё эго за счёт других людей. Эгоизм, возведённый в ранг религии! Я постоянно слышал от этих баранов о добрых поступках, которые они стремятся совершать, но ни один из них не был способен признаться самому себе, что все эти стремления – не более чем примитивное желание самоутвердиться. Вот и ты, потеряв жену и ребёнка, которые были тебе необходимы для удовлетворения моральных и физических потребностей в понимании, в поддержке, сексе, ещё чёрт знает в чём, вместо того, чтобы признать очевидное и найти себе других спутников для комфортной жизни, просто пошёл и утопился. Вернуть их решил, да? Для себя! Но сам-то ты уверен, что для них старался. Так? И где логика? Где? А нет её! Сплошной самообман! Бред сумасшедшего! А сострадание?! О, это великое ничто! Если просто вдуматься в это слово! Сострадание! Вы каким-то непостижимым образом считаете логичным испытывать чувство страдания при виде страданий другого человека! Мало того, вы оказываете ему помощь и получаете от этого удовольствие! Удовольствие от страдания! Складывается такое впечатление, что если не останется страждущих, то вы просто все несчастными станете! Помогать-то будет некому! Ай-яй-яй! Какая досада! Ваше эго просто разрывает на части от гордости, когда вы помогаете друг другу! Вы так гордитесь тем, что поддерживаете немощных, сирых и убогих, что готовы отдавать ради этого собственные деньги! Я видел даже тех, кто отдавал последние деньги на лечение чужого ребёнка! Коля, бред! Абсурд, Коля! Как назвать вас нормальными?! Целая планета, населённая сумасшедшими! Как такое возможно?! Как вы вообще можете существовать?! Да если бы я сам, своими глазами не увидел, то не поверил бы, что такая цивилизация возможна! – Очередной приступ глубочайшего кашля заставил разошедшегося не на шутку старика прервать тираду, выдаваемую одним большим протяжным залпом. Шёпот болота не прекращался. Спустя минуту старик продолжил более спокойным тоном: – Я прожил в твоей вселенной до две тысячи пятнадцатого. Это был первый прыжок. Самый первый. Не знаю, как я выдержал столько лет среди идиотов. Возможно, в какой-то мере помогла война. Она в четырнадцатом началась. Война, абсурднее которой представить сложно. Хотя неудивительно… Она полностью соответствовала всему тому бреду, которым был пропитан весь твой убогий мир. Брат пошёл на брата. Мы резали и рвали друг друга на куски за то, что одни хотели к умным, а другие – к красивым. Одни любили жить так, как привыкли, другие настаивали, чтобы все зажили так, как любят жить соседи. Колоссальное противостояние эгоизма двух армий сумасшедших! Одни воевали во имя торжества справедливости, оправдывая совершаемые убийства желанием помочь угнетаемым, другие вопили о сохранении целостности государства и считали, что смерти, которые они сеют, могут полностью оправдываться этой великой целью. И ни один придурок не мог себе признаться в том, что он воюет не «во имя», а «за». За себя, любимого! Все до единого прикрывались лозунгами, идеями, благородными побуждениями. Вот ещё одно слово: благородство! Чёрт, в голове не укладывается! – Он рассмеялся. – У вас же там благородные все! В кого ни ткни – благородный! Живёт себе какое-нибудь убожество, которое в жизни только и добилось, что пару детей настрогало да картошки ведро посадило, а вот поди – обязательно благородное! Ну а как же?! Там делов-то – пожертвовать чем-нибудь. И сразу – благородный! С благом породнился! И все уважают. Ещё бы! Он же благородный! – Всё это он говорил, заливаясь смехом. Мне не было видно, но, думаю, смеялся до слёз. Старик перевёл дыхание и продолжил более серьёзно: – Я воевал на стороне более логичных, сохраняющих целостность страны. У них-то хоть цель была прагматичная, понятная. Оправданная цель! И вот что самое парадоксальное: все, как один (и те, и другие), вопят о человеческой морали, о том, что наибольшая ценность – это человеческая жизнь. Вопят, Коля, не своим голосом, до хрипоты! Вопят и тут же убивают друг друга за идеи. То есть на словах для вас жизнь – наибольшая ценность, её спасение – наибольшее проявление благородства, а как до дела доходит, так вы готовы живьём друг друга жрать! А ради чего, ты не задумывался, Коля? Ведь все эти лозунги: «целостность страны», «национальная идея», «национальная гордость» – не более чем ширмы, за которыми вы постыдно прячете лицемерные физиономии! Всё, чего людям надо, – это бабки! Всё! Больше – ничего! И разница между мной и тобой лишь в том, что я этого не скрываю! Я честно в этом сам себе признаюсь! Не тебе, не Васе Пупкину, а себе! Вы же со своим диагнозом даже этого не способны сделать. Вы сами верите в своё благородство, которого и в помине нет! Потому и хаос вокруг. – Он отдышался. – Те идиоты, которых мы периодически рвали и которые периодически рвали нас, не переставали вопить о любви к ближнему даже на смертном одре. Твари тупоголовые! – Старик харкнул и с хрипом вздохнул: – Ну что, Коля, угадал я с миром-то? – Он хихикнул и слегка похлопал меня по плечу.

Я молчал. И дело было даже не в том, что мне нечего было ему сказать, а скорее в том, что я просто не хотел ничего говорить этому человеку. Он вдруг стал мне совершенно неинтересен. Ровно настолько, насколько может быть неинтересной восковая фигура, изученная вдоль и поперёк любопытным посетителем музея. Видимо, он это понял и сказал:

– Ладно, Колюня, вспоминай лето две тысячи восьмого. Ты тогда ездил на рыбалку, а потом сюда на разведку зашёл. Керамику на поле искать. Алексей тебе наводку дал…

– Помню. Поле было под пшеницей. Я тогда даже прибор с собой не брал. Мы с Лёхой только в августе сюда вернулись, когда пшеницу убрали. Собрал несколько черепков и на станцию пошёл.

– На станцию… – задумчиво протянул мой собеседник.

Шёпот болота усиливался. Мало того, я стал различать в его переливах некую системность. Складывалось впечатление, будто раз за разом повторяется один и тот же набор слов, произносимых задом наперёд. Но разобрать, что именно я слышал, никак не мог.

– А я не вернулся… на станцию. – В его голосе послышались угрожающие нотки. – Я собрал черепки и собирался уходить, но услышал в поле какой-то гул. Нарастающий такой гул. Будто самолёт летит. Я даже подумал, что это какой-нибудь фермер удобрения разбрызгивает или вредителей ядом травит. Только вот самолёта никакого не было. Это я потом уже узнал, что так бывает, когда кого-то болото выплёвывает. У меня волосы на голове трещать начали и все волосинки на теле дыбом встали. Гул стоял такой, что я не выдержал и побежал оттуда к чертям собачьим. Почему-то был уверен, что должно рвануть. Понятия не имел, что именно… Испугался, короче. Побежал к оврагу. И когда был уже у его края, сзади громко бабахнуло. Так бабахнуло, что в ушах зазвенело. Я спрыгнул вниз, скатился по склону. По пути рюкзак выронил. Сломал два ребра и в болото плюхнулся. Сидел в этой чёртовой луже, корчился от боли и слушал, как вокруг что-то шепчет. Сам не понял, как с головой ушёл под воду. Дальше ты догадываешься… Вообще, Коля, миры не терпят двух одинаковых людей в себе. Каждый раз, когда я попадал в новый мир, оказывалось, что я там определённо когда-то жил, но теперь исчез. Не знаю. То ли тот я тоже в болоте тонул, то ли просто исчезал куда-то. Но я был в них единственным мной. Но иногда случалось и иначе. Попадаю в мир, а там ты. Живёшь, здравствуешь. И всё у тебя прекрасно, всё замечательно. Жена, ребёнок, работа хорошая. Наслаждаешься! Но, как я уже сказал, не терпят миры двоих. Как только я появлялся, ты обязательно приходил к одному и тому же – к болоту. Мне нужно было только ждать. Иногда, чтобы ускорить процесс, приходилось подталкивать. Улавливаешь о чём я, Коля?

Я насторожённо всматривался сквозь непроглядную тьму в его глаза. Они, казалось, горели. Нет, не светились в темноте. Горели. Злостью, ненавистью. Было слышно, как он скрежещет зубами.

– Ну, что молчишь? Догадываешься, откуда я? Из какого мира? Нет? Я подскажу, Коля. Я сейчас пописать отошёл и рюкзачок свой потерянный отыскал. Догадываешься, где? Да-а-а, – усмехнулся он, – аккурат там, где выронил, когда с поля бежал от грома. На склоне. Откуда мне было тогда знать, что это всего лишь мой слюнявый двойник из другого измерения вывалился? – Старик хихикнул, прокашлялся, обдавая вонью изо рта. – Ну что, Коленька? Понравилась тебе моя история?

Шёпот всё усиливался, иногда перерастая в скрежетание невнятных голосов. Я взял руку, лежащую на моём плече, за запястье и отвёл в сторону. Пришлось приложить немалое усилие, чтобы оторвать её от себя. Старик всё не унимался, стараясь перекрикивать шёпот болота и периодически срываясь на истерический смех:

– А теперь, Коля, напряги единственную извилину в своём шизофреническом, тупом, нерациональном мозге и задайся простым вопросом: кто убил твоих жену и дочь первого ноября? – С трудом сдерживаясь от смеха, он закончил фразу и только потом, брызнув мне в лицо слюной, разразился громким хохотом.

Я, оцепеневший, стоял перед корчащимся от смеха человеком, бьющимся в истерике. Он смеялся до рвоты, кашлял, орал, снова смеялся, кашлял и снова орал. Единственное, что мне в тот момент хотелось, – это душить. Раздавить! Уничтожить! Разорвать! Я до хруста в суставах сжал кулаки и сквозь зубы прорычал:

– За что?!

Тот резко оборвал свою истерику и насмешливо прохрипел:

– Вот кое-что ещё, что нас с тобой разнит, Коленька! Вот чем ты и твоя поганая душонка отличаетесь от меня! Не «за что?», а «для чего?»! Тупое ты создание! Для чего! Как вы не понимаете очевидных вещей?! На кой хрен ты был нужен в одном мире со мной? На кой хрен мне нужна была сумасшедшая жена? Или ребёнок, который только и делает, что покрывает тебя слюной, стараясь понравиться своему папочке? Я родился и жил в нормальном мире! С нормальными людьми! У меня была нормальная семья! А ты, тварь, появился в нём и всё обосрал! Из-за тебя я оказался среди семи миллиардов безмозглых, трусливых, лицемерных ублюдков! Ты, гнида, вылупился в тот день на поле! Ты, падла, сломал мне всю жизнь! Ненавижу, мразь!!! – Он приблизился вплотную и орал прямо в лицо. Смрад из его гниющих лёгких забивал даже вонь болота.

Мои кулаки налились свинцом, я почувствовал, как струйки тёплой крови стекают из ран, продавленных ногтями на собственных ладонях. Вскинул руки к худой шее беснующегося, обхватил её и изо всех сил сжал, стараясь повалить немощное тело на землю. Но в тот же миг ощутил острую боль в животе, которая разлилась обжигающим огнём внутри. Отпустив хрипящего старика, я приложил ладони туда, где было больно. Из живота торчала рукоять ножа. Я хорошо знал эту рукоять. Это был мой нож, который я всегда таскал с собой в рюкзаке.

Болото больше не шептало. Оно вопило, выло, визжало отовсюду, повторяя и повторяя одно и то же, будто дьявольское заклинание:

– Есссаааахххх, шшшаааасссс, аасссааааашшш! Есссаааахххх, шшшаааасссс, аасссааааашшш! Есссаааахххх, шшшаааасссс, аасссааааашшш…


Глава 45. Зима

Старик смеялся и орал в такт чудовищным завываниям болота. Мне не было его видно, но, судя по хлюпающим звукам, он то ли прыгал, то ли танцевал от восторга где-то совсем недалеко от меня. Не задумываясь о последствиях, я обхватил рукоять обеими руками и рванул от себя. Дыхание перехватило от невероятной боли, пронзившей всё тело. Тут же последовал хлёсткий удар по руке, и только что изъятый нож был выбит, отлетел в сторону. Старик бросился на меня с диким рёвом и сбил с ног, наваливаясь костлявым телом. Мы рухнули в зловонную жижу болота. Погружаясь в неё с головой, у меня перед глазами стояла лишь одна картина: серые лица Маши с Юлей, на которые ложатся крупные снежинки.

Его руки сомкнулись у меня на горле и сжались так сильно, насколько могли позволить старые дряхлые мышцы. Сначала я пытался оторвать их от себя, но быстро понял, что теряю силы из-за кровотечения и недостатка кислорода, и решил действовать более радикально. Выбросив руки над собой и нащупав его морщинистое лицо, я вдавил большие пальцы во впалые глазницы. Пальцы с хрустом провалились внутрь черепа, увязая в мягкой плоти. Его хватка тут же ослабла. Воспользовавшись моментом, я вынырнул на поверхность и принялся жадно хватать воздух ртом. Не дожидаясь очередной атаки старика, я бросился на него, обхватив одной рукой шею, зажимая её между плечом и предплечьем. Он сопротивлялся, стараясь скинуть меня со спины, но хватка была мёртвой. Вскоре двойник бессильно рухнул на колени, слабо хрипя и агонизируя всем телом, а когда я уже перестал чувствовать собственные руки, гудевшие от напряжения, он повалился в воду и затих. Я упал на него сверху, ещё ощущая какое-то время редкие конвульсивные вздрагивания бездыханного тела. Через минуту исчезли и они.

Я бессильно распластался на мертвеце. Благо глубина позволяла это сделать. Только передохнуть не получилось. Вопль болота достиг своего апогея, отовсюду были слышны вой, крики, вопли и стоны. Подо мной снова вздрогнуло тело старика – и в следующий миг будто провалилось. Я снова оказался под водой, но больше не ощущал дна. Оно попросту исчезло, как и в прошлый раз.

Я тонул, извиваясь в плотной грязной воде, и не мог нащупать ни поверхности, ни дна. Сопротивлялся до последнего, но рефлексы взяли своё. Со временем я перестал себя контролировать и сделал первый вдох, впуская в лёгкие воду. Затем ещё один. И ещё. Горела грудь, горел живот. Сознание покидало…

Спазм. Вода потоком полилась изо рта, не давая сделать вдох спасительного воздуха. Ещё спазм. Хрустнуло сломанное ребро, я ощутил безумную боль. Глаза, казалось, сейчас вывалятся из орбит. Попробовал опереться на руки, но те не слушались. Ещё спазм – и новая порция извергающейся наружу грязной воды. Наконец долгожданный вдох – и жуткая боль во всём теле.

Лишь окончательно прокашлявшись, я заметил, как холодно. Шёл дождь вперемешку с крупными хлопьями снега. Меня трясло, и от этого рана болела ещё сильнее. Я предпринял очередную попытку подняться. На этот раз получилось опереться на локоть. Огляделся. Сад. Полумрак. Не более чем в ста метрах от меня – двор. Я сразу его узнал. Собравшись с силами, поднялся и, зажав рану ладонью, поплёлся на ватных ногах к Гениному дому. Сильно кружилась голова. Жажда сводила с ума. Толкнув плечом калитку, ввалился во двор и, не удержавшись на ногах, тут же рухнул в грязь. Падая, зацепил висящее на заборе металлическое ведро, которое с грохотом покатилось по двору. На веранде загорелся свет, и в проёме двери появилось испуганное лицо комбайнёра. Уже понимая, что теряю сознание, я улыбнулся: «Как же я, должно быть, достал этого человека, если бы он только знал…»

Словно сквозь густую пелену тумана до меня доносился вой сирены. «Скорая» неслась на всех парах по давно не ремонтированной дороге, сильно подскакивала на многочисленных ямах и ухабах, доставляя тупую, ноющую боль. Я открыл глаза. На меня смотрел Гена, сидящий рядом и нервно грызущий ноготь на большом пальце. Заметив, что я пришёл в сознание, засуетился и позвал врача. Затем сочувственно улыбнулся, утвердительно качнул головой, прикрывая глаза, и тихо сказал:

– Ничего, Колюня, всё будет пучком, ёлы-палы… – и положил тяжёлую руку мне на голову.

С трудом разлепив засохшие губы, я шёпотом спросил:

– Какой год?

– А? – не расслышав вопроса из-за сильной тряски, переспросил комбайнёр и почти вплотную приблизил ухо к моему лицу.

– Год какой? – повторил я.

– А! Две тысячи девятый. Январь. – И обращаясь то ли к врачу, то ли к водителю машины, громко спросил: – Какое сегодня число?

– Девятнадцатое, – ответил женский голос и раздражённо произнёс: – Не тревожьте пациента. Ему сейчас нельзя говорить.

– Девятнадцатое, – тихо повторил Гена, наклонившись надо мной. – Девятнадцатое января две тысячи девятого. – Он захлопал глазами, ожидая от меня новых вопросов.

Но вопросов у меня больше не было. Январь девятого. Тот самый, в котором я решил изменить своё прошлое. Похоже, всё встало на свои места. Навсегда.

«Вот и всё, – промелькнуло в голове, прежде чем я снова провалился в темноту. – Всё…»

Через пару недель я встал на ноги. Больничный двор был засыпан высокими сугробами. Снег валил всю неделю не переставая. По всем признакам было ясно, что я именно там, где должен быть. Это было заметно в каждой мелочи, в каждой детали. В каждой улыбке заботливой медсестры, в каждой фразе врача, просящего ещё чуточку потерпеть и называющего меня не иначе, как «родной». Даже представитель милиции, записывавший мои показания относительно характера ранения, проявлял искреннее сочувствие. И было так неприятно ему врать о внезапном нападении «неизвестных», которые хотели меня ограбить. На его расспросы о ближайших родственниках я также соврал, что являюсь одиноким и сиротой и сообщать о происшествии попросту некому. Мне очень не хотелось лишний раз волновать маму, которая и без того была обеспокоена моим состоянием в последние два месяца после гибели семьи.

То есть мир явно был тем, из которого я родом. Как сказал бы старый Семёнов: мир спэсов и шизофреников. Мой мир.

Гена навещал меня с завидной регулярностью несмотря на то, что каждый раз ему приходилось преодолевать немалое расстояние до города. Он заваливал меня килограммами мандаринов и гранатов, настойчиво заставляя восстанавливать с их помощью кровь. А ещё он предлагал сообщить обо мне родителям или ещё кому-нибудь из родных, но я всякий раз отказывался. Вот только слегка удивляло, что Лёха не кинулся меня искать. Ведь я пропал среди ночи…

Прошли ещё две долгие тягучие недели. Немного беспокоило сломанное ребро, но в целом здоровье удалось поправить. Меня выписали из больницы, и пришло время возвращаться домой. Я спустился по лестнице. По той самой лестнице, с которой как-то кричал медсестре: «Я вас любил!..» Вышел во двор больницы. Вокруг лежал снег. Вспомнился тот день, когда Гена привёз нас сюда с Машей. День, когда Юльке стало плохо, и мама привезла её сюда на «скорой».

Потом вспомнилась Юлька. Та, что осталась там, в бездушном мире. Всё время, что пришлось провести в больнице, я старался не думать о ней. Помогали соседи по палате, врачи, медсёстры. Все эти дни у меня не было недостатка в общении. Я чувствовал себя не одиноким. Я это остро ощущал. Мне было с чем сравнивать. И я убегал от мыслей о моём солнышке. Но сейчас… когда вышел во двор больницы, когда остался один на один со своими воспоминаниями, от мыслей о Юльке уйти не получалось. И стало стыдно.

Я не мог переубедить себя в том, что бросил её. Оставил там наедине с холодным пустым миром, наполненным живыми мертвецами. Предал. Убежал.

А что, если можно было ещё что-то исправить? Что, если изуверские методы «лечения» Регеций всё же не были необратимыми? Что было бы, если бы я взял Юльку с собой в то болото? Попали бы мы с ней в этот мир? Приняла бы она его? Была бы она счастлива в нём?

Бесконечные вопросы с издевательским словом «если». Вопросы, на которые у меня нет и никогда не будет ответов. Они будут до конца дней терзать меня и не давать покоя. Бесконечная пытка собственной совести. Мучительный кошмар, от которого теперь никогда не проснуться.

Поднимаясь на свой этаж, я повстречал соседа. Того самого Егора Семёновича, мимо которого сложно пройти не пообщавшись.

– О-о-о! – радостно воскликнул он, приветливо разводя руки в стороны. – Коленька! Здравствуй, дорогой! Как давно тебя не видел! Я-то в больнице два с лишним месяца пролежал. Моторчик совсем плохим стал. Вот так… Вчера вот выписали. Но теперь, сказали, буду бегать. Так что заходи на чай вечерком. Сейчас печенья овсяного куплю и вернусь. Ты и приходи. Я тебе о бабульке одной расскажу. Лежала со мной в одном отделении. Одинокая бабка. Мужа год назад похоронила. Так, говорит, с хозяйством не справляется. Тяжело, мол. Ну, как бы намекает. А я возьми, старый дурень, да и ляпни: «Так я тоже мужчина ещё хоть куда! И тоже вдовец!» – Егор Семёнович засмеялся. – Так что я теперь вроде как жених, Колюня. На старости лет поджениться решил. А что? Поеду в деревню! Там воздух свежий! У неё две коровы! А бабулька – будь здоров! Разве только с сердцем мается, но так я тоже вот… Как ты вообще, Колюня? Похудел, что ли? Что-то не пойму…

– Да так, – продолжая пожимать руку добродушному деду, уклонился я, – могло быть и хуже, если честно. По крайней мере, уже лучше.

– Что, приболел?

– Да всякое было. Расскажу как-нибудь. Может, даже поверите.

Я улыбнулся, и Егор Семёнович воспринял это, как приглашение к очередной задушевной беседе на ближайшие пару часов. Испугавшись такого поворота событий, я извинился и соврал, что очень спешу домой. Тут же стало стыдно, но для разговоров не было настроения. Да и о чём я сейчас мог говорить с хорошим человеком? Сосед понимающе закивал и пожелал доброго здоровья. Я ответил тем же и уже хотел было продолжить подъём, как услышал щелчок замка.

Знакомый звук. Я узнал бы его из тысячи других щелчков. Щёлкал замок моей квартиры. Распахнулась дверь. На пороге с повязанным чёрным платком на голове стояла… моя жена. Она смотрела на меня и плакала, сложив ладони лодочкой, прислонённые к лицу. Слёзы текли нескончаемым потоком, придавая блеск её изумрудным глазам. Дверь приоткрылась сильнее, и из-за Машиной спины показалась кудрявая маленькая головка, с всё больше и больше округляющимися глазёнками. Юлька не выдержала первой:

– Папа!!!

Она оттолкнула Машу, протискиваясь между ней и приоткрытой дверью, и босыми ножками зашлёпала по каменной лестнице. Разбежавшись, подпрыгнула и повисла у меня на шее. Я обхватил дочь и крепко, но бережно прижал к себе. Маша сбросила на пол чёрный платок и подошла, обнимая нас обоих. Вокруг нас прыгал обезумевший от радости Филька. Из-за моей спины послышался удивлённый голос Егора Семёновича:

– О, как о папке-то соскучились! Ох и Юлька! Ох и папина доча! Ну, будьте здоровы, пойду я… – Он восхищённо хмыкнул на прощание и зашаркал вниз по лестнице.


Глава 46. Воскресенье

Что-то снова пошло не так. Я так и не смог вернуться туда, откуда начал свой странный и в то же время страшный путь. Но, боже мой, как же я был этому рад! Смутно помню первые минуты встречи. Мы долго ещё стояли, обнявшись, на лестничной площадке. Маша всё плакала и молчала, Юлька прыгала рядом и фонтанировала какими-то забавными песенками и стишками. А потом мы вместе пошли домой и сидели на кухне до самого рассвета. И говорили, говорили, говорили…

Я так устал скрывать всё, что накопилось внутри! Мне так нужно было выговориться! И я всё ей рассказал. И о том ноябре, и о болоте, и обо всём, через что пришлось пройти. Маша слушала, не сводя с меня огромных глаз, и только иногда молча плакала. Я был уверен, что она не верит ни единому моему слову. Не знаю… Возможно, воспринимает мои россказни, как фантазию или галлюцинацию. Но только не верит!

Когда я закончил, жена встала с табурета, подошла и прижала мою голову к своей груди.

– Первого ноября мне позвонил наш участковый, – сказала она тихо. – Он сказал, что тебя сбила машина. Сказал, что ты погиб. А через два дня мы тебя похоронили. Юльке мы с мамой сказали, что ты уехал.

Я почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, стекает капелька пота.

– Мне каждый вечер казалось, что я слышу твой голос за дверью. Я выходила на лестницу и даже иногда слышала шаги. Будто ты спускаешься. Думала, что схожу с ума. Но однажды выглянула в окно и увидела тебя. Ты вышел из подъезда и, как-то прихрамывая, пошёл в сторону метро. Тогда я убедилась окончательно, что сумасшедшая.

– Когда ты видела или слышала меня в последний раз?

– Где-то месяц назад, наверное. В середине января. Это было воскресенье.

– Девятнадцатого?

– Наверное. Точно не вспомню. Надо в календаре посмотреть.

– А ты уверена, что после того больше не слышала голоса?

– Да. Больше не слышала.

– Старик говорил, что миры не терпят двух одинаковых людей одновременно. Я попал сюда девятнадцатого. Тогда же исчез и голос. Ты слышала по вечерам того, кто убил меня здесь в ноябре. Он же убил и вас с Юлькой в моём мире. Этот человек приходил к тебе специально. Чтобы свести с ума, довести до… До верёвки. Больше его здесь нет. И никогда не будет. – Я обнял её и поцеловал.

Больше мы никогда к этому разговору не возвращались.

Маша взяла неделю отпуска, и следующим же утром мы с ней поехали к маме. Мы очень переживали, что её больное сердце просто может не выдержать очередного потрясения. Поэтому Маше пришлось долго говорить с ней, подготавливая к радостной новости, пока я сидел у подъезда на лавочке. Когда всё было готово, жена должна была позвонить мне и разрешить подняться, но вместо этого мама сама выбежала из подъезда и почти бегом бросилась меня обнимать. Более счастливой я её никогда не видел.

Кум Лёха, когда увидел меня живым и здоровым, обниматься не бросился. Он встал как вкопанный, упёр руки в бока, а потом улыбнулся и заплакал. Так и стоял, пока я сам к нему не подошёл и не обнял. Он обозвал меня, сильно хлопнул ладонью по спине и разрыдался окончательно. Такие вот мужские сопли получились. Пивом в тот вечер угощал он.

Дальше было много хлопот. Самым сложным оказалось восстановить документы. Мы долго доказывали властям, что на самом деле в ноябре восьмого года погиб вовсе не я, а совершенно другой человек, очень на меня похожий. Приводили свидетелей, подтверждавших, что я и есть я. С горем пополам добились восстановления документов, и я стал полноправным Семёновым Николаем Евгеньевичем.

Хотя, нет… Не так! На самом деле я стал Семёновымъ Николаемъ Евгеньевичемъ! Во как!

Да, да, да! Именно! Как оказалось, здесь до сих пор не искоренили самую бесполезную букву алфавита и продолжают лепить «ерь» в конце каждого слова, заканчивающегося на согласный. Такая вот ирония приютившего меня мира. Местные лингвисты, конечно, ругаются, плюются, возмущаются, но побороть бесполезную букву ни у кого руки не доходят. Или не поднимаются. Так и пишут… Я же в свою очередь каждый божий день молюсь, чтобы это забавное различие оказалось единственным различием между нашими мирами.

В марте мы с Машей открыли небольшой продуктовый магазинчик, который впоследствии вырос до солидного гастронома. Дела идут неплохо. Маша даже подумывает уволиться с работы и приобщиться к семейному бизнесу. Но пока это только планы.

Мы наконец купили машину. Я получил права и теперь просто не понимаю, как мы раньше обходились без колёс. Особенно счастлив Фил. Наш барбос так любит ездить, что забраться в салон раньше, чем это сделает он, просто невозможно. Мы опускаем ветровое стекло, и его довольная рыжая морда всю дорогу торчит наружу.

Юлька по-прежнему ходит в детский сад. Я читаю ей сказки на ночь и не устаю повторять, как люблю её. Она считает меня лучшим папой в мире, жалуется на колючки на моих щеках, но всё равно целует. А ещё она заметила, что мне нравится, когда она щекочет мой нос рыжими кудряшками, и теперь делает это специально. Даже когда я после трудного дня засыпаю перед телевизором.

Мы всей семьёй ездим в гости к Гене. Можно даже сказать, что его семья стала для нас родной. Юлька подружилась с его детьми и часто просится остаться с ними у Гены на лето. Мы с женой категорически ей отказываем. Каждый раз, когда она устраивает такие спектакли, я смотрю в сторону поля, за которым темнеет посадка, и слышу отвратительный шёпот. Он зовёт, приглашает, настаивает. Я представляю, как Юлька идёт по полю, подходит к краю балки и смотрит вниз. В эти моменты я готов кричать от ужаса, и тогда уже никакие доводы не способны убедить меня оставить дочь без присмотра даже на день.

В мае две тысячи девятого я сел в машину и поехал на проспект Академика Павлова. Там, на большом оживлённом перекрёстке, за бетонным забором меж старых зеленеющих деревьев стоят корпуса городской психиатрической больницы. Я въехал на парковку и заглушил двигатель.

Корпус экспериментальной психиатрии должен был находиться в дальнем конце комплекса. С парковки за плотно растущими деревьями и хозяйственными постройками его видно не было. Я медленно побрёл по протоптанной тропинке, по пути зачем-то рассматривая давно не стриженные газоны, а когда пришёл туда, куда хотел, то понял, что здесь нет даже намёка на новую постройку. На том месте, где должно было располагаться красивое холёное здание, стоял покосившийся от времени и упадка сарай. На его двери висел огромный ржавый замок, а шифер на крыше местами раскрошился и покрылся густым мхом.

Я немного потоптался на месте, обошёл сарай и оказался на лужайке, на которой меня выгуливали, будто старика в доме престарелых. Никаких скамеек, а тем более стриженого газона и асфальтированных дорожек здесь конечно же не было. Упадок и запустение. Я смотрел на это всё и впервые в жизни радовался разрухе.

Усмехнувшись собственным мыслям, побрёл обратно. За деревьями виднелись высокие стены корпуса судебной психиатрии. Я быстро отвёл взгляд и тяжело вздохнул. Корпус был таким же, каким я его видел девять месяцев назад.

Проходя мимо одного из корпусов, увидел, как у его входа паркуется ярко-красная «мазда». Водительская дверца открылась, и из машины вышла знакомая фигура. Деловой костюм идеально сидел на красивых формах ухоженной женщины. Тонкие каблуки громко цокали по асфальту. Я остановился и, не мигая, смотрел на неё.

Аглая тоже меня заметила и вопросительно вскинула брови. На лице засияла вызывающая панику улыбка.

– Простите, – обратилась она, – вы меня ждёте?

– Нет, – сказал я, не отвечая на её радушие. – Просто мимо шёл. Но раз уж мы с вами встретились, то хотел бы кое о чём спросить.

Она удивлённо хмыкнула, стала вдруг серьёзной и проявила внимание, склонив голову набок.

– Вы ведь Аглая Рудольфовна, верно?

– Да. Мы знакомы?

– Нет. Лично незнакомы. Но я много знаю о вас.

– Интересно. И о чём же вы хотели спросить?

– Ваша работа… Я имею в виду научную работу. Какова её тема?

Она смутилась, нахмурилась и уставилась на меня непонимающим взглядом.

– Простите, вы пишете диссертацию?

– Вы меня явно с кем-то путаете. – Улыбка снова появилась на её лице, но на этот раз растерянная. На миг мне показалось, что она даже немного меня боится.

– Это значит – нет?

– Нет, конечно! С чего вы вообще взяли, что я занимаюсь наукой?

– Но вы же медик? Психиатр?

Она засмеялась.

– Нет! Если бы не моё редкое имя, которое вам откуда-то известно, я решила бы, что вы ошиблись. Может, объясните, что происходит?

– Не занимайтесь психиатрией, Аглая. Не ваше это.

Она скривилась, явно подозревая, что встретилась с пациентом больницы, нажала на кнопку сигнализации, зачем-то извинилась и подиумной, неспешной походкой пошла к входу в корпус. У самого крыльца каблук попал на неровность в асфальте, нога подвернулась, но Регеций успела ухватиться за перила и удержать равновесие.

– Чёрт… – ругнулась она и обернулась ко мне: – Я не медик и не учёный. У меня муж здесь работает. Если будете за мной следить, я попрошу, чтобы он с вами поговорил.

Я усмехнулся, махнул на прощание рукой и пошёл к выходу, размышляя над тем, как сильно меняет людей одна-единственная составляющая.

На парковку въехал небольшой автозак. Из кабины выбрались конвойные. Когда один из них открыл дверцу будки и из неё вышел крупный мужчина с коротко стриженными волосами. На руках были надеты наручники, но он всем своим видом демонстрировал непоколебимое достоинство.

Лёха?!

Я чуть не подпрыгнул от волнения. Это же Лёха! Тот самый! Сосед!

Тем временем конвоиры указали ему в сторону корпуса судебной психиатрии, и все трое двинулись туда.

– Лёха! – выкрикнул я, не сдержавшись.

Тот замер, медленно обернулся и посмотрел на меня. Нахмуренный лоб выдавал непонимание.

– Ты молодец! Слышишь? Ты – молодец! – Я отчего-то испытал настоящую радость. Ни «браслеты» на руках этого человека, ни хмурое выражение лица не могли испортить этого чувства. Я увидел Лёху! И он живой!

– Пошёл ты, гад, – сказал он, отвернулся и пошёл дальше.

А я стоял и почему-то смеялся, хотя хотелось плакать. Лёха, блин! Тот самый…


Оглавление

  • Часть первая. Шёпот
  •   Глава 1. Гроза
  •   Глава 2. Нога
  •   Глава 3. Гена
  •   Глава 4. Эликсир
  •   Глава 5. Утро
  •   Глава 6. Час от часу не легче
  •   Глава 7. Навсегда
  •   Глава 8. Надежда
  •   Глава 9. Омут
  •   Глава 10. Лето
  • Часть вторая. Пластмассовый мир
  •   Глава 11. Погань
  •   Глава 12. Жар
  •   Глава 13. Пустота
  •   Глава 14. Я вас любил…
  •   Глава 15. Счастье
  •   Глава 16. Рекламная пауза
  •   Глава 17. Проповедь
  •   Глава 18. Та, что меня родила
  •   Глава 19. Камера
  •   Глава 20. Мама
  •   Глава 21. Главврач
  •   Глава 22. Дипломатия
  •   Глава 23. Багрянец
  •   Глава 24. Бассейн
  • Часть третья. Язык мой – враг мой
  •   Глава 25. Не логично
  •   Глава 26. Маша-Мария
  •   Глава 27. В долг
  •   Глава 28. Вне игры
  •   Глава 29. Шоу
  •   Глава 30. Без проблем
  •   Глава 31. Мне нужнее
  •   Глава 32. Я люблю слонов
  • Часть четвёртая. Терапия
  •   Глава 33. Просто Аглая
  •   Глава 34. Не узник, но гость
  •   Глава 35. Соседка
  •   Глава 36. Утопия
  •   Глава 37. Дурацкие фильмы
  •   Глава 38. Бегун Вася Конарёв
  •   Глава 39. Экстаз Регеций
  •   Глава 40. Юлька
  • Часть пятая. А вот и я!
  •   Глава 41. Дурачок
  •   Глава 42. Один
  •   Глава 43. Седой
  •   Глава 44. Война
  •   Глава 45. Зима
  •   Глава 46. Воскресенье
  • X