Анна Замосковная - Волчица лунного князя [СИ]

Волчица лунного князя [СИ] 1651K, 392 с.   (скачать) - Анна Замосковная

Анна Замосковная
Волчица лунного князя


Глава 1

— Как поживает Галина? — страшный вопрос наконец задан, и на языке оседает горечь невыплаканных слёз.

Краем глаза вижу, как сжимаются на руле пальцы Михаила. Чёрным полотном несётся мимо лес, и единственный свет — отблески фар его Ауди, ложащиеся на помрачневшее любимое лицо.

— Не понимаю, о ком ты. — Стальные нотки в голосе Михаила выдают раздражение слишком сильное для ошибочного вопроса. — Это какая-нибудь сотрудница?

Моё сердце разрывается, но я шепчу немеющими губами:

— Твоя жена. И дети, которых у тебя якобы нет, тоже как поживают?

Он кривится, а я тысячный раз говорю себе, какая я дура, что поверила, будто красивый накачанный молодой человек с зарплатой в полмиллиона может быть свободен.

Однозначно дура!

— Вот зачем ты всё это узнавала? — Михаил ударяет по рулю. — Трудно было не совать свой нос в чужие дела?

Чужие…

Дыхание перехватывает, я выгибаюсь на сидении, потому что мне тесно, невыносимо рядом с ним. Невыносимо осознавать, что он лгал, что все его слова о любви — бред, и я трусиха, потому что вместо того, чтобы сразу всё сказать, села в его машину и в нелепой надежде, что всё обойдётся, ехала целый час, прежде чем выдавила проклятый вопрос.

— Поворачивай, — молю я, и слёзы подкатывают, но не могут пролиться. — Поворачивай.

— Не истери.

Судорожно дёргаю кнопку, и в приоткрытое окно врывается ночной воздух. Комар ударяется о мой нос и уносится на Михаила. Я впиваюсь в душащий меня ремень.

— Не истери, кому говорю! — Косой взгляд Михаила полон ярости. Он снова смотрит на дорогу, кусает губу.

На меня накатывает странная апатия, я обмякаю, смотрю, как золотой свет фар высекает из тьмы искры трепещущих на ветру листочков, стволы, серое полотно дороги с проплешинами заплаток.

В висок бьёт ветер, свистит о край стекла. А мне нечем дышать, и голова разрывается.

— А знаешь, даже хорошо, что ты теперь знаешь, — Михаил нащупывает сбоку сигареты и вытряхивает одну. Сжимая её уголком губ, глухо продолжает. — Меньше проблем. Давай так: я оплачиваю хату, нижнее бельё, платье в месяц, шубу за зиму. Ну там всякие побрякушки на праздники само собой и недельный отпуск со мной за границей. Ну и рестораны, да. Если будешь лапочкой, через полгода подарю машину. Но только сразу предупреждаю: если забеременеешь, на помощь не рассчитывай, у меня официалка двадцать косарей, алименты будут мизерными.

Господи, как же тошно, как не хочется это слышать. Заткнуть бы уши, да не поможет.

Михаил снова косится на меня и разжигает сигарету прикуривателем. Выпустив первую струю дыма, интересуется:

— Согласна?

Ошарашено смотрю на него.

— Ещё десятку в месяц подкидывать? — продолжает он. — И ещё: будешь регулярно медосмотры проходить, чтобы я от тебя чего не подцепил.

Как я его не разглядела? Как могла поверить его словам о невероятной страсти, любви, о желании вечно быть со мной, он же, он же…

— Давай, Тамар, решай скорее.

— А то что? — бесцветно уточняю я.

Вроде ещё живу, вроде функционирую, мысли крутятся, но такая пустота внутри, так стискивает грудь, что кажется — я кукла, призрак. Нечто мёртвое, и поэтому у меня даже слёзы не текут, только холод по всему одеревеневшему телу.

Ауди резко тормозит. Меня чуть дёргает вперёд. А Михаил смотрит на меня, улыбается своей очаровательной улыбкой, от которой на гладко выбритых щеках появляются ямочки, и ласково обещает:

— А то высажу.

Невыносимо! Рывком открываю дверь.

— Стой! Я пошутил…

Судорожно вдыхаю влажный ночной воздух.

— Ку-ку, ку-ку, — долбит по мозгам кукушка. Запахи и звуки ночного леса — пытаюсь удержаться за них, чтобы не чувствовать, не видеть перед мысленным взглядом фотографии из Фейсбука Мишиной жены: они обнимаются, целуются, на шашлыках с друзьями, под пальмой на море. Миша держит на руках так похожего на него мальчишку и гордо улыбается.

Как же глупо я надеялась, что это ошибка, что просто похожий человек, но… но…

Поднимаюсь с сидения. Тошно, так тошно даже физически. А Михаил уже передо мной, сжимает мои плечи, твердит:

— Ну, успокойся же, успокойся. — Он сдвигает меня в сторону, притискивает к задней двери. — Со всеми бывает.

Его руки тянут подол платья. Губы касаются моих губ, язык скользит в рот, а перед моим мысленным взглядом — фотография с семейного застолья, и Михаил, так жарко прижимающий меня сейчас, раздвигающий коленом ноги, и на этом его колене сидит его дочь, а на другом — сын, и жена, склонив голову ему на плечо, обнимает его и детей.

Упираюсь руками в широкую грудь, отворачиваюсь, освобождая рот от глубокого поцелуя. Михаил зарывается пальцами в волосы у меня на затылке, пытается поймать губы, шепчет:

— Успокойся, просто успокойся, у нас есть два дня, в гостинице я тебя успокою…

— У тебя жена!

— Ну и что? Я же мужчина, мне надо…

Как же отвратительно, невыносимо отвратительно.

— Нет-нет-нет! — отталкиваю его сильнее.

Нарастает гул, за деревьями вспыхивает яркий свет, через мгновение мимо проносится автомобиль. Нас ударяет горячим пыльным воздухом.

— Не дури. — Михаил под подолом находит трусы и тянет их вниз. — Я хочу тебя, слышишь? Хочу прямо сейчас. Давай же… Ну, — одной рукой он начинает расстёгивать ширинку. — Я так долго этого ждал, давай сейчас закрепим наше перемирие, а потом в гостинице ещё…

Кажется, он серьёзно.

— Как можно быть такой свиньёй? У тебя же жена, дети…

— Да что ты заладила? Жена-жена. Не твоё дело! — Ухватив меня за плечо, он пытается развернуть меня спиной к себе, толкает к капоту. — Давай просто решим всё как взрослые нормальные люди. Ты моя любовница, я твой любовник, всё. — Упираюсь, и он закатывает глаза. — Ну, давай ещё абонемент тебе в спа-салон куплю. Но ты цену-то себе слишком не набивай, а то посговорчивее найду… И что ты так на меня смотришь? Надеялась, больше предложу? Так больше ты не стоишь, ни одна соска не стоит.

Ладонь обжигает болью и только теперь, от этой боли и красноты на его щеке понимаю, что ударила. Неосознанно. Его глаза кажутся чёрными, губы изгибаются. От удара меня швыряет в сторону, вместе с щекой обжигает макушку — Михаил тянет за волосы.

— Ты что творишь, сучка? Ты… ты…

Его перекошенное лицо оказывается перед моим. Михаил одёргивает меня от машины. Щёлкнув блокиратором, захлопывает дверцу пассажирского сидения.

— Ну как хочешь, — рычит Михаил. — Истеричка. Сумасшедшая!

Оттолкнув меня к кустам, он обходит машину, садится на водительское сидение. Ауди срывается с места и уносится вдаль, сияя красными огнями.

Провожаю взглядом этот яростный отблеск.

Так гадко и пусто, что не сразу понимаю: Михаил оставил меня одну без денег и документов. На лесной дороге. Ночью. На меня, точно ледяной душ, обрушивается страх. Но я всё равно помню всё сказанное, помню те фотографии — фотографии счастливой семьи… Михаил ведь знал, что я хочу семью, но собирался кормить бессмысленными обещаниями.

Боже, как в душе пусто. Кажется, даже встреча с маньяком меня сейчас не огорчит.

В этом странном оцепенении разворачиваюсь и иду назад, к городу. Желтоватые отблески его марева видны над острыми макушками далёких елей. Бреду туда, лишь краем сознания отмечая удачный выбор обуви: босоножки почти без каблука.


Ветер крепчает, и завеса облаков распахивается, выпуская на землю свет неполной луны.

В глубине застывшей души теплится надежда, что Михаил вернётся, и от этого ещё страшнее. Как я отвратительна в своей слабости! Будто не в силах дойти до города, будто нельзя в случае опасности спрятаться в кустах. Впрочем, машин в этот поздний час нет. И будто никого нет, даже птицы с насекомыми притихли. Что, вообще-то, странно, но сейчас мне всё равно.

Иду, считая шаги, чтобы не вспоминать о том, как Михаил ухаживал за мной в офисе, о наших совместных обедах, о встречах в бассейне, где я любовалась его крепким телом…

Вспышка белого света озаряет поворот. Там что-то трещит. Хрип. Вскрик.

Ныряю за куст. Из-за поворота на дорогу выскакивает белое пятно, несётся на меня. Исчезает во тьме набежавшей тени. Шелестят деревья. Лунный свет вспыхивает вновь.

На меня бежит белоснежная собака вся в крови. Следом стелятся две серые тени. Вскидываю руки, закрываясь.

«Мимо, пробеги мимо!» — молю я.

Зверь взвивается в воздух, летит на меня: огромная распахнутая пасть. В лунном свете блестят зубы. Смыкаются на запястье. От удара в грудь падая назад, успеваю подумать, что это, наверное, сон, ведь я совсем не чувствую боли. Всё застилает лунный свет. Сотрясающий тело удар по затылку — и всё пропадает во тьме.

Ноет затылок. Страшно, протяжно. И спина. Плечи. Грудь. А вокруг поют птицы.

Открываю глаза: надо мной тёмно-фиолетовое предрассветное небо и неестественно огромная луна. Холодно, как же холодно. И руку… Осторожно поднимаю прокушенную руку: вся в запёкшейся, отшелушивающейся крови. Следы зубов покрылись корочками. Удивительно, какие они аккуратные, я думала, мне всю раздерут… Да и я неожиданно жива.

Начинаю приподниматься. Деревья вокруг качаются, закручиваются, но я сажусь и тут же окаменеваю: рядом лежит белокурая девушка с чёрным кругом на лбу. В первый миг кажется, она в коричневом платье, рвано прикрывающем кожу, но потом приходит осознание: это кровь.

И вот эта девушка вся исцарапана и изгрызена. Чуть поодаль лежит голый мужчина с перегрызенным горлом. Грязная нога ещё одного торчит из куста на обочине.

Осторожно касаюсь пальцев девушки — ледяные. Мертва.

«Чья-то оргия кончилась очень плохо…» — медленно ложусь на землю. Глядя на фантастическую луну, пытаюсь осознать: похоже, компания решила повеселиться в лесу, но на них напали дикие собаки. Или волки. Это настолько невероятно и дико, что я просто не верю.

Холод земли проникает в мышцы, мешая уснуть, провалиться в небытие, пока не проедет какая-нибудь машина. Должен же кто-нибудь по этой дороге поехать, увидеть меня и вызвать Скорую!

Небо надо мной всё такое же сумрачное, а луна… Что за оптический эффект сделал её такой огромной?

Дышать тяжело, словно неведомая сила выгибает тело, тянет куда-то, а виски стискивает боль, расползается калёным обручем, сливается ко лбу.

Лежать невозможно, и я приподнимаюсь на локтях. Асфальт колет руки. Осмотрев свои неподвижные ноги, поднимаю взгляд, но марево города над деревьями не разливается. Медленно поворачиваюсь: и сзади марева нет. А ведь ещё рано выключать фонари.

Упала я на спину. Значит, город должен быть по направлению ног. Медленно встаю. Голова кружится, боль пульсирует в затылке.

«Наверное, у меня сотрясение», — качнувшись, иду вперёд. Если помощь не идёт ко мне, придётся самой идти к помощи.


Если бы мне когда-нибудь сказали, что я могу пройти десятки километров, я бы усомнилась, несмотря на регулярные занятия в спортзале. Но я иду километр за километром по удивительно безлюдной дороге, местами затянутой туманом, словно в каком-нибудь ужастике, и поля с массивами перелесков выглядят загадочно и страшно.

Машин нет.

«Не настал ли случаем апокалипсис», — эта мысль всё чаще меня посещает, а потом… Потом я вхожу в плотную дымку тумана. Он влажно обнимает меня. Вижу только пятачок дороги под ногами. Шаг за шагом продвигаюсь в молочной белизне, молясь, чтобы на меня не наехала машина, молясь о скорейшем возвращении домой, о выходе из этого пугающего киселя.

Туман кончается так же резко, как начался. Я выныриваю в тёплый воздух, всё вокруг залито холодно-красными лучами рассвета, а впереди серым нагромождением в россыпи жёлтых огоньков лежит город.

Оборачиваюсь: туман уползает под деревья, точно живой.

«Это из-за солнца, он просто растворяется из-за солнца: лучи прогревают воздух, и крупицы воды оседают на траву», — уверяю себя. Капельки россы брильянтами мерцают на грязной траве обочины, на последнем поле перед пригородом.

Луна обычного размера, едва видна на светлеющем небе.

И я направляюсь в город, стараясь не думать об этом жутком тумане, о трупах на дороге, которые могли померещиться от удара по голове. В висках ритмично пульсирует боль, отзывается во лбу. А я иду, иду вперёд, и там впереди на развилках мостов носятся автомобили, убегая на трассу или с неё врываясь в город.

Туман будто остаётся в моей голове, всё воспринимается урывками: вот я иду по дороге. Вот стою на покосившейся остановке, хотя понимаю, что без денег меня не повезут. Но вот я качаюсь на продавленном сидении Пазика, а мимо бегут городские остановки, и с неба смотрит призрачная луна.

Вот выхожу на остановке, и старушка-контролёр, придерживая меня за руку, обеспокоенно спрашивает:

— Ты до дома-то дойдёшь? Может, Скорую?

— У меня больница рядом, — шепчу каким-то не своим голосом, закрываю глаза.

И вдруг иду по двору своего дома.

Лифт с процарапанной на двери знаменитой надписью из трёх букв.

Чёрное «13» на круглом белом ярлычке на двери квартиры. Осознание, что ключ от моего дома у Михаила. Но запасной есть у соседки.

Наконец я смотрю на свою заправленную покрывалом с Эйфелевой башней постель…


Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип!

Звук выдирает из забытья. Открываю глаза. Сквозь жалюзи лезут полосы солнечного света, падают на туалетный столик, рикошетят в кровать. Я раздета.

Сажусь, и тёмные пряди соскальзывают с плеч на колени. Во лбу ещё пульсирует боль, но затылок не болит. Больше ничего не болит.

Неужели ночь в лесу и трупы лишь приснились? Но так реалистично… Понимаю руку и застываю: белые точечки в местах укуса достаточно ярко выделаются на коже, чтобы их нельзя было списать на игру воображения.

Совершенно чёткий след укуса собачьей пасти. Или волчьей. «Я словно в ужастике про оборотней», — нервно усмехаюсь.

Но совсем не смешно, вот совершенно!

Спускаю ноги с кровати и наступаю на платье. Ткань в тёмных пятнах засохшей крови.

Дыхание перехватывает, я резко перепрыгиваю через него и несусь в кухню.

Нет, этого не может быть, это можно как-то разумно объяснить. Я могла… могла просто пораниться. Господи, если бы кто только знал, как я хочу получить этому разумное объяснение.

Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! Би-бип! — снова начинает пиликать старый телефон, который за долгое держание заряда не ушёл в утиль, а остался будильником.

И если звенит будильник, значит, сейчас как минимум понедельник.

С Михаилом я уезжала в пятницу вечером.

Куда исчезли из памяти два дня?

Запускаю пальцы в волосы на затылке, ощупываю череп, но ни следа удара.

Снова звенит будильник.

И ещё раз.

Для начальницы даже укус оборотня не станет достойной причиной опоздания. Представить объяснительную с таким поводом я вовсе не могу, и тривиальная необходимость идти на работу вытаскивает меня из пучин всей этой мистики.

Мне просто надо спешить в офис.

Надо зарабатывать деньги.

Потому что даже оборотням нужно есть, а я всего лишь ушибленный на всю голову человек, мне и подавно следует заботиться о хлебе насущном.


Душ, быстрый завтрак почти просроченным йогуртом, макияж, выбор костюма из трёх возможных, укладка волос в пучок — это помогает отложить всякое страшное на потом.

Стараюсь не думать об отсутствующих вещах, шраме на руке и пропущенных памятью днях.

Почти вовремя выхожу из квартиры и вставляю запасной ключ. Привычно щёлкает замок.

Первым меня настигает сладкий запах дешёвой туалетной воды. Просто удушающе тошнотворный.

— Милочка, — тягучий, прокуренный голос приходит вторым.

Вытащив ключ, поворачиваюсь. Антонина Петровна пятидесяти пяти лет отроду смотрит на меня через грозный прищур густо обведённых глаз. Яркий макияж и выкрашенная в жгуче-чёрный копна волос придают ей сходство с ведьмой.

— И вам доброго утра. — Направляюсь к лестнице, но соседка сверху перегораживает проход телом в ярко-красном растянутом костюме, одной рукой сжимает перила, другой упирается в стену.

— Милочка, если вы не в курсе, то вынуждена вас просветить: после одиннадцати часов нужно соблюдать тишину. И если вы и впредь будете позволять себе так орать и стонать, я напишу заявление, что у вас притон.

Надеюсь, у неё были галлюцинации. Или она просто всё придумала. Но у меня мурашки ползут по спине, а лицо холодеет.

— Не понимаю, о чём вы. — Шагаю к ней в надежде, что Антонина Петровна посторонится, но она стоит шлагбаумом.

— Милочка, я не закончила.

— Зато я закончила. Дайте мне пройти.

— Ты не поняла: трахайся со своим хахалем в другом месте, а здесь приличный дом.

В этот раз маска интеллигентности слетает с неё удивительно быстро. Не знаю, кто наступил на хвост соседушке, но что б этому человеку чихалось и кашлялось.

— Дайте пройти, — требую я, но голос подрагивает. — Я только вернулась, в выходные меня дома не было.

— Дома её не было, хах, — качает головой Антонина Петровна, и всё её тело содрогается. — Кто же концерты в твоей квартире устраивал, если не ты?

Сердце стынет, но я отвечаю почти твёрдо:

— Не знаю. Возможно, кто-то из соседей слишком громко слушал фильмы для взрослых.

Поджав ярко-красные губы, Антонина Петровна сверлит меня придирчивым взглядом. Кажется, мысль о фильмах ей в голову не приходила.

— Иван, — опуская руки, цедит она. — Мальчишка один дома остался, пока родители на даче. Так, значит, он английским с репетитором занимается!

Проскальзываю мимо, но успеваю преодолеть лишь пять ступеней, когда до Антонины Петровны доходит:

— Так его квартира далеко, я бы не услышала…

Бегу вниз, не слушая несущиеся в спину угрозы вызвать полицию. Я просто очень надеюсь, что крики издавала не я, иначе вместо полиции может потребоваться вызвать Скорую — психиатрическую.

Вырываюсь из подъезда во влажную прохладу улицы. Воздух, пропитанный ароматами цветов и растений, уже наполняется запахами выхлопных газов. Привычный городской гул разливается вокруг, принося в моё трепыхающееся сердце успокоение.

Глубоко дыша, уверяю себя: со мной всё хорошо. Вот заберу у Михаила кредитку и посещу врача. Наверняка провал в памяти связан с ударом по затылку. Я просто упала.

Ещё раз вдохнув и выдохнув, спешу к остановке. А Антонина Петровна причитает о безнравственной молодежи.


Поездка в маршрутке только усиливает головную боль и дурное настроение: как назло все пассажиры — сильно надушенные любители духоты, вопящие из-за малейшей попытки приоткрыть окно. Вырываюсь из этого смрада чуть не плача от облегчения.

К серому зданию, на третьем этаже которого располагается моё рабочее место, спешат опаздывающие работники. Я вливаюсь в поток людей в тёмных деловых костюмах и белых рубашках. Стеклянные двери пропускают меня в холл, в запах потных тел и самого разнообразного парфюма.

Привычно кивнув охраннику, направляюсь к лестнице. Всегда поднимаюсь сама — так лучше для фигуры. Мелькание серых ступеней помогает настроиться на рабочий лад. Выныриваю в длинный коридор с множеством дверей. Этаж гудит, бегают девчонки и женщины с чашками, из курилки выползают жертвы табачного бога. Мой обыденный мир.

Прохожу в офис: типовая светлая коробка с восемью заваленными бумагами столами. С бойлером и столиком, уставленным чашками и печеньями.

Резкий синтетический запах клубники ударяет в нос: на столе возле двери, где трудится беременная Маша, среди бумаг благоухает нарезанный рулет с клубникой. Тёмно-красные кляксы начинки на лезвии ножа мало напоминают кровь, но в памяти до боли резко вырисовываются трупы на дороге. В горле стоит ком, в глазах темнеет.

— Тамарик, привет, дорогу-дорогу пузожителю! — Маша легонько подталкивает меня в спину, и я прохожу по широкому проходу к своему столу у окна.

Следом за ней в офис вносят запах табака Катерина и Наталья. Увы, они сидят рядом со мной, и каждое утро начинается не слишком приятно. Сразу приоткрываю окно. Пусть лучше дует в спину. Ещё лучше было бы запустить кондиционер, но Маша наслушалась о нём страшилок и на любую попытку включить «адскую машину убийства» ударяется в слёзы.

Сев за стол, запускаю компьютер. Он тихо урчит.

— Ухты! — стоящая у окна Катерина буквально вжимается в стекло.

— Ого, — поддерживает её наливавшая чай Наталья.

— Что там? — подрывается Маша.

Разворачиваюсь, пытаясь понять, что так заинтересовало коллег. Подозревая, что впечатлили их отнюдь не три чёрных тонированных Хаммера, встаю и наклоняюсь к стеклу. Перед зданием пятеро мужчин в чёрной коже и тёмных очках. А рядом с ними два белоснежных пса в сверкающих стразами широких ошейниках.

— Интересные клиенты. — Катерина завистливо вздыхает.

Пятёрка исчезает из виду. Представляю, как возмущается охранник попыткой провести собак, но уверена — пропустить их придётся. Клиентам с такими тачками в мелочах не отказывают. И никто не посмотрит, что рабочий день не начался, обслужат по полной программе, ведь деньги решают всё.

Разворачиваюсь к компьютеру. Он уже загрузился, на рабочем столе картинка с розами и пожелание «Удачного дня!». Скайп выдаёт информацию о пяти сообщениях. Рабочий день начинается, надо только заварить кофе и…

В коридоре раздаётся тонкий визг. Что-то разбивается. Хлопают двери. Маша хватается за живот и пятится в угол.

В раскрытую дверь просовываются две белые морды, тянут носы. Жёлтые звериные глаза обращаются на меня. Животные вальяжно заходят в кабинет. Теперь пятятся и Наталья с Катериной, а я отталкиваюсь от стола, и кресло катится к окну, щёлкает о подоконник.

Следом за животными в офис шагает высоченный мужчина в кожаной одежде.


Глава 2

— С-собак уберите, — бормочет из угла Маша и всхлипывает.

— Это волки. — Мужчина направляется к моему столу.

— Здесь не место животным, — поднимаюсь я. Внутри всё напряжено. Звериный запах тревожит, пугает, но и бодрит. — Они могут подождать на улице.

Мужчина снимает солнечные очки, и я застываю с приоткрытым ртом: радужка его глаз такая ярко-жёлтая, что должна навести на мысли о контактных линзах… если бы не ночные видения, если бы не слишком быстро зажившие раны на моей руке, если бы не два выпавших из памяти дня и уверения соседки, что в моей квартире кричали.

Он улыбается, обнажая белоснежные зубы со слишком выдающимися клыками. Белые волки по бокам от него тоже смотрят на меня с каким-то самодовольным оскалом.

В коридоре ждут двое амбалов в тёмных очках.

— Пошли, — кивает на дверь мужчина и разворачивается. Сделав несколько шагов, смотрит на меня через плечо. — Пошли, кому сказал.

— Нет.

Тихий рык нарушает гробовую тишину офиса, и в углу снова всхлипывает Маша.

— Тамарик, иди с ними, пожалуйста, — лепечет она.

— Нет, — повторяю я.

В три громадных шага оказавшись перед моим столом, мужчина хватает его за угол и отшвыривает в стену вместе с компьютером. С грохотом разлетаются детали, искрит оборванный провод. Инстинктивно хочется прикрыться, но я стою прямо, цежу:

— Нет.

Движение мужчины так стремительно, что осознаю произошедшее, когда уже вишу, перекинутая через его плечо. Первые же удары по его спине отзываются болью в кулаках. Изгибаюсь и впиваюсь ногтями в его лицо, в глаз.

Взвыв, мужчина дёргается в сторону. Давлю пальцами сильнее, и он отрывает мою руку от глазницы, стискивает запястье до хруста. Не хватает дыхания закричать, но успеваю вцепиться в дверной косяк. Ужас придаёт силы, дерево хрустит под ногтями.

— Прекрати! — Мужчина дёргается вперёд, пытаясь протащить меня в проём.

Колочу ногами, выкручиваю руку, извиваюсь. Хватка на запястье ослабевает, и я вцепляюсь в косяк второй рукой. Из горла вырывается вопль.

— Лунный князь будет недоволен… — бормочет амбал.

— Она моя, — отзывается похититель и крепко стискивает мои ноги.

Снова вцепляюсь ногтями в его глаз. Он отпускает ноги, я ныряю вперёд, почти соскальзываю с плеча.

Совсем близко стол Маши. Нож. Тянусь, хватаю за рукоятку.

Волки рычат. Схватив нож обеими руками, всаживаю его в поясницу похитителя. Лезвие пробивает пиджак и на несколько сантиметров погружается в плоть. Запах крови. Крик. И я лечу головой в пол…

* * *

Плечо горит. Жар разливается на шею, стекает на грудь. Он просачивается в плоть, вонзается, вгрызается. Я не могу пошевелиться. Этот жар — тьма, она проникает в меня через плечо, пытается захватить тело, но я не хочу, не хочу! Нет! Не могу пошевелиться, но будто бьюсь в невидимых путах, беззвучно кричу: «Не смей!» Я не хочу, что бы что-то вползало в меня, не позволю! Представляю, как плоть выталкивает это нечто, сжимается, не пропуская внутрь.

Судорожно вдохнув, открываю глаза.

Почти всё узкое окно занимает огромная луна и лишь краешек — тёмно-фиолетовое небо.

Плечо горит. Руки немеют, они вывернуты вверх. Стоит ими шевельнуть, что-то тихо звякает, и по мышцам бегут противные иголочки отходящего онемения.

Запрокидываю голову: запястья прикованы к металлическим прутьям изголовья полуторной кровати. Звенья наручников в ярком лунном свете мерцают серебром. И как же мерзко колет руки! Даже дышать невозможно, малейший толчок отзывается таким фейерверком ощущений, что невольно зажмуриваюсь. Чтобы скорее закончилась пытка, начинаю шевелить пальцами — как же щекотно, как судорожно стягивает жилы, разбегаются новые волны щекотно-тревожных ощущений. Плечо болит.

Наконец кровоток восстанавливается, и я продолжаю оценивать положение. Похоже, под одеялом я голая. Ноги не скованы, но не рискую сбрасывать его с себя — не хочется перед похитителями сразу предстать обнажённой и скованной.

Скашиваю взгляд на ноющее плечо: кожа покраснела и припухла. Кажется, в ней есть прокол или прокус. Осторожно потираюсь подбородком о ключицу — шершаво и больно. Кажется, на плече рана, и она не спешит заживать, как укус на руке. Запрокинув голову, высматриваю следы зубов на коже: в лунном свете они стали как-то ярче.

Проклятье, во что я впуталась? Какого, а?

Вдохнув и выдохнув несколько раз, осматриваю комнату. Странное в ней только слишком узкое и высокое окно. Оформлена она то ли в ретростиле, то ли в винтажном — не уверена, что есть разница, но изголовье кровати кованое с маковками на столбиках, одеяло стёганое, стены словно обиты морёными досками. Комод у стены нарочито обшарпанный, кресло тоже какое-то несовременное на вид. И под потолком — лампочка Ильича, а я такие в магазине видела с пометкой «Винтаж». Ну и дверь массивная, не то что современные офисные дощечки.

Для сходства с деревенским домиком не хватало плетёных ковриков и нормального маленького квадратного окна. И печки.

Теперь, когда осмотр окончен и мозг освобождён от изучения обстановки, внутренности начинает скручивать от подступающего страха.

Где я?

Что со мной сделали и сделают?

Сердце начинает колотиться где-то в горле, но я стараюсь дышать ровно: паника — мой враг. Только в спокойном состоянии я могу найти выход… если таковой имеется. А вот последнее — выкинуть из головы. Даже если вас сожрали, у вас два выхода.

Дышать глубоко удаётся с трудом, но эта трудность помогает давить страх. Руки дрожат так, что наручники позвякивают о прутья. И ноги дрожат, подёргиваются. Как же страшно. Проблемы с Михаилом вдруг кажутся такими смехотворными: вот бы сейчас к нему в машину и умчаться далеко. Если бы всё повторить, я бы к нему не села. Или не сделала бы такой глупости, как разборки на дороге, или… да не важно, хочется просто исчезнуть отсюда. Вот бы это оказалось просто сном.

Плечо отзывается чередой вспышек боли. Стиснув зубы, пытаюсь дышать. Слёзы застилают всё. Луна размывается, но вдруг её перекрывает тень.

— Успокойся, — приказывает мужчина. — Ты дома. В безопасности.

Дёргаюсь, звякают наручники. В безопасности, ага! Хохот колючими волнами вырывается из груди. Пытаюсь его сдержать, но куда там — смеюсь и плачу.

Матрац проминается под чужим телом. На меня надвигается огромная тень. Большие тёплые пальцы утирают слёзы. От страха те пересыхают, и, моргнув, я вижу прямо перед собой мерцающие жёлтые глаза зверя на резком человеческом лице. И пахнет мужчина тоже как-то по-звериному. Не противно, но опасно.

— Так-то лучше, — говорит тот, которого я недавно пырнула ножом. — Осталось сделать один шаг — принять метку, и тогда никто не посмеет тебя обидеть.

Секунду обдумываю, вторую, третью, но не понимаю. Зато осознаю, что как минимум торс у этого громилы обнажён. Он отклоняет голову в сторону и практически тыкается плечом мне в губы, требует:

— Кусай.

Его голая кожа натягивается на напряжённых мышцах, источает хищный запах. От страха меня начинает колотить, зубы постукивают:

— А не пошёл бы ты, извращенец, далёким лесом? Ты хоть знаешь, сколько заболеваний передаётся через кровь? Откуда я знаю, чем ты болеешь?

— Я здоров! — взвивается мужчина.

И да, он вообще весь голый. Извращенец!

И что мне делать? Что?

Не была бы привязана, треснула бы его в пах, но это слишком рискованно: а ну как убьёт со злости?

Что делать? Что делать?

Извращенец снова надвигается на меня, сверкает жёлтыми глазами:

— Кусать будешь?

— Нет.

Логично сначала усыпить бдительность, а потом внезапно бить. Разум требует поступать так, но все эмоции протестуют, внутри всё горит от гнева: как он посмел меня похитить и связать? Я не игрушка! Нога невольно дёргается от желания ударить, я с трудом сдерживаюсь.

— Упрямая малышка, — ухмыляется извращенец и тянет одеяло.

Тёплая ткань сползает с меня, воздух холодит кожу. Гадко валяться голой и беспомощной перед незнакомым мудаком, даже если он симпатичный.

— Придётся тебя усмирить самым древним способом, — ухмылка становится шире, он смотрит на мою грудь со сжавшимися от холода сосками и рывком срывает одеяло.

Поджимаю ноги, пытаясь хоть ими прикрыться. Бросаю короткий взгляд на пах похитителя: у него стоит.

Нет, больше не могу. Со всей дури пинаю его по торчавшему достоинству.

Пискнув, мужик хватается за своё сокровище, шумно втягивает воздух и даже вроде слегка краснеет, но не валится со слезами на глазах, не корчится от боли.

— Малышка, в звериной форме я бегаю по сухостою и ссу на колючки, у меня яйца не такие нежные, как у людей.

Как мне не нравится это «у людей», просто режет, оправдывая самые страшные страхи, в которых я признаться себе боюсь.

Мда… а нос у него тоже не нежный? Со всей силы лягаю его в лицо. Пяткой чувствую, как надламывается хрящ. Похититель отлетает в изножье, разбрызгивая по простыне кровь. Не удержавшись на краю, валится назад и звонко ударяется о низкий подоконник затылком.

Стонет.

Рефлекторно дёргаясь, я тяжело дышу. Наручники позвякивают, и похититель опять стонет, взмахивает рукой.

Ну точно меня убьёт, надо сматываться. От ужаса неожиданно ловко переваливаюсь через кованое изголовье кровати, тяну наручники. Изголовье стоит в тени, не разглядеть, оно сваренное целиком или скрученное. Хотя у меня нет отвёртки, чтобы его открутить, да и руки теперь перекрещены из-за наручников.

Оглядываюсь на дверь. Интересно, кровать боком пройдёт? Надо попробовать. Ухватив верхнюю перекладину изголовья, тяну за собой кровать. Тяжеленная! Мышцы ноют от напряжения.

И тут похититель начинает вставать. Его перекошенное лицо залито кровью, глаза горят так, что, кажется, источают фосфорное свечение.

Мне конец.

Упираюсь в перекладину изголовья, упираюсь ногами в холодный деревянный пол и толкаю, толкаю, толкаю кровать на желтоглазого. Она проскальзывает по гладким доскам и железной рамой основы впечатывается в пах мужика, притискивая его к стене.

Мужик воет, а я давлю. Он пытается просунуть руки под раму, чтобы оттолкнуть, но расстояние между ней и стеной слишком маленькое для его лапищ, они то и дело проскальзывают по простыне и матрацу, вспарывая ткань выросшими когтями.

— Мамаа! Ааа! — ору в ужасе и начинаю всем телом биться об изголовье, чтобы задавить чудовище.

И он орёт. Его руки искажаются, покрываются шерстью, лысеют и снова обрастают шерстью, лицо вытягивается и сплющивается. Моё плечо окатывает раскалённым жаром. Но я изо всех сил долблю кровать.

И тут чьи-то руки обхватывают меня и тянут назад. На кровать впрыгивает белая волчица и рычит на меня, страшно оскалив клыки. Чьи-то ещё мускулистые руки появляются сбоку и тянут койку от подвывающего мужика в крови. Тот отползает в сторону, зажимая якобы нечувствительный пах, сипло жалуется:

— Что с ней такое? Почему она меня ударила?

Меня вместе с кроватью тянут от него. Хочу прокричать, чтобы меня отпустили, но затылок обжигает болью.

* * *

Плечо опять горит. Но на этот раз нечто чужое пытается проползти осторожно. Меня всю передёргивает, но шелохнуться не могу. Я вся стянута, укутана в паутину. Ужас и отвращение нарастают, плечо обжигает так яростно, что по телу пробегает судорога.

Всхлипнув, открываю глаза: деревянный потолок, залитый холодным светом луны.

Руки вдоль тела. Не шевельнуться.

Опускаю взгляд: я в прежней комнате и… да я вся замотана, как мумия. И к кровати пристёгнута семью широкими ремнями. На этот раз спеленали основательно. Хорошо хоть кляп не вставили.

Со всей силы напрягаю ноги, пытаясь их приподнять и подтолкнуть к краю постели, но замотана так плотно, что даже на сантиметр не сдвигаюсь. Пытаюсь, напрягаю мышцы — без толку.

Замираю. В животе холодным вихрем нарастает паника. Клаустрофобией никогда не страдала, но эти мумийные путы порождают какой-то животный, неконтролируемый страх. Нужно отвлечься, иначе скачусь в истерику.

Пытаюсь сосредоточиться на огромной луне, но страх нарастает.

Почему она такая большая?

Зубы начинают постукивать.

Сейчас та же ночь, что и тогда, когда я избила похитителя? И как он собирается отомстить?

Дрожь сотрясает меня в горячем тесном коконе.

«Думай о луне!» — приказываю себе, потому что это самый яркий элемент окружения, на ней легче сосредоточиться.

Она такая яркая и заглядывает в окно.

На холодном серебре диска возникает чёрный силуэт руки с острыми когтями. Они выписывают на стекле замысловатый узор, оставляя после себя серебристые угасающие росчерки.

ЩЁЛК! — звучит оглушительно. У меня ёкает сердце.

Окошко отворяется рамой внутрь. На меня накатывает прохладный влажный воздух. В комнату проскальзывает чёрная фигура.

— Не бойся, мы тебя спасём, — обещает хриплым шёпотом.

Ну… надеюсь. Очень домой хочется.


Глава 3

Внезапной спасительницей оказывается брюнетка с грацией кошки и ярко-голубыми глазами. Расстегнув ремни, она острым когтем поддевает край стянувшего меня полотна и резким движением вспарывает его до моих колен.

Внутри кокона я голая. Руки и ноги затекли, еле двигаюсь, морщась из-за бегающих в мышцах иголочках. Ухватив за плечи, девушка помогает встать. Достаёт из-за пояса бутылочку и опрокидывает над раненым плечом. Шипящая пена взвивается до щеки, окатывает волосы. Не больно, но жутко. Трогаю плечо и натыкаюсь на маленькие влажные отверстия в коже.

Укус. Звериный.

— Идём, — шепчет девушка и тянет к окну.

Покачиваясь от усталости, стаскиваю с кровати простыню. Девушка закатывает глаза, но не возражает, пока я обматываю простыню вокруг тела. Подталкивает к открытому окну.

К счастью, оно достаточно широкое, чтобы боком в него протиснуться. Но это второй этаж! Заметив внизу голого брюнета, не успеваю отреагировать — девушка выталкивает меня, и я падаю в сильные руки незнакомца.

— Поймал, — жарко шепчет он на ухо.

Ладонью зажимает мне рот и вонзается зубами в раненое плечо. Боль яркой вспышкой охватывает тело, прожигает огнём. Голова идёт кругом, всё переворачивается.

— Кусай, — велит брюнет и притискивает моё лицо к своей шее. — Давай, в этом твоё спасение.

Невыносимая слабость наполняет мышцы, будто свинец, и я скольжу вниз. Меня подхватывают на руки и несут.

— Перебей запах, — шепчет мужчина, его горячие руки сжимают меня, будто тиски.

— Слушаюсь, — шипит в ответ девушка.

Шипит что-то ещё, накрывая нас влажными мелкими каплями.

Перед глазами — тёмно-фиолетовое небо с огромной луной. Промелькивают ветки деревьев. Шагов не слышно, лишь шелест листьев.

— Потерпи, — едва слышно просит спаситель-похититель. — Когда слабость пройдёт, укусишь меня, и будешь в безопасности. Укусишь, и Лутгард тебя больше не достанет.

Это уже не смешно. Что за оборотне-вампирские замашки? Не хочется думать о мистике, но память так некстати подкидывает явившихся в офис волков и то, как обрастал шерстью и клацал зубами мой первый похититель, и когти девушки, и эта странная луна в небе… Неужели оборотни существуют?

Вдали раздаётся яростный вой, усиливается, множится, словно воет уже не один волк, а несколько десятков. Сердце сжимается.

— Бежим! — рявкает брюнет.

В его скачке по полям и кустам меня трясёт и подбрасывает до клацанья зубов. Но силён мужик — даже не запыхался меня нести.

— Рядом разрыв! — девушка легко бежит рядом.

— Знаю. Проскочим.

Меня на ходу швыряют на плечо, предоставив вместо луны созерцать резво сжимающиеся ягодицы. К нудистам я, что ли, попала? Он вбегает в высокую траву, та громко шуршит, хлещет его по бёдрам, блестит в серебристом свете.

Прилив крови к мозгу кружит голову, глушит, и всё сильнее хочется сбежать. В доме был голый одержимый укусами мужик, здесь такой же. Есть ли между ними разница?

Воздух вибрирует от воя.

Трава под нами раздаётся, обрывается в тёмные провалы с искорками светлячков. Но когда разрывы становятся шире, понимаю: это не светлячки, это… звёзды?

Голый похититель со мной на плече скачет по всё уменьшающимся островкам и клочкам земли, под которой — звёзды, спиральные туманности галактик, бескрайние просторы Вселенной…

— Аа! — обхватываю похитителя под мышками, вся сжимаюсь.

От ужаса сердцебиение зашкаливает. Хватаю ртом холодный воздух.

Воют волки. Вскидываю голову: мы словно бежим по островкам на тёмной, отражающей звёздное небо воде. А там дальше — тёмный лес, и серые тени волков, на их шкурах мерцают отблески лунного света. Но в «воде» огромная луна не отражается.

Да я сплю.

Это просто не может быть правдой. Но всё равно мёртвой хваткой держусь за похитителя, и даже боль в плече отступает от ужаса и… восхищения: раскинувшаяся внизу Вселенная прекрасна.

Резкая остановка, похититель покачивается. И меня окатывает холодом: он стоит на малюсеньком пяточке земли, едва-едва хватает на половину стоп, из-под которых торчит примятая трава.

— Лови! — Похититель тянет меня с плеча. Вцепляюсь сильнее. Он почти рычит. — Отпусти, иначе сдохнем.

Но руки парализованы ужасом. Брюнет дёргает сильнее, резко отклоняется, пытаясь сохранить равновесие. Мельком замечаю скачущих по островкам волков, то и дело обращающихся в людей и снова в животных.

Брюнет раскачивается сильнее, и я взмахиваю руками. Сдёрнув меня с плеча, он швыряет меня вперёд. Полёт прекращают сильные руки. Сползая на траву, успеваю заметить, что следом за мной прыгает огромный чёрный волк. Ему едва хватает сил долететь до земли, задние лапы соскальзывают в бездну, и меня отпускают. Поймавшая меня девушка бросается к напарнику и за шкирку вытягивает из бездны.

Серые волки приближаются. Воют.

— Взрывай, — рычит-требует обращающийся в мужчину брюнет.

И накрывает меня своей тяжеленной голой тушкой.

БАБАХ!

Земля содрогается. В ушах звенит. Земля подо мной продолжает мелко вибрировать.

— Разрыв увеличивается! — сквозь звон в ушах пробивается женский крик.

С зубодробительным скрежетом пласты дёрна прорезает трещина. Комья грунта проваливаются в звёздную бездну, застывая на лету, словно в стекле.

— Бежим!

Меня поднимают на ноги, снова вскидывают на руки, и мы мчимся по лесу. Сзади трещит и грохочет. Огромная луна безумно сияет в небе, её то и дело перечёркивают тёмные ветки деревьев.

Бежим.

Треск стихает. Дыхание брюнета становится тяжёлым.

Вокруг раздаётся вой. Сразу везде, оглушительный.

Брюнет останавливается. Девушка подскакивает к нам.

Моё сердце безумно грохочет в груди. Звериное рычание наполняет воздух. Поворачиваю голову: в темноте между деревьями мерцают жёлтые, зелёные, голубые глаза.

В лунный свет выступают бурые волки.

Самый первый — огромный желтоглазый матёрый волчище метра полтора в холке — вскидывается на задние лапы, растёт, превращаясь в статного мужчину. Шерсть на голове уменьшается до короткого седого ёршика. Глаза наполняются фосфорным светом, отбрасывающим сияние на острые скулы.

— Отдай, — приказывает вожак и кривит пухлые губы, обнажая клыки.

Мой спаситель-похититель рычит в ответ.

— Спокойно, — его спутница кладёт ему на плечо когтистую руку, сжимает так, что почти вспарывает кожу, и рык прерывается. — Мы в меньшинстве.

— На ней моя метка. — Брюнет крепче прижимает меня к себе. — Она моя.

— Ещё нет, и ты это знаешь. — Седой продолжает криво улыбаться. — Из уважения к твоему отцу, я сохраню тебе жизнь, но эту жрицу ты оставишь. Положишь сейчас на траву и уйдёшь, иначе твои бренные кости отправятся в вечное скитание по разрыву. Выбор за тобой.

Рыкнув, судорожно меня стиснув, брюнет начинает медленно наклоняться. А мне вдруг снова нестерпимо страшно.

— Только без глупостей, — предупреждает седой.

Брюнет вдруг обращается в серого волка, и острые клыки накрывают моё горло, обжигая горячим дыханием. Волки вокруг оглушительно рычат, шерсть на их холках стоит дыбом, мышцы напряжены.

— Никому не двигаться, — приказывает брюнетка. — Мы уходим, или он перегрызёт ей горло.

Мне? Жаль, здесь нет железной кровати.

— Не посмеет, — рокочет седой. — Князь этого не простит, вы не рискнёте навлечь его гнев.

При каждом моём вдохе острые зубы давят на кожу, горячее дыхание, шершавый язык… слюни. Липкая слюна стекает по шее. Убила бы гада.

Брюнетка отвечает довольно спокойно:

— Лучше перетерпеть гнев князя на молодого, поддавшегося звериным инстинктам наследника, чем допустить усиление позиций вашей стаи новой жрицей.

На меня не обращают внимания. Осторожно ощупываю землю вокруг. Это лес, должна здесь быть какая-нибудь палка, камень, хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие.

— Не боитесь, что в следующем распределении вам за это убийство жрицы не перепадёт? — Седой не шевелится, его голос тоже спокоен, словно они о пустяках говорят.

Только волки рядом рычат.

Пальцы натыкаются на что-то продолговатое и холодное. Камень. Так, у собак уязвимы глаза, но камень туповат, да и промахнуться легко. Ещё вроде нос чувствительный…

— Нам в ближайшие годы новую жрицу и так не получить, — отвечает коварная брюнетка. — А ко времени нашей очереди лунный князь уже успокоится.

Стиснув камень, ударяю чёрного волчару в нос. Клыки проскальзывают по обслюнявленной шее, клацают. Чёрного волка сметает бурый, оцарапав мои ноги когтями. С рыком и визгом оборотни катятся по земле. Я отползаю от вскинувшей когтистые руки брюнетки, но её валят два мохнатых тела, застывают с оскаленными зубами. Жутко выглядит. Теперь на неё тоже капает слюна.

Жду, что другие волки вмешаются, но они просто их окружают. Седой тоже спокойно наблюдает, как бурый волк дерёт чёрного. Сжимаю камень до боли в суставах. С ним не повоюешь, но всё же…

Бурый волк выворачивается из клубка с чёрным и, подпрыгнув, наваливается на врага, хватает зубами за шею.

— Хватит! — гремит голос седого. — Отпусти его, Влад.

Фыркнув, бурый волчище царственно сходит с помятого соперника и вышагивает ко мне. Готовлюсь бить в чувствительный нос, но зверь поднимается на задние лапы и быстро превращается в молодого дерзко красивого шатена.

Голого, да. Зато сразу можно оценить и солидную мускулатуру и все прочие… достоинства.

Опустившись передо мной на колено, шатен протягивает руку. Его глаза гипнотически фосфоресцируют. Он пахнет зверем.

— Приветствую вас, прекрасная дева, на землях моего… нейтральных землях. Моё имя Владислав, почту за честь считать вас своей гостьей.

Больше всего хочу рвануть в лес, но от стаи волков — а их тут десятка три — не убежать.

— А у вас принято гостий кусать? — нервно уточняю я.

Влад стремительным движением притискивает меня к себе, впивается зубами в многострадальное плечо. Прежде, чем вспышка боли парализует меня, успеваю треснуть Влада камнем в висок.

Падаю вместе с ним и, вот честно, хочу в обморок, но просто лежу на травке под голой тушкой очередного кусателя. Придавленная двумя волками брюнетка начинает хохотать.

Седой нависает надо мной грозной тенью со сверкающими глазами. Ожидаю рыка, но он задумчиво изрекает:

— А человеческие девушки за последнюю сотню лет изменились…

Смех у брюнетки очень заразительный, я тоже начинаю подхохатывать. Истерический смех распирает изнутри.

Судорожно вздохнувший Влад приподнимается, растерянно смотрит на меня, на седого, снова на меня. И потом так возмущённо уточняет:

— Она меня ударила? Человеческая девушка? Меня?

Истерика окончательно берёт верх, и я хохочу до боли в животе.

* * *

Брюнета с брюнеткой оставили в лесу. А меня взял на руки очередной голыш и под присмотром седого и Влада понёс дальше. Этому я уже сопротивляться не могла. Хотя до этого, когда чуть успокоилась и сидевший рядом Влада приказал:

— Кусай.

Ответила твёрдое:

— Нет.

— Почему? — нахмурился он. — Разве я не непреодолимо привлекательный мужчина?

— А вдруг меня ещё кто-нибудь более привлекательный спасёт? Хочу рассмотреть все доступные варианты.

Не умею я маньяков в заблуждение своей кротостью вводить.

Седой тогда засмеялся, буркнул:

— Волчица.

— Человек, — сварливо напомнил Влад.

— Может, домой отпустите? — я жалобно заглядывала в их светящиеся глаза.

— Нет, — ответил седой так, что сразу стало ясно: просить бессмысленно.

И вот теперь меня несут через лес неизвестно куда. Новых спасителей пока не видно. Может, появятся, когда меня к очередной койке прикуют?

Расслабиться и уснуть не удаётся.

По пути несколько раз замечаю в земле и даже в самом воздухе рваные дыры во тьму, расцвеченную спиралями и завихрениями галактик. Возле особенно крупного разрыва, отсёкшего верхушку громадного холма от его основания, не выдерживаю обиженного молчания:

— Скажите, пожалуйста, а что это такое?

Влад выше вздёргивает подбородок, всем видом демонстрируя нежелание общаться со всякими там человеческими женщинами, не оценившими его дивной привлекательности. А вот седой, заметив эту реакцию, улыбнулся и спокойно пояснил:

— Когда-то давно, когда Землю населяли Высшие сущности, которых вы именуете языческими богами, им стало тесно, и они решили удвоить свои владения, но что-то пошло не так, Земля раскололась на три мира. Вы родились и жили в Сумеречном мире, самом целом, но лишённом магии. Мы сейчас в Лунном мире. Здесь всегда ночь, всегда луна. И обитают те, кого принято называть созданиями тьмы. Существует и обратная сторона — Солнечный мир, там живут существа света, всякие там сильфы, эльфы, ящерицы крылатые.

Соображаю. Хмурюсь:

— Но если здесь всегда ночь, а там, в солнечном, свет, то как здесь и там может что-то расти? Там, наверное, жарища страшная. А здесь должно быть холодно. И пустыня. Тут и там должна быть пустыня уже, а здесь трава, деревья, но они не могут без солнца, без процесса фотосинтеза.

— Совершенно верно, — кивает Седой. — И Лунный мир и Солнечный получает ресурсы от вашего Сумеречного. Эти деревья и трава растут здесь только потому, что получают солнечный свет, существуя и в Сумеречном мире, и в Солнечном. Лунные и Солнечные правители и их верные жрицы соединяют три мира, позволяя им жить, а нам путешествовать между ними.

— Отец. — Влад недовольно коситься на него, но Седой слегка вскидывает руку, и тот опускает голову, гневно раздувает ноздри.

— Я думаю, имеет смысл всё вам рассказать. Впервые за два столетия было совершено самое страшное преступление: убита лунная жрица. Она должна была стать женой Лутгарда — того, которого вы так кроватью обработали — и уйти в его стаю.

А быстро у них новости распространятся…

— Но она убита, а её сила оказалась у вас. Поэтому Лутгард считает вас своей собственностью. — Седой отводит низко склонившуюся ветку тополя и пропускает несущего меня оборотня. — Но не в ваших интересах оставаться с ним: его стая очень патриархальна, позволяет надевать на волчиц ошейники. К тому же одна из самых нетерпимых к простым людям и полукровкам, для них вы нечто вроде мебели. Дорогая вещь.

Ну… Отношение ко мне там и впрямь было не очень.

— Мы вас забрали у Тэмира и его сестры Кары. В их стае у женщин больше воли, но сама стая маленькая и недостаточно состоятельная, чтобы обеспечить достойную жизнь. И к людям они относятся крайне пренебрежительно.

А сейчас он начнёт рекламировать свою стаю…

— Мы намного богаче. Сотрудничаем с Сумеречным миром, поэтому отношение к людям у нас значительно более лояльное, чем в любой из подлунных стай. У меня трое свободных сыновей, не только Влад.

Влад отзывается утробным рыком. Не обращая внимания, Седой продолжает:

— Можете выбрать в мужья любого, кто придётся по нраву. Уважительное обращение гарантирую.

— А почему сразу замуж?

— Пока жрица свободна, её можно украсть и браком вне очереди связать с любой стаей. По закону супругами жриц становятся только представители правящего рода. Вы должны понять: в отличие от других стай, мы готовы воспринимать вас как полноценную жрицу. И мы достаточно состоятельны, чтобы холить вас и лелеять.

Ну-ну. Это вы сейчас так говорите, а потом привяжете браком, запрёте в подвале и забудете о своих прекрасных обещаниях. И ещё вопрос, действительно ли эта стая самая продвинутая. Может, у них там патриархат цветёт и пахнет.

Как же мне вся эта ситуация не нравится. Хоть бы ещё кто «спасать» начал, чтобы появилось время подумать.

— А почему вы не принуждаете к браку силой? — Мой голос громко звенит в мёртвой тишине леса. Оборотни шагают беззвучно. — Почему подкупаете, когда можно заставить?

— Согласие, данное под действием боли, можно оспорить, — улыбается одним уголком губ седой. — Особенно если дело касается лунной жрицы.

Надеюсь, что так. Нет у меня желания с этими нудистами связываться.

Седой резко останавливается, как и вся его стая.

Разрывая мёртвую тишину, по деревьям вокруг пробегает шелест. Волки отзываются рыком, на загривках вздыбливается шерсть. Они занимают вокруг нас круговую оборону. Скалятся. Но на кого?

Вцепившись в своего носильщика, разглядываю сумрак под деревьями. Вскоре там вспыхивают изумрудные искры глаз. Мелькают сумрачные тени. В лучах лунного света, пробившихся сквозь кроны деревьев, отсвечивает светлая шерсть.

Три пары глаз начинают подниматься, и из темноты выходят три блондина. Все как один зеленоглазые красавцы, только средний дядька в возрасте, я рядом — молодые парни. Как я понимаю, ещё одни кандидаты в мужья для одной внезапной лунной жрицы.

— Свэл, — седой выступает вперёд, — давай без глупостей. Силы равны, наша драка ни к чему хорошему не приведёт.

— Знаю, — отвечает старший блондин. — Как я вижу, жрица ещё ни к кому не привязана. Я требую её отдать, так как моя стая должна получить следующую, а эта получается следующей после той, что назначили Лутгарду.

— Очерёдность не всегда прямая. — Седой касается моей лодыжки тёплыми жёсткими пальцами. — Твои претензии безосновательны, на жрице метка моего сына, она под защитой нашей стаи. И если уж на то пошло, то мы в очереди сразу после вас.

— На ней так же метка Лутгарда и Тэмира. — Свэл не двигается, даже не моргает, от его взгляда физически холодно, хотя смотрит он на седого. — Ваши права на неё не чисты. Я требую отдать жрицу нам как следующим в очереди.

— А меня спросить не хотите? — Крепче сжимаю камень. Если надо будет — и этого огрею.

Свэл и его сыновья не удостаивают меня даже взглядом.

— Как видишь, жрица не хочет идти с вами. — Седой закрывает меня собой. — Мы её не отдадим.

— Это твоё последнее слово, Златомир?

— Да. Но я готов выплатить вам достойную компенсацию за то, что вы уйдёте без боя.

Свэл склоняет голову набок:

— Нет такой компенсации, которая стоит лунной жрицы.

Влад приземляется на все четыре лапы, рычит. Седой Златомир медлит, да и блондины в волков пока не обращаются. Значит, есть возможность договориться?

— У вас не хватит сил её отнять, — предупреждает Златомир, волосы на его голове вытягиваются в шерсть.

Хоть бы меня кто спросил, что я хочу.

— Согласен, у нас не хватит. — Свэл молниеносно прокусывает запястье и вскидывает к сияющей луне окровавленную руку. — Я требую справедливости лунного князя!

Интересно, этот их князь тоже меня покусает?


Глава 4

Меня и дальше несут по лесу, с одной стороны — Златомир с Владом, с другой — Свэл и один из его сыновей. Эти красавцы из-за светлой кожи, белых волос и сияющих глаз больше похожи на призраков, чем на живых существ. А когда они оказываются на фоне разрывов пространства, ощущение нереальности усиливается в разы.

Идут в молчании и беззвучно.

Появление волков слева вызывает у Влада тихое рычание, но один короткий взгляд отца — и он умолкает. От той группы отделяются два волка и превращаются в кудрявых темноволосых юношей с жёлтыми глазами. Приближаются к центру странной процессии — ко мне.

Разглядывают внимательно, беззастенчиво, и я невольно прикрываю искусанное плечо ладонью. Чуть более высокий юноша, пристально глядя мне в лицо, вкрадчиво сообщает:

— Мы можем взять вас под свою защиту и до конца дней выплачивать солидную компенсацию. Вам достаточно лишь укусить меня.

— Пока новая жрица изъявляет желание только бить, — ворчит Влад. — Хотите попробовать?

Златомир недовольно косится на него. Тот умолкает. Но, может, просто сказать нечего.

Деревья редеют, постепенно переходят в поле. С сухостоем, о который некоторые яйца закаляют.

Спины многочисленных оборотней лоснятся в лунном свете.

Со всех сторон к нам приближаются группы волков. Их вожаки поднимаются, превращаясь в обнажённых крепких мужчин. И все эти мужчины скапливаются вокруг меня, предлагают деньги, драгоценности, много мяса. К компании присоединился и темноволосый Тэмир, доверительно обещает:

— Если останешься со мной, обещаю по первому же требованию хорошо удовлетворять тебя как женщину.

Кудрявый хмыкает:

— А потянешь?

Несколько оборотней ухмыляются, и у Тэмира гневно трепещут ноздри.

Кругом голые, но это ни капли не похоже на нудистский пляж, скорее уж на кастинг порноактёров. От них исходят флюиды сексуальности. И запах — звериный запах становится удушающим.

Мужчины вышагивают, косятся друг на друга недовольно, кое-кто даже скалит зубы.


— А у нас в стае женщинам разрешены отношения с несколькими мужчинами, — вдруг пронзительно смотрит на меня желтоглазый шатен. — Любой может стать твоим на ночь или на несколько лет, а я на всю жизнь.

Похоже, лунные жрицы очень ценные. «Домой не отпустят», — вздыхаю я.

Смотрю на тёмный выступ на горизонте — то ли холм, то ли скала наподобие той, где сидел Акелла. А я — женская версия Маугли, только не сожрать хотят, а в жёны взять.

Тихий ропот подобен дуновению ветра. Сбоку какое-то шевеление: это серые волки вливаются в поток оборотней. Самый большой из них идёт к нам, превращаясь в Лутгарда. У него такой взгляд, что даже окружающие меня голые качки не кажутся надёжной защитой.

— Яйца битые, а походка гордая, — замечает кто-то.

И серьёзные брутальные оборотни неожиданно звонко и легко смеются. Лутгард чуть не спотыкается, но продолжает шагать к нам.

— А что случилось-то? — шепчет кто-то, и ему шёпотом отвечают:

— Его эта человеческая девчонка избила. Развесил перед ней муди и получил так, что доктора вызывать пришлось.

И мне даже не стыдно, нет. Лутгард, преградив всем путь, загораживает тёмную скалу:

— Она моя.

— Это решит князь, — ледяным тоном извещает Свэл. — Ему выскажешь притязания. В том числе и на компенсацию за физический ущерб.

На этот раз все эти серьёзные страшные мужчины откровенно ржут, да и некоторые волки по бокам подозрительно пофыркивают.

Краем глаза вижу, как Лутгард стискивает кулаки, а от его взгляда становится настолько не по себе, что вжимаюсь в своего носильщика. Скорее бы уже этот князь показался и что-нибудь решил.

* * *

Лунный свет скользит по угольно-чёрной трапеции скалы в тёмной паутине трещинок. Глыбищу венчает мягко светящийся круг трона со спинкой-диском. Висящая над ним луна в этом месте вроде даже сияет ярче.

Пространство у подножья — утоптанная земля. Волки культурно сидят секторами, разделёнными узкими проходами. В некоторых секторах шкуры у всех однотонные, в некоторых — пестрят и чёрным, и белым, и бурым, и серым.

А я стою впереди них, как конвоем окружённая голыми мужчинами, самый низкий из которых на голову выше меня. Их близость давит физически, пусть они и отступили на пару шагов.

Ждём. Наверное, прошло уже полчаса. Может, и больше.

Я уже трепещу. Звериный запах больше не пугает, пугают вопросы: не попробует ли убийца жрицы от меня избавиться? А вдруг сам лунный князь решит, что меня надо не замуж, а убить, чтобы не портила оборотням кровь?

И вроде прохладно, а меня от страха бросает в жар.

Ну где же князь? Понимаю, начальство не опаздывает, оно задерживается, но скорее бы узнать свою судьбу. Неизвестность мучительна. И не только для меня: матёрые волчары тоже дёргаются.

Взгляд Лутгарда обжигает. Смотрю на круглый трон, но кожей чувствую жгучую ненависть избитого оборотня.

Только бы лунный князь не отдал меня ему.

Когда же он появится?

У меня уже ноги затекли.

И Лутгард снова испепеляет взглядом. На меня волной накатывает жар и тревога, сердце учащённо стучит.

Шумный вздох-шелест пробегает по стаям, и весь мир замирает. Только по моей спине ползают мурашки. Тяжело сглатываю, и этот звук кажется оглушительным.

А потом над скалой начинает всходить вторая луна.

Серебристо-белое сияние пронизывает полупрозрачный трон, и он усиливает это сияние.

Луна всходит, отступает в сторону, обходя трон.

Источник яркого света усаживается на сидение.

Вверху — огромная луна.

На скале — луна поменьше.

А внизу мы — жалкие и маленькие. И только теперь замечаю, что мои конвоиры стоят на коленях, а волки позади нас лежат, уткнув морды в вытоптанную землю.

Мне тоже надо поклониться? Кажется, да, но не могу оторвать взгляд от сияющего существа. Как у него так получается?

Вдруг осознаю, что пальцы у меня дрожат и колени тоже. И так тревожно. И хорошо. Шквал невообразимых противоречивых чувств накрывает меня, пронизывает каждый нерв, заставляя стискивать камушек, моё единственное оружие. Хочется смеяться и плакать, упасть ниц и плясать от радости.

— Я слушаю, — громоподобный голос прокатывается по полю, всё внутри меня сотрясая.

Прежде, чем кто-то успевает ответить, я звонко прошу:

— Защитите меня от них, надоели со своими укусами.

— В ней сила моей жрицы, — подскакивает Лутгард. — Значит, она моя.

— На ней моя метка, — одновременно поднимаются Влад и Тэмир, зло переглядываются.


— Новая жрица — новое распределение, — поднимается с колен Свэл. — С учётом проступков Лутгарда, Тэмира и Влада.

Рык наполняет воздух. Сияние лунного князя усиливается лишь чуть, и все стихают.

Громовой голос снова нас припечатывает:

— Женщина Сумеречного мира, расскажи, как ты стала жрицей, видела ли убийцу?

Меня пронизывает дрожь, внутри всё сжимается. Сияние почти слепит, а так хочется увидеть за ним человеческое лицо, нормальные глаза, чтобы легче было говорить.

Мёртвая тишина, рядом словно не дышат.

Вдохнув и выдохнув, начинаю рассказывать. Не о ссоре с Михаилом, нет, а о том, как шла по лесу, о вспышке света, о выбежавших волках, о трупах… о полубреде возвращения, о выпавших из памяти днях, о приходе Лутгарда, его грубости, моём пробуждении скованной. Когда говорю, что едва отбилась от него, тишину нарушают пофыркивания и смешки. Продолжая смотреть на сияние, говорю о побеге с Тэмиром и появлении Златомира с Владом. Я пересказываю всё до текущего момента, хотя это выходит за рамки вопроса лунного князя, ведь его вовсе не интересуют мои злоключения в Лунном мире.

— …и вот я здесь, — окончив затянувшийся рассказ, выдыхаю, и мне… становится легче, почти не страшно, словно вместе со словами я сбросила часть страхов.

— Лутгард, твои объяснения, — громогласно требует лунный князь.

Лутгард выступает вперёд:

— Лунная жрица была похищена из моего дома перед бракосочетанием. Всех воинов стаи я бросил на поиски в нашем мире и Сумеречном, но когда обнаружили её, было уже поздно. Чужих тел рядом не было. Лунный знак на лбу жрицы почернел, что говорило об удачной передаче дара. Наша жрица взяла след и вывела на эту женщину Сумеречного мира. Тело мёртвой мы по всем правилом отправили вам, а эту женщину взяли себе в качестве компенсации.

— Я не вещь, чтобы мной без моего ведома что-либо компенсировать, — тихо цежу я, но Лутгарт даже ухом не ведёт, чеканит дальше:

— Тэмир и Кара незаконно проникли на мою территорию, выкрали мою жрицу, а так же при побеге увеличили разрыв на границе моей земли и нейтральной.

— Тэмир, твои объяснения.

— Лутгард получил свою жрицу. То, что он её не уберёг, его проблема. Эта жрица-человек обязательствами не связана, я был в своём праве, предлагая ей войти в мою семью. Она последовала за мной. Лутгард бросился в погоню, нам пришлось защищаться, что плохо сказалось на разрыве. Златомир со своей стаей вероломно напал на нас в нейтральных землях.

— Златомир, твои объяснения.

— Моя стая исследовала нейтральные земли на предмет новых разрывов. Услышав взрыв, мы поспешили к эпицентру на случай, если кому-то требуется помощь. Обнаружив свободную жрицу, мы, сообразно закону, предложили ей войти в нашу семью.

Их послушать, так все такие пай-мальчики, все по закону, все из лучших побуждений и вообще просто мимо проходили, а там я такая красивая, пройти не смогли.

— Но прежде, чем жрица успела решить, — печально продолжил Златомир, — Свэл, угрожая нападением, попытался её отнять, а когда не получилось, воззвал к вам, сияющий.

Вот уж точно сияющий — аж глаза слепит. Тоже, наверное, голый сидит. Закалёнными яйцами прямо на холодном троне. Нервно усмехаюсь.

— Свэл, твои объяснения, — в голосе князя всё те же громовые раскаты.

— Мы тренировали молодых, — почти равнодушно заявляет Свэл, — когда нам стало известно о новой жрице-человеке. Решили посмотреть на смелую деву, поднявшую руку на самое сокровенное Лутгарда.

Звери за нашими спинами покашливают в подобии смеха. Свэл продолжает:

— Увидев, что она свободна, но помечена многими, я посчитал разумным спросить вас, кому же она достанется.

Сердце пропускает удар, я шагаю вперёд и сипло жалуюсь:

— Я не хочу никому доставаться, я домой хочу. Скажите, как передать дар, я передам и, клянусь, никто из людей никогда о вас не узнает. — Прижимаю стиснутые на камушке руки к обмотанной простынёй груди. — Пожалуйста…

Слёзы скатываются по щекам. Неприятно проявлять слабость при стольких лю… существах, но сейчас моя судьба зависит от милости князя.

— Дитя Сумеречного мира, — (мне кажется, или громовые раскаты звучат мягче?), — дар уходит только со смертью жрицы. Желаешь ли ты умереть ради того, чтобы избавиться от него?

— А реанимировать после смерти будете? — сразу уточняю я.

— Нет, это бессмысленно: с передачей дара мозг выгорит. Повторяю вопрос: желаешь ли ты умереть ради того, чтобы избавиться от дара лунной жрицы или станешь послушной женой одному из правящего рода?

Какие безрадостные перспективы. Опускаю руки. Позади меня тихо переговариваются и перерыкиваются оборотни.

Поднимаю взгляд от сияющего князя к огромной луне и вечно тёмному небу. Я в мире ночи, и мне суждено обрести здесь зверосемью или умереть.


— Я согласна на дар.

Кто-то насмешливо фыркает за моей спиной.

— Твоё желание принято, — громыхает лунный князь.

Мир снова погружается в зловещую тишину. Смотрю на сияющий трон. А там ли князь? Может, это только иллюзия, а он сидит где-нибудь пониже с громкоговорителем или общается с нами через динамики.

Тишина затягивается, но все молчат. Оглядываюсь: они зачарованно, почти не дыша, смотрят на трон. У некоторых волков прижаты или подрагивают уши, хвосты опущены.

Под ложечкой противно сосёт: это какой же страшный должен быть лунный князь, чтобы всех так построить?

— Дитя Сумеречного мира является жрицей, и сила жрицы по древнему закону должна принадлежать одной из стай.

Все оборотни подаются вперёд. Становится жарко. Лунный князь пробивает воздух громовыми словами:

— Но дитя Сумеречного мира остаётся женщиной своего мира и страны, где женщины сами избирают себе мужей.

Сердце трепещет от надежды: неужели он закончит эту свистопляску с похищениями? Невольно касаюсь плеча, в котором будто снова копошится нечто чужое.

— Жрица и человек имеет право на жизнь по законам жрицы и человека. Я ограничиваю право её выбора правящими родами стай, которые пожелают участвовать в состязании за новую свободную жрицу.

Оборотни судорожно вздыхают.

— Я ограничиваю максимальное время её выбора двумя месяцами.

Теперь судорожно вздыхаю я.

— Все женихи должны пройти три испытания: на три дня пригласить жрицу, чтобы она могла познакомиться с жизнью их стай. Сводить жрицу на два свидания: по своим правилам и по её правилам. И третье — показать свою силу на арене. По истечении последнего испытания жрица выберет того, кто покорил её сердце или показался достойным спутником жизни. А до этого времени она под моей личной защитой. Любое покушение на её жизнь или свободу будет считаться вызовом мне.

Стою с приоткрытым ртом: что за сватовство в сжатые сроки? Он серьёзно думает, что я выберу кого-нибудь из этого зверинца? С ужасом оглядываюсь на голых мужчин и их мохнатых сородичей. О господи…

— Представители желающих участвовать в борьбе за жрицу стай, подойдите к скале.

Свэл и Златомир шагают сразу, за ними Тэмир и один из кудрявых юношей.

Остальные думают, что наводит на мысль: с этими испытаниями не всё просто. Оценивающе меня разглядывают.

Наконец у подножия скалы оказываются девять нагих мужчин.

Глядя на них, Лутгард брезгливо кривит губы. Наконец поднимает взор на лунного князя и заявляет:

— Это отвратительно! Стелиться перед человеческой девкой, даже если она десять раз лунная жрица, нельзя! Унижаться я не буду.

Он разворачивается и гордо шагает прочь. За ним срывается серый сектор волков. Никто не оглядывается. А за ними тянутся ещё четыре стаи вместе с обратившимися в зверей вожаками. Пять секторов отступают на несколько шагов, но не уходят.

И я… сердце щемит от благодарности: наверняка князь знал, что его решение вызовет протест, но позволил мне выбрать мужа. Пусть скоропалительно, странно, но…

Или у него какие-то скрытые цели?

— Условие и время состязаний сообщу через три дня на общем сходе, — уже не так страшно громыхает голос князя. — Дитя Сумеречного мира, иди ко мне.

От кромки скалы через головы оборотней к моим ногам протягивается серебристый луч света, складывается в полупрозрачные ступени. Это так похоже на сказку, сон… не хватает только прекрасного платья. И хотя тут явно привыкли ходить нагишом, мне вдруг ужасно стыдно за измазавшуюся в лесу простыню и растрёпанные волосы.

Выдохнув, ступаю босой ногой на волшебную лестницу из лунного света. Она неожиданно тёплая. Идти по ней легко. Я поднимаюсь к сияющему трону, и внутри всё трепещет, дыхание перехватывает. Там, вблизи, я, наверное, смогу разглядеть лунного князя. Куда он меня поведёт? Что будет делать?

Мне страшно, но с каждым шагом нарастает странный восторг, предвкушение…

С последней ступени я встаю на тёплую чёрную скалу. Трон сияет. С него поднимается высокий мужчина и протягивает мне светящуюся руку:

— Идём.

Зачарованно касаюсь тёплых пальцев. Они мягкие до нежности, но плотно обхватывают мою ладонь и тянут сквозь свет.

Скала от трона она уходит вниз, образуя котловину. Из полукруглого дна выпирают белые полупрозрачные стены дворца с колоннами и статуями волков. Красиво, но холодно, точно лунный пейзаж, и только сама висящая над мрачным белым дворцом луна напоминает о том, что мы не на спутнике Земли, а где-то в другом месте.

Лунный князь ведёт меня в свой дом, и с каждым шагом от трона сияние его кожи затухает. С удивлением обнаруживаю, что князь, в отличие от своих подданных, одет, хоть и в простую белую тунику. И волосы у него не серебристые какие-нибудь или белые, а каштановые чуть вьющиеся, немного ниже ушей. Продуманно небрежная бородка и усики. Красивые дважды изламывающиеся брови, тёмные глаза с густыми ресницами. Да и черты лица у него вовсе не жёсткие, как можно ожидать по громоподобному голосу, а… даже не знаю, как назвать: благородно умные. На животное он не похож, скорее уж на дрессировщика.

И тут до меня доходит, что он уже совсем не светится, и мы не идём, а стоим в огромном пустом зале без потолка. Я смотрю на князя снизу вверх, и заглядывающая в квадрат отсутствующей крыши луна будто венчает его сияющей короной. Лунный князь по-прежнему сжимает мою руку, от его тёплых пальцев по коже пробегают мурашки.

Оглядев пустынный зал, лунный князь произносит низким грудным голосом:

— Здесь тебе будет неуютно.

Взмахивает рукой, и нас окутывает туман.

— Идём, — он шагает вперёд, увлекая меня за собой.

Молочная белизна тумана спадает с нас, и мы оказываемся в… просторной гостиной. Самой обыкновенной хорошо обставленной современной гостиной с плазменной панелью метра два на фоне окна во всю стену, а за ним — сад, залитый солнечным светом.

Впрочем, насчёт обыкновенности погорячилась: кажется, здесь поработал дизайнер, очень уж здорово сочетаются кирпичные стены с тёмным деревянным полом и бело-красной кожаной мебелью.

— А… э… — во все глаза смотрю на лунного князя.

— Вне официальной обстановки можешь называть меня Ариан, — слегка кивает он. — Извини, что приходится экстремально тебя сватать, но на это есть веские причины. Впрочем, для начала стоит избавиться от этого. — Он ласково касается моего искусанного плеча. — Я сейчас принесу обезболивающее и приступим…

От его вежливости и мягкости хочется разрыдаться: наконец кто-то нормальный. Но как он со своими наглыми подопечными управляется? Или это он так мягок со мной, потому что я женщина Сумеречного мира? Или от меня что-то нужно?

От лунного князя вдруг доносится тихое жужжание, в котором я не сразу опознаю вибровызов.

— Присаживайся, — лунный князь подводит меня к огромному дивану, на ходу вытаскивая из-под белой туники белоснежный надрывающийся смартфон. — Сейчас подойду.

После того, как оборотни приехали за мной на машинах, не следовало слишком удивляться использованию гаджетов, но… лунный князь казался таким неземным. Зато теперь понятно, откуда современные словечки и понятия в его речи. Интересно только, к чему он под туникой телефон цеплял.

Оставив меня на диване, лунный князь — Ариан — выходит через тёмную дверь. Последнее, что слышу, властное:

— Алло.

А я так и сижу с приоткрытым ртом. Моргаю растерянно.

Так.

Я же в своём мире, может, сбежать?

Но боль в плече быстро отрезвляет: похоже, лунный князь единственный, кто может остановить череду кусаний.

Сцепив дрожащие пальцы, смотрю на тихий сад с фруктовыми деревьями и ухоженными газонами. Чуть поодаль в тени, кажется, белеет беседка. А ещё дальше вроде просматривается высокая стена. Похоже, Ариан и в земном мире отлично устроился.

Прихожу в себя от тёплого, выбивающего мурашки прикосновения к локтю.

— Прости, что беспокою, — голос у Ариана будто слегка вибрирует от переполняющей его силы. — Но с метками следует разобраться как можно скорее.

— Их можно убрать? — запрокинув голову, обмираю от взгляда выразительных глаз. В молочном шоколаде радужек слегка пульсируют зрачки.

— Да, — произносит Ариан.

Простой звук, а меня окатывает теплом и щемящим волнением. Тёмные глаза завораживают, окружающее растворяется. Он словно в душу заглядывает…

Ариан медленно опускается рядом, поворачивает меня боком, так что оказывается за моей спиной. Зрительная связь разорвана, и должно стать легче, но его горячее дыхание обжигает кожу. Пальцы скользят по волосам, свивая их в жгут, перекидывая на здоровое плечо. Хочется мурлыкать.

ПШИК! Предплечье обжигает короткой болью. Опустив взгляд, успеваю заметить медицинский пистолет.

За болью прокатывается волна онемения. Но моё дыхание перехватывает не от него: рука князя скользит под грудью, притискивая к нему. И все мышцы тяжелеют, я не могу даже спросить, что он делает. Его пальцы проходятся по лопатке, очерчивая зону укусов — о господи, как он чувственно касается, просто до дрожи.

Его дыхание скользит по воспалённой коже вокруг укусов. Следом за дыханием раненой полти касается влажный язык. Больно, но странно отдалённо. Жгуче и холодно.

Плотно прижавшись губами, Ариан высасывает из моего плеча кровь. Ощущение больно-щекотно-мерзкое. Сплюнув в неожиданно оказавшуюся рядом на диване фарфоровую мисочку, Ариан снова приникает к моим ранам, охватывает воспалённую кожу губами и всасывает.

Вскрикнув, изгибаюсь. Ариан крепче прижимает к себе, и я чувствую жар его кожи, стальную силу мышц. Он тянет из моей плоти отравленную кровь, что-то страшно чужое, что пыталось меня захватить и поработить. Мне больно, но и сладко чувствовать освобождение. Острые зубы касаются ран, гибкий язык раскрывает их, открывая путь крови. Мне больно, больно, но я закусываю губу, я дышу, пытаясь не вырываться, хотя рука Ариана держит так крепко, что и так не сбегу. Но одно дело — не суметь вырваться, а совсем другое терпеть, не поддаваясь слабости.

И я терплю, чтобы сохранить хоть капельку независимости, каплю контроля над телом и судьбой. Задыхаюсь от боли, но не спорю, пока Ариан с молчаливым упорством чистит раны.

Сплюнув, он бархатно рокочет мне на ухо:

— Молодец.

Меня трясёт. Горячая рука соскальзывает с живота, хотя я не против ещё побыть в этих жёстких объятиях. Дыхание Ариана становится горячее, тяжелее. Что-то происходит за моей спиной. Вздрагиваю от холодного влажного прикосновения — это волчий нос.

Ариан в зверином обличие нависает надо мной, шерсть щекочет между лопаток. Шершавый язык трёт кожу, накрывает раны. Я рефлекторно выгибаюсь, но тут же ловлю себя на том, что боли почти нет. Язык точно наждачкой проходится по припухлостям вокруг ран. Всхлипываю больше от волнения. А он продолжает лизать места укусов.

Белоснежная узкая морда с чёрным носом и алым лепестком языка опускается чуть ниже ключицы. Угольно-чёрный глаз совсем близко. Белка нет, и я не могу понять, косится Ариан на меня или смотрит вперёд. Эта беспросветная темнота страшнее сияющих глаз других оборотней.

Морда сплющивается, молниеносно превращаясь в лицо.

— Дыши, — рокочет Ариан.

И я осознаю, что лёгкие уже жжёт от нехватки кислорода. Судорожно вдыхаю. Даже сквозь несколько слоёв простыни чувствую жар Ариана, и это… будоражит. Кажется, такое называют животным магнетизмом.

— А дальше что? — цепенея от волнения, сипло шепчу я, и его дыхание согревает мою шею.


Глава 5

— Дальше… — Ариан выдыхает мне в плечо и отстраняется. — Думаю, ты захочешь принять ванну. Я приготовлю обед и во время еды отвечу на вопросы. Наверняка у тебя хватает вопросов о сложившейся ситуации и Лунном мире.

Сам лунный князь будет готовить обед? Полуобернувшись, поднимаю на него ошарашенный взгляд.

— Что-нибудь не так? — Ариан склоняет голову набок, точно любопытствующий пёс.

— Вы… ты готовишь?

— Иногда. У моей домработницы заболела сестра, я отпустил её на несколько дней и остался один на хозяйстве.

Слов нет, открываю и приоткрываю рот, хотя… Бросаю взгляд на просторную гостиную, сад — наверняка за всем этим князь ухаживает не сам. Кошусь на его руки: аккуратные чистые ногти, кажется, даже отполированные. Падающий сбоку свет очерчивает под туникой мускулистое тело… стиснув камешек, поспешно перевожу взгляд на лицо Ариана.

— Телефон, телевизор, современный дом, домработница, — перечисляю я, — всё это странно сочетается с… оборотнем. Что ещё удивительного ждёт меня впереди?

— Я закончил МГУ и Гарвард.

— А… — моргаю. Теперь понятно, почему он такой культурный, но… — Зачем?

— Воровать продовольствие и медикаменты со складов становится всё проблематичнее, проще покупать, а для этого нужны деньги. И безопаснее всего их зарабатывать, а для этого нужно хорошо понимать реалии Сумеречного мира.

Осмысливаю. Осмысливаю… как-то не очень получается. Может потому, что усталость берёт своё.

— Но почему вы тогда не живёте здесь? — Взмахиваю в сторону окна. — Разве переселиться не проще?

— Наша звериная сущность принадлежит Лунному миру, поэтому там нам… комфортнее.

Представляю весь этот зверинец, нагишом расхаживающим по городу… их бы быстро завернули. А в волчьей форме и вовсе никуда зайти нельзя, ещё и на отлов животных можно нарваться.

— Пойдём, покажу комнату.

В животе у меня пронзительно урчит. Вот ведь… Опускаю взгляд на свои оцарапанные колени. В желудке снова урчит. К щекам приливает кровь.

— А пока в ванную будет набираться вода, — сообщает Ариан. — Я принесу кефир и булочку. Или предпочитаешь чай с бутербродом?

Вот даже не знаю, что более удивительно, что оборотень в МГУ и Гарварде учился или то, что князь оборотней меня откармливает. И кажется даже не на убой.

— Кефира с булочкой, — потерянно произношу я.

Чётко очерченные губы Ариана слегка растягиваются в улыбке. Я жду, что он улыбнётся шире и сверкнёт клыками, но улыбка угасает прежде, чем это происходит. Наверное, он приучился скрывать оскал.

* * *

Выходить к обеду приходится в махровом халате Ариана. Рукава подвёрнуты пять раз, так что возле запястий болтаются огромные валики ткани. Полы практически касаются паркета.

Разморённая, чистая до скрипа кожи, опьянённая запахами, спускаюсь по лестнице. Показывая огромную ванную комнату, Ариан велел потом идти в кухню, но не объяснил, где она находится. Ориентируюсь на аромат. Заодно внимательнее оглядываю двухэтажный особняк: слишком много тёмного. И почти везде дерево, камень. Настоящие шкуры медведей, оленей и овец на полах и мебели. Интересно, это добыча Ариана или он купил?

Вообще здесь очень стильно, много места, и в джакузи было здорово. Обстоятельства моей жизни таковы, что в подобном роскошном месте я оказаться просто не могла. Ну, разве что находясь в отпуске в пятизвёздочном отеле, на который копила бы пару лет, а потом жалела потраченных на блажь денег (а уж если бы родные о таких пустых тратах узнали — пилили бы ещё лет десять).

Если убрать необходимость навсегда проститься с солнцем — я в сказке. Смотрю на золотые прямоугольники света на полу. Я же люблю солнце, хотя прежде об этом не задумывалась…

Когда разглядывала страницу Мишиной жены в Фейсбуке, так хотела изменить жизнь, перекроить всё заново. Представляю себя в обществе тех диковатых товарищей… а мясо они сырым едят? А нет ли среди них извращенцев, предпочитающих супружеский долг в звериной форме исполнять? Ужас… просто ужас. Меня передёргивает. Лучше бы лила слёзы по этому козлу, чем переезжала в Лунный мир.

Запустив пальцы под халат, касаюсь следов укусов — воспаление спало, корочки отвалились от жара и влажности, оставив после себя едва ощутимые шероховатости.

Оборотни — это реальность. Моя нынешняя реальность.

Тряхнув головой, иду дальше.

Кухня тоже поражает размерами.

Но ещё больше поражает Ариан в серых джинсах и нежно-голубой рубашке с закатанными рукавами. Развернувшись от посудного шкафа, он окидывает меня пристальным взглядом, смотрит в лицо. А глаза у меня, наверное, до сих пор красные и припухшие от слёз… как неловко-то.

Из шкафа Ариан достаёт два бокала и ставит на длинный стол из чёрного стекла.

Немного вина мне сейчас не повредит.

Вздохнув, иду вперёд. Ариан будто колеблется, помочь мне со стулом или нет. Его ноздри трепещут. Похоже, он решает, что с него и так довольно любезности, остаётся на месте и вынимает из шкафа тарелки и вилки с ножами.

Усевшись на изящный стул, подтягиваю колени и обхватываю их руками. Утыкаюсь подбородком в махровую ложбинку.

Ариан молча раскладывает приборы. Себе он накрывает на противоположном торце, разделив нас почти двумя метрами тёмной блестящей поверхности. Беззвучно открывает расположенный на уровне груди духовой шкаф. Аромат мяса усиливается.

На несколько мгновений я словно выпадаю — не помню, как, но посередине стола появляется глиняная форма с запечёнными ломтями тёмного мяса. И я уже сижу нормально, касаясь пятками пола.

Снова будто короткий провал, и на моей тарелке блестят дольки помидоров и шмат мяса с шоколадного цвета корочкой. Значит, оборотни мясо готовят. По крайней мере, этот. А в бокалах — тёмное почти до черноты вино. Ариан напротив, и я не помню, как он туда садился. Совсем устала, ещё и джакузи это разморило, несмотря на державший в напряжении страх. Кажется, мне надо поспать.

И если повезёт, проснусь у себя в квартире, а всё это окажется лишь кошмаром.

Впрочем, Ариан не похож на кошмар, даже наоборот: он такой соблазнительно домашний сидит напротив, и его тёмные глаза гипнотизируют. Чувствую, как размыкаются мои плотно сомкнутые губы, а руки соскальзывают с колен.

— Приятного аппетита, — желает Ариан, и я теперь точно знаю, какой он — бархатный голос.

Сглатываю. Берусь за вилку с ножом.

Откладываю их и залпом выпиваю терпкое вино. Внутри разливается жар, ползёт по венам, отдаётся на языке многогранными оттенками вкуса, взвивается в голове восторженно-тревожным перезвоном, проникает в мышцы истомой.

Ариан смотрит. Просто смотрит, но мне от этого пронизывающего взгляда хочется вскочить. Или забраться под стол. Что-нибудь сделать.

Снова хватаюсь за вилку с ножом, резко спрашиваю:

— Как получилось, что я стала жрицей? Разве это не способность исключительно оборотней?

Он не мигает и не шевелится. Уже давно. Только трепещут ноздри. А я теряюсь в предположениях. Может, я полукровка?

Тревожно сжимается сердце. И пускается вскачь от звука его голоса:

— У тебя сущность волчицы.

— Что?

— У каждого живого существа, даже у человека, дух похож на животное или растение, редко — на стихию. Иногда это называют тотемным животным. Твоя сущность — волчья. Подавленная, выхолощенная воспитанием, но ещё достаточно живая, чтобы сила жрицы могла найти в тебе приют. Полагаю, в тот момент ты была эмоционально уязвима, поэтому не смогла защититься от постороннего влияния.

Да уж, эмоционально уязвима тогда я точно была. Нож дрожит в моей руке. Кладу его вместе с вилкой и закрываю лицо руками. Накатывают воспоминания о Михаиле, его предложение… не набивать себе цену. Губы дрожат, слёзы накатывают с удушьем. Всплеск чувств такой острый, что прогоняет сонливость.

— Эй, — шепчет оказавшийся рядом Ариан, дотрагивается до моего колена. — Всё хорошо.

— Не хорошо, — всхлипываю я.

Пытаюсь держаться. Ариан на корточках сидит рядом. Отводит мои руки от лица к коленям, соединяет ладони друг с другом. Мягкие пальцы пробегаются по моим ресницам, собирают слёзы.

— Ну, всё не так плохо, как кажется. — Ариан сжимает мои ладони. — В Лунном мире тоже бывает весело. Скоро ты познакомишься с жизнью стай и поймёшь, что там не страшно.

Не хочется плакать при нём. У меня наверняка уже страшно покраснел нос. Пытаюсь успокоиться, думать не о будущей супружеской жизни с полуживотным, а о… да о чём ещё можно думать? Сердце колотится быстро-быстро, вливая в тело нездоровую бодрость.

— Зачем я вам? Неужели отсутствие одной жрицы критично?

— Лунный мир это переживёт, а вот ты — нет. Тебя или возьмут в стаю, или убьют в надежде получить жрицу, к которой перейдёт твой дар.

— Но зачем стаям жрица?

— Для перехода между мирами, переноса ценностей, продуктов. — Ариан ласково гладит мои пальцы. — Чем больше в стае жриц, тем лучше земля стаи снабжается энергией, становится плодороднее, появляется больше растений, животных. Тем свободнее в передвижениях представители стаи, которые занимаются бизнесом в Сумеречном мире, особенно это важно для командировок в другие страны.

Не отпустят, точно не отпустят. Слёзы подступают. Не хочу верить, просто не хочу:

— Если я действительно настолько ценная, почему в смотринах участвуют не все стаи?

— Кого-то останавливает отсутствие свободных мужчин правящего рода, кого-то — традиции, не позволяющие прогибаться под женщин. Нежелание конкурировать с ценными союзниками, страх. — Ариан опять утирает мои слёзы. — Не удивлюсь, если пара стай после переговоров с конкурентами решит за вознаграждение отказаться от состязания.

У него такие нежные тёплые руки, он так мягко, но уверенно сжимает мои ладони, что хочется упасть в его объятия, спрятаться в них от всех бед. Но Ариан наверняка поймёт это превратно, а себя кандидатом в мужья он не выставлял.

Закусываю губу, чтобы не спросить, почему. Занят ли он? Такой видный мужчина не может быть свободным… или?

Держа меня за руки, Ариан не пытается скользнуть пальцами под скрученные манжеты халата, не смотрит на разъехавшиеся полы ни внизу, ни в области груди. Только в лицо.

А у его глаз удивительно тёплый и ровный цвет, зрачки так завораживающе пульсируют. И ноздри подрагивают, словно он принюхивается.

А я без нижнего белья. От этой мысли к щекам приливает кровь.

— Вещи мне полагаются? — шёпотом уточняю я. — Или как всем оборотням бегать?

— В Лунном мире бывает довольно прохладно без шерсти. — Ариан поднимается. — Пора есть и дальше обсуждать наши дела.

Киваю. Снова берусь за вилку и нож. Даже надрезаю мясо — оно очень мягкое.

— А как ты успел его настолько хорошо приготовить? — поднимаю взгляд на садящегося Ариана.

— Я уже замариновал мясо на обед, когда меня вызвали.

— Аа… — Осторожно снимаю губами кусочек горячего мяса с вилки.

Блаженство! Нежное. Пряности шикарно оттеняют вкус. Мясо точно не говядина и не свинина. Возможно, какая-нибудь дичь. Внезапная мысль бросает в дрожь:

— Надеюсь, это не человечина.

— Оленина.

Не могу понять, какие использованы специи, — очень тонкий аромат. Торопливо отрезаю кусочек. И ещё. И ещё. Просто тает во рту! Господи, да я такой вкуснотищи в жизни не ела, даже в дорогом ресторане, куда Михаил водил меня… правда, там я как истинная девочка больше по салатам, а тут…

Поднимаю счастливый взгляд на Ариана. Склонив голову набок, он неотрывно на меня смотрит. И уголок губ слегка приподнят вверх.

Я что, так смешно выгляжу? Провожу пальцами по губам, вдруг что-нибудь прилипло? Но нет, губы чистые. А Ариан знай смотрит. Сам даже кусочка не отрезал.

— Почему не ешь? — почему-то шёпотом спрашиваю я.

— Пока готовил, наелся.

Сырым мясом, что ли? Моё лицо искажается от отвращения. И Ариан улыбается, смеётся беззвучно и берётся за вилку с ножом:

— Я пошутил.

— Мм, — неопределённо тяну и снова берусь за еду: остановиться невозможно, хорошо, что я не на диете.

От нечеловеческого блаженства отвлекает только пристальное внимание Ариана. Смотрю в тарелку, но физически ощущаю, что Ариан меня разглядывает. И снова не ест. Ну зачем он портит аппетит? Боится, что объем его? Поглядываю на форму с мясом: ещё на пару человек хватит.

— Зачем столько приготовил? Ждал гостей? — Поднимаю голову и застываю под пристальным взглядом тёмных глаз.

— Двоюродный брат возвращается из Аргентины, собирались встретиться. Но у него шину прокололо на трассе, а потом появилась ты.

От взгляда Ариана дышать тяжело. Неуверенно произношу, чтобы сказать хоть что-нибудь:

— Двоюродный брат?

— Да. Лунные князья размножаются не почкованием.

— Понятно. — Невольно улыбаюсь. Вздыхаю. И спрашиваю напрямик: — Почему ты дал мне возможность выбрать мужа самой? Это ведь не только потому, что я человек?

— У меня нет ни малейшего желания губить твою жизнь только потому, что ты стала жрицей. Я бы дал возможность выбрать, даже если бы не собирался использовать ситуацию в своих целях. Просто было бы больше времени на принятие решения.

— Но почему? — Не удержавшись, тянусь к мясу. — К чему такое благородство?

Ариан поднимается с места. Вынимает из шкафчика бутылку вина и наполняет мой бокал.

— Потому что могу себе позволить быть благородным. — Ариан усаживается на место и продолжает смотреть. — Ты теперь моя подданная, я должен тебя защищать. И я не выполню своих обязательств, если ты, например, покончишь с собой из-за того, что не можешь смириться с навязанным мужем. Состязания за жрицу когда-то были нормой. Это привело к дисбалансу в развитии стай, и распределение стало более рациональным, но сами состязания не запрещены. К тому же весело понаблюдать за брачными плясками.

— А какой у тебя личный интерес в этом деле? Кроме веселья.


— Надеюсь поймать убийцу жрицы на живца.

— Что? — Приподнимаюсь. Тут же бессильно опускаюсь на стул. Князь больше не кажется таким уж любезным и добреньким, а в его глазах чудится злой блеск. И вообще смотрит так, будто съесть хочет. — Я буду приманкой?

— Предполагаю, что наглец, которому хватило смелости убить жрицу, не побоится и на тебя покуситься, пока ты гостишь у стай или на свиданиях.

— Не хочу становиться наживкой.

— Предпочитаешь стать жертвой? — Ариан взмахивает рукой. — Кто-то ради своих целей украл и убил оборотня, волчицу со священным даром. В стаях пропавших не было, а значит, на неё напали изгнанники, непринятые полукровки или люди. Без их трупов невозможно отследить заказчика. Мы не знаем, добился ли он своей цели. И саму цель не знаем. Возможно, тебя захотят убрать, когда все расслабятся. И может даже не этот убийца, а кто-нибудь другой, чтобы ускорить получение жрицы своей стаей, ты же человек, твоё убийство не такой страшный проступок, как убийство чистокровной одарённой волчицы.

Возмущение захлёстывает меня, и первое, что срывается с пересохших губ:

— Расисты.

— Есть немного, — едва уловимо морщится Ариан. — Для сохранения способности к обороту приходится бороться за чистоту крови идеологическими способами.

— И как в сохранение крови вписывается брак со мной? — Раздражённо вонзаю вилку в мясо и отрезаю кусок. Закидываю в рот. Жую. Смотрю на Ариана.

— Сила жрицы подавит твои человеческие гены.

Сглотнув мясо, отрезаю следующий кусок, напоминаю:

— Дети наследуют половину хромосом от матери. Это не обойти.

— Тамара, разве я на человека не похож? — Ариан смотрит серьёзно, и мне опять кусок в горло не лезет.

— Похож неотличимо, — шёпотом подтверждаю я.

— Твои дети от оборотней в человеческой ипостаси будут такими же красивыми, как ты, а звериную форму получат от отца. Через два поколения, если продолжат смешение с оборотнями, станут неотличимы от чистокровных.

— Я так понимаю, подобные смешения у вас были, раз знаете последствия.

— Раньше жриц свободнее выпускали в Сумеречный мир, иногда они гибли. Или их убивали. И сила находила пристанище в человеческих женщинах. Некоторые из них соблазнили нашедших их оборотней. Всё их потомство прекрасно оборачивается.

Во все глаза смотрю на Ариана, начиная осознавать, как же мне повезло, что скрещивание с людьми у них опробовано, а то бы убили меня и прикопали под кустиком.

— Охранять тебя буду лично, — произносит он своим бархатно-рокочущим голосом. — Постоянно.

Мурашки бегут от этого обещания по спине, переползают на живот. И мысли при этом приличностью не отличаются. Но на помощь приходит здравый смысл, и я уточняю:

— А если в меня выстрелят из снайперской винтовки?

— На всех открытых пространствах я буду начеку и в случае необходимости перекину пулю в Лунный мир.

— Но если ты такой сильный, пока ты рядом, никто не нападёт.

— Никто не будет знать, что я лунный князь. Представлюсь одним из лунных воинов.

— И что, никто тебя не узнает? — Оценивающе его оглядываю. — По запаху там или ещё как? Они твоего лица не видели?

— Не видели. У того, что я сверкаю, как новогодняя ёлка, есть и положительные стороны.

Нервно усмехаюсь, Ариан улыбается чуть более явно, продолжает неотрывно смотреть на меня и говорить:

— Проблему с запахом можно решить. Форму оборота я способен менять. И оборотни узнают меня по проявлению во мне лунного дара, а его я в состоянии скрыть так глубоко, чтобы показаться даже обычным человеком. Я буду защищать тебя двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

— А когда поймаешь убийцу… можно мне не выходить замуж так быстро?

— Два месяца на раздумья — разве этого мало?

— Если влюбляешься с первого взгляда, то вполне достаточно. — Вздыхаю. — А если надо выбрать из группы неприятных кандидатов того, кто будет меньше раздражать, то уложиться уже намного сложнее.

— Почему ты считаешь, что все они будут неприятны? — Ариан склоняет голову набок.

— Тебе за оборотней обидно?

— Я сам оборотень. И да, мне неприятно, когда к представителям моего народа относятся предвзято.

— Не ты ли рассказывал, что меня могут легко убить просто потому, что я человек? Это что, непредвзятое отношение?

Смотрим друг на друга, смотрим.

— Скажешь, что это другое? — тихо спрашиваю я. — Что такая предвзятость — суровая необходимость?

Чувственные губы Арина слегка изгибаются в улыбке:

— Ты сама всё прекрасно понимаешь. Умница.

Щёки вспыхивают, поясняю:

— Я съязвила.

— Я тоже.

И улыбается ещё шире, в тёмных глазах — смешинки. Хочу сказать что-нибудь резкое, спорить, но этот его взгляд, выражение лица такие обезоруживающе милые, что, вздохнув, пронзаю мясо вилкой, на которой уже нанизан кусочек, и начинаю отрезать ещё один.

Ем. Голод уже не такой сильный, так что наслаждаюсь фантастическим вкусом с чувством, с толком, с расстановкой. Под пристальным взглядом Ариана.

— Если не начнёшь есть и пить, — глядя в тарелку, говорю я, — решу, что в еду и вино ты что-то подсыпал.

— Ничего не подсыпал. — Ариан медленно отодвигает от себя бокал. — Просто вино мне, пожалуй, лучше не пить. А мясо… скажем так: обработка твоих ран повлияла на аппетит.

Смотрю на отражение его бокала в тёмном зеркале стола. На красивые мужские пальцы, застывшие у изгиба вилки. На расстёгнутый ворот на пульсирующую на шее жилку. В глаза — тёмные, странные, завораживающие.

— Невкусная оказалась? — низким, грудным голосом уточняю я.

Вокруг его глаз разбегаются мимические морщинки, точно лучики солнца.

— Откуда такой пессимизм? — улыбка чувствуется даже в рокочущем голосе. — Почему не предположить, что ты слишком вкусная?

— Невкусной быть безопаснее. — Хватаюсь за холодную ножку своего бокала. Несколько терпких согревающих глотков уже не так кружат голову. — А то раздерут на много маленьких Томарочек и скушают.

— У оборотней много недостатков, но людей мы не едим. И свои вкусности от других защищаем до последней капли крови.

Смотрит. Как же он смотрит, даже колени дрожат. И такое беспокойство странное… приятное, но и страшное.

— Ладно, не буду мешать. — Ариан поднимается. — Когда поешь, поднимайся на второй этаж, мой кабинет за первой дверью слева. Решим твои проблемы с одеждой.

Киваю. Я сижу спиной к выходу, и Ариан идёт мимо меня — уверенный, по-звериному грациозный. И не спускающий с меня тёмного взгляда.

Оглядываюсь: он идёт, повернув голову, продолжая смотреть на меня. Утыкается плечом в косяк и выскальзывает в пронизанный солнцем коридор. Шагов не слышно.

Судорожно вдыхаю и поворачиваюсь к тарелке, а в памяти очень-очень ярко — как Ариан уходит, будто не в силах отвести взгляд. Странно это как-то. Может, насчёт вкусности меня он и не приврал? Не по себе как-то. Даже аппетит пропал. И с одеждой вопрос хочется решить быстрее. Но идти за Арианом прямо сейчас, когда он такой… непонятный, страшно.

* * *

Если лунный князь за мной и посуду вымоет — это будет совсем перебор и обрушение моего мозга, поэтому, убедившись, что есть больше не хочу, прибираюсь и завариваю зелёный чай с неизвестно чем (на металлической коробке только иероглифы). Правильно: и в кухне порядок, и у Ариана больше времени, чтобы прийти в себя после моего лечения.

После некоторого размышления выставляю из посудного шкафа вторую тонкую фарфоровую чашечку, расписанную изящными цветами с золотыми проблесками.

И поднос тут есть — серебряный, с узором, напоминающим завитки мороза на стекле.

Когда наливаю из пузатого чайника почти прозрачную жидкость в чашечки, руки начинают подрагивать. Странное дело: среди голых оборотней в Лунном мире я была смелее. Возможно, тогда обстановка была настолько фантастическая, что подавила страх и пробудила звериные инстинкты, а здесь среди современной техники я снова стала обычной немного трусоватой девушкой.

Или дело в лунном князе Ариане? Что-то в нём пугает. Но и привлекает тоже.

— Животный магнетизм, — шепчу я, ставлю чашечки на поднос и, глядя на своё изрезанное узором отражение, поворачиваюсь.

Успеваю заметить метнувшуюся по полу у лестницы тень.

Или не успеваю — может, это просто игра света.

В доме тихо, ни скрипа, ни шороха.

— Так и до галлюцинаций недалеко, — качнув головой, направляюсь в кабинет.

Поднявшись на второй этаж, застываю перед первой левой дверью.

Она приоткрыта.

За ней свет и тихое шуршание. И Ариан. Может, дар лунной жрицы помогает ощутить его, но я действительно вдруг остро понимаю, что он там, в семи шагах от двери, перед которой застыла я. Сипло интересуюсь:

— Можно войти?

— Да, конечно.

Толкаю дверь. Ожидаемо роскошный кабинет. Много книг, кожаный диван, журнальный столик из чёрного стекла. Огромный стол, моноблок. И Ариан, сидящий в высоком кресле и уставившийся в экран.

С подносом подхожу к столу. Ожидала, что он будет антикварным, но он выглядит очень современно, как и все вещи на нём.

Ариан смотрит на экран, а зрачки пульсируют.

Молча выставляю ему чашку чая.

Ариан, не глядя, придвигает мне белый планшет:

— Я зарегистрировал аккаунт в интернет-магазине, выбирай всю необходимую одежду, завтра с утра она уже будет здесь. О деньгах не думай, считай это подарком за присоединение к Лунному миру.

— Или платой за свободу. — Опускаю поднос на край стола.

Жду, что Ариан что-нибудь скажет. Но он очень упрямо смотрит на монитор.

Ладно, бог с тобой, золотая рыбка, раз уж ты не можешь вернуть меня к разбитому корыту, а можешь только дворянкой лунной сделать.

Беру планшет, чашку и с гордо поднятой головой направляюсь к двери. Начинаю её закрывать.

— Спасибо за чай, — бросает вдогонку Ариан своим выбивающим мурашки голосом.

— Спасибо за вкусный обед.

Дверь с тихим щелчком входит в проём.

Стою, прислушиваясь.

— Тамара, какие-нибудь вопросы? — доносится из кабинета.

Вопросов у меня, наверное, много, но сейчас в голове удивительная пустота. Пойду, полечу нервы опустошением кошелька своей золотой рыбки. Или правильнее называть его лунной рыбкой? Лунным рыбом?

— Нет, ничего, — фыркаю я и ухожу в ещё перед купанием выделенную мне громадную спальню в багряных тонах.

Надо признать, что обстановка в доме выдержанная: вроде и видно, что всё дорого, но без выпячивания, с долей продуманной небрежности. Разве только шёлковые обои — это слегка чересчур. Ну и может ещё узоры из сусального золота на кровати и комоде с тумбочками из тёмного дерева выглядят претенциозно. Впрочем, я придираюсь: обидно, что мне даже в однокомнатной квартире ремонт такого уровня не потянуть.

С удовольствием прохожу по шерстяному ковру с длинным ворсом, укладываюсь на шёлковое покрывало кровати. Поставив чашку на прикроватную тумбочку со стильной изогнутой лампой, подтягиваю под грудь несколько подушек и запускаю планшет.

Пароля нет, открыта страница с подразделами на платья и сарафаны, брюки, блузки, пуловеры там всякие, нижнее бельё, обувь и аксессуары для женщин. Лунный рыб щедрый, а мне везёт: помню свои параметры, иначе пришлось бы бегать в поисках сантиметровой ленты.

Чувства меня мучают самые что ни на есть противоречивые: вроде и хочется лунного рыба в расходы вогнать, а вроде и жалко — приличный же. Зеваю. Добрый. Кусать не бросается опять же…

Снова зеваю, чуть челюсть не выворачиваю. И глаза слипаются, а в животе так тепло и сыто, и кровь, кажется, оттекает туда от измученного стрессами мозга.

Зевая, тыкаю в подраздел «Платья и сарафаны». Голова тяжёлая, но я борюсь: мне надо-то всего ничего, а потом заберу одежду из квартиры… Отчаянно сражаюсь с усталостью. Это несправедливо: неограниченный счёт есть, а сил его основательно опустошить — нет… Зеваю. Прикрыв глаза, потираю переносицу. Нет, я должна справиться. Вот сейчас с закрытыми глазами посчитаю до десяти и займусь разорением лунного рыба. Раз, два, три, четыре…

* * *

Скользящее прикосновение горячих ладоней к лодыжкам… Распахиваю глаза: я лежу на кровати, Ариан нависает надо мной, лунный свет окатывает его тёмные волосы и широкие плечи, мерцает бликами в глазах. Взгляд Ариана такой пронзительный, что я просто не нахожу слов, чтобы его прогнать. Тёплое дыхание касается моих губ. Сильное тело накрывает меня — горячее, тяжёлое. Настойчивый поцелуй обжигает, вмиг распаляет до дрожи. Дышать нечем. Обхватив Ариана за плечи, выгибаюсь, стон рвётся из меня, точно пламя, охватившее низ живота, ноги, которыми так хочется охватить мускулистые бёдра…

Стон рвётся из объятой пламенем груди, и это пламя только сильнее, когда я выгибаюсь, вжимаясь в целующего меня Ариана. Его язык проскальзывает по моим губам, но острее жар его тела, его упирающейся в меня плоти. И я выдыхаю в его рот. Ариан суёт колено между моих ног, наконец позволяя обхватить себя. Острое удовольствие пронзает меня вместе с ним, судорожно вдыхаю…

И открываю глаза. Я одна в горячих объятиях махрового халата, в темноте. Задыхаюсь от возбуждения, пальцы судорожно тискают шёлковое покрывало.

Задыхаюсь от желания.

Чувствую взгляд, слышу чужое дыхание сквозь перестук заполошного сердца.

Цепенея от ужаса, скашиваю взгляд: в углу, в темноте, кто-то стоит. Его глаза хищно вспыхивают зелёными фосфоресцирующими пятнами, точно глаза волка.


Глава 6

Глаза мерцают на уровне человеческого роста. Меня окатывает страхом. Между портьерами проникает немного света, но темнота в том углу слишком густая, чтобы разглядеть лицо.

Нащупываю выключатель лампы. Щелчок — и комнату озаряет жёлтый свет. Ариан резко прикрывает глаза рукой:

— Выключи, — раскатисто звучит его голос.

ЩЁЛК! Мы снова в темноте. Лишь теперь осознаю, что исполнила его приказ, не задумываясь. Сглотнув, уточняю:

— Что ты здесь делаешь?

— В этом доме никогда не было девушки. И я только сейчас понял, что у меня давно не было женщины. Твой запах… он пропитал здесь всё, и он такой… умопомрачительный. — (Невольно стягиваю халат Ариана на груди). — Такой соблазнительный, особенно сейчас. — Ариан несколько мгновений молчит, а я краснею, понимая, что мой запах сейчас особенно соблазнительный из-за сна с ним в главной роли. Голос Ариана становится ниже, чувственнее. — Хочу тебя. Сильно. Возможно, моё предложение… неприемлемо, но как ты относишься к близости без обязательств? Ты бы помогла мне снять напряжение, а я тебе. Тебе ведь это тоже нужно, судя по запаху.

Всё же кобель он и есть кобель. Мужик. Даже если князь с Гарвардским образованием.

— Нет. — Натягивая покрывало, передвигаюсь к краю постели. Я так поражена, что даже возмутиться не могу — слов нет.

— Не бойся. Я в состоянии сдержаться, — у голоса Ариана странные модуляции. Не напряжение, а какое-то разочарование или усталость. — С самоконтролем у меня всё в порядке.

— Поэтому ты стоишь здесь в темноте, пялишься на меня и делаешь идиотские предложения? — Знаю, лучше не идти на конфликт, говорить спокойно, но…

— Иначе я бы не предлагал, а действовал.

Он неправдоподобно быстро оказывается возле двери. Жду, что хлопнет ею, но нет, Ариан лишь закрывает её с холодным щелчком проворачивающегося язычка ручки.

Выдыхаю. И тело окатывает теплом оставшегося после сна возбуждения, потеснившего мимолётный страх. Расслабленно разваливаюсь на кровати.

Пронесло.

Или нет? Ещё жарко после сна, сладко. И там, во сне, всё было так легко, просто и без условностей. Не похоже на меня: ни единой мысли, что мы только познакомились, и вообще… Нет, я, конечно, правильно отказалась, но Ариан… он дьявольски соблазнительный, ну вот совсем. Интересно, как так у мужчин легко получается близость с едва знакомыми людьми? Вроде на мужскую потенцию стресс влияет, как они умудряются не волноваться, залезая на едва знакомую женщину?

И почему у Ариана давно не было женщин? И почему не было в этом доме?

Это что, я — первая девушка в его жилище?!

Сажусь.

Сейчас я должна быть оскорблена до глубины души, чего же мне так лестно-то?

То есть, я, конечно, оскорблена предложением одноразовой близости, но в благодарность за условное спасение от табунов оборотней и, учитывая культурную разницу, готова злиться не слишком сильно. К тому же на фоне предложения Михаила это просто цветочки, а Михаил, в отличие от Ариана, прекрасно знал, как серьёзно я отношусь к отношениям.

Интересно, имеет смысл запирать дверь или нет? Понятно, что при желании Ариан её выбьет, да и мастер ключ у него наверняка есть. Но незапертая дверь может быть истолкована как приглашение.

Со вздохом поднимаюсь. Через мягкий ковёр прохожу к двери. Тихий щелчок встроенного в ручку замка звучит неожиданно громко.

Там, внизу, что-то грохочет. Может даже разбивается. И сердце дёргается, колотится в горле. Прислушиваюсь, но слышу только это тревожное бум-бум. Бум-бум.

Вроде внизу тихо. Надеюсь, князь там гремел от переизбытка чувств, а не потому, что на него напали.

Ко мне возвращается страх, и внутри всё сжимается.

Сквозь узкую щель между портьерами врывается луч света, проскальзывает по шёлковым обоям, задевает край ковра.

Моё окно выходит на подъездную дорожку, и это наверняка фары. Подскакиваю к окну: в открытые ворота въезжает чёрный джип с тонированными стёклами. Садовые светильники ярко отражаются на полированной поверхности.

На серый асфальт дорожки выскакивает белоснежный волчище. В три прыжка оказывается возле машины, приземляется на капот и, кажется, сминает его своим весом. Застывает оскалившийся, взъерошенный. И, честно говоря, в сравнении с огромной машиной белоснежный зверюга маленьким не кажется, даже наоборот.

Дыхание перехватывает: неужели это нападение?

Волчище ударяется лапами о лобовое стекло. Шерсть на загривке дыбиться сильнее.

Провернув ручку на раме, приоткрываю окно. Пятислойная изоляция нарушена, и в комнату врывается рёв мотора, но рык зверя легко его перекрывает.

На водительской двери опускается стекло.

— Ариан, ты рехнулся? — голос мощный, властный. — Я машину только купил!

Рык усиливается, Ариан вновь ударяет лапами по лобовому стеклу. Кажется, там ползут трещины. По белой шкуре проносится волна, и вместо зверя на капоте оказывается голый Ариан. Что-то тихо рокочет. И снова обращается в громадного волка.

Спрыгнув на землю, он застывает в позе готовности к нападению. Шерсть на загривке так и стоит дыбом.

Стекло на водительской двери плавно поднимается вверх, и джип отползает задом к воротам, выкатывается на ночную дорогу.

Ворота смыкаются.

Новая машина, гость-мужчина… это двоюродный брат Ариана до нас доехал? Но почему его ночью с порога прогнали? Мясо ему оставили, вина тоже…

Что-то не нравится мне, что этот огромный зверюга мужчину в дом не пустил. То есть, конечно, это мог быть и не двоюродный брат, и Ариан мог люто обидеться на опоздание, но… Если у него какие-нибудь собственническо-звериные инстинкты взыграли, не опасно ли это для меня?

Ариан поворачивает оскаленную морду. Глаза его вспыхивают, но не зеленоватым, а серебристо-белым, словно в зрачках вдруг восходят луны.

Смотрим друг на друга, и моё сердце пускается вскачь, дыхание учащается. Халат Ариана кажется невыносимо тяжёлым, горячим, как объятия. Страшно и хорошо. И пальцы дрожат. Облизываю пересохшие губы. Любуюсь. Потому что даже если не любить собак и волков, стоящий внизу зверь бесспорно прекрасен: лоснящаяся шкура, мощные лапы и грудь, красивая узкая морда. И вся фигура выражает собой несокрушимую мощь и уверенность.

И этот зверь смотрит на меня.

Он полностью разворачивается и уверенной поступью направляется в дом.

Ой, надеюсь, Ариан не истолковал мой пристальный взгляд как приглашение…

Восхищение восхищением, но что-то мне страшно. Подбегаю к двери. Замок на ней так себе — на один удар лапой. Мебель выглядит слишком тяжёлой, чтобы я успела её к двери подтащить.

Приваливаюсь к двери сама. Сердце-то как стучит. И дышать тяжело. Ой-ой. И ноги подкашиваются. И руки всё ещё дрожат. И жарко мне и… томно? Нет, если прислушаться к телу, то можно подумать, что ситуация меня возбуждает. С какой стати? Не знаю, я как-то поспокойнее люблю, с долгим взаимным присматриванием. И чтобы мужчина начал возбуждать, мне нужно к нему привыкнуть — узнать его, понимать хотя бы немного. Привыкнуть к запахам и прикосновениям, позволить переходить черту за чертой всё дальше и дальше, а не так, как сейчас.

И исходя из этого, к мужчине-зверю я должна привыкать ещё дольше, чтобы не писаться от страха, когда он превращается в такое когтисто-зубастое, способное джип неловким движением лапы измять.

К двери я прижимаюсь крепко, поэтому ощущаю, что её что-то касается, надавливает… трётся о неё. И, кажется, даже слышу тихий утробный рык.

«Контролирует он себя, как же», — зажмуриваюсь.

Дверь снова выгибается от давления с той стороны. Тихо потрескивают косяки, дёргается ручка. Затем — странное шуршание. И поток воздуха, ударивший из-под двери, щекочет пятки. Кажется, волчища завалился под дверью.

Стою, не шевелясь, едва дыша. Сердцу пора переезжать в горло на ПМЖ.

Время тянется очень медленно, тревожно. Ариан не пытается прорваться, но отходить от двери страшно — так я хотя бы пойму, если он решит что-нибудь сделать.

— Тамара, ложись спать, — устало звучит его голос с той стороны.

Молчу. Долго молчу.

— Тамара, я знаю, что ты стоишь возле двери.

— Что это значит? — мой голос звучит неожиданно сильно.

— Я тебя охраняю, — какие-то мурлыкающие нотки. — Я же обещал. Семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки.

И правда обещал. Может, я себя просто накручиваю? Может, тому мужчине на джипе Ариан не доверял, вот и прогнал, а я напридумывала себе?

Только вот в моей комнате Ариан был и предложение переспать делал, и это точно был не сон.

— Честно только охраняешь? — скользя пальцами по тёплому гладкому дереву, уточняю я.

— Давай мы завтра поговорим?.. Ты только окно закрой. И спи спокойно, никто тебя не потревожит.

Вздыхаю. Легко постукиваю пальцами по двери:

— Поверю тебе на слово.

— Спокойного сна.

— И тебе, — делаю несколько шагов к постели. Представляю голого Ариана, свернувшегося калачиком под моей дверью, и нервно улыбаюсь. Возвращаюсь. — А ты там не замёрзнешь на полу?

— У меня густая шерсть.

Всё же оборотни — это нечто. Снова иду к кровати. И снова возвращаюсь:

— А ты её каким шампунем моешь, собачьим?

— Да, а что?

— Нет, ничего, — бормочу я и зажимаю рот, чтобы не засмеяться в голос.

Смех распирает изнутри. Наверное, истерический, наверняка неуместный, но сдержаться не могу. Валюсь на кровать и утыкаюсь в подушку. Представляю Ариана в зоомагазине, выбирающего себе шампунь для шелковистости шерсти. И капли от блох и клещей. А ещё косточки, чтобы зубы чистить. Мячики для игры, метательные диски… элитный сухой корм — похрустеть вечером перед телевизором… Я не просто смеюсь, я хохочу, пытаясь утопить звук в подушке.

— Тамара, ты в порядке? — кричит с той стороны Ариан.

— Да! — приподнявшись, кричу сквозь слёзы и давлюсь рвущимися из груди смешками. — А ты сухой… сухой собачий корм ешь?

Пауза. Может, он просто в шоке от вопроса, а не думает, соврать мне по этому поводу или нет, но я смеюсь, снова представляя, как он с деловым видом отбирает корм, принюхивается к развесным образцам, а может и пробует украдкой.

— Нет, а к чему эти вопросы?

— Думаю, что на двадцать третье февраля дарить буду! — широко улыбаясь, кричу я.

— До него далеко. И корм в любом случае лучше брать свежий.

Мышцы живота сводит от смеха, текут слёзы, и улыбка до ушей. Снова падаю в подушку, продолжая хохотать. И мне уже совсем не страшно. Мне как-то легко, и напряжение отступает, оставляя вместо себя истому, мягко поглощающую все мои мысли…

* * *

Сон подкрадывается незаметно. Он мутный, тяжёлый, полный ощущения тела, когда лежишь, понимая, что почти спишь, но не в силах пошевелиться. Он накатывает удушающими волнами, перемалывает меня, перекраивает. Он туманом сочится в плоть, наполняет сердце, заставляет видеть сквозь закрытые веки всё в красноватом пульсирующем в такт сердцу свете.

И в этом сне надо мной горит луна, а вокруг меня кружатся белые волки. Я лежу. И парю в пустоте. Меня окутывает халат Ариана. И я обнажена. В груди пульсирует белый комок света, наполняет кровь чем-то холодно-горячим, терпким. Волосы треплет ветер. Холодный влажный нос утыкается в ладонь. Мои пальцы становятся струнами, и с них срывается мелодия бытия. Дыхание обжигает шею, лицо. Бок мягким теплом окутывает шерсть, рядом пульсирует огромный шар света, и этот свет перекликается с моим сиянием. Шершавый язык скользит по моим глазам, по носу и скулам.

— Тамара, — шепчет Ариан.

К моему боку прижимается тёплая кожа. И снова шерсть. Влажный нос касается шеи, дыхание такое горячее, что ползут мурашки, свет в моей груди пульсирует быстрее, и свет рядом чаще выбрасывает в пространство вспышки всепроникающего сияния.

Серебряный свет ползёт по артериям, протискивается в капилляры, напитывает тело. И вместе с ним меня накрывает ощущение беспредельного счастья, восторга. Я парю в небесах, лечу навстречу луне, презирая пространство и время, сверкающим лучом рассекая облака… Но когда до луны остаётся совсем немного, что-то охватывает меня, поглощает в себе и швыряет на землю, в кровать, держит сильной рукой, и тьма спелёнывает меня, погружая в глубокий сон без сновидений и ощущений.

* * *

Смотрю на светлый потолок с лепниной. Лепнины я вчера не заметила ни когда Ариан показывал мне комнату и провожал к ванной, ни позже.

Лежу странно: вытянутая посередине кровати, с руками на животе, словно покойница.

Размыкаю занемевшие пальцы, раскидываю руки. И может мне кажется, но здесь тревожно и приятно пахнет животным. Скашиваю взгляд: покрывало сбито и промято, будто рядом спал огромный волчища.

Ну или не спал, а только лежал.

Закрываю глаза, и на веках вспыхивает луна. Всего на миг — ослепительно, прожигая разум.

И потухает.

Открываю глаза: всё как обычно, даже тёмных пятен, как бывает от резкого света, нет.

Луна… Странный сон. Готова поспорить, что он связан с даром лунной жрицы. Наверное, во мне обживается эта странная сила для перемещения между мирами. Заполняет меня всю, устраивается удобнее, ведь поселяется она во мне до самой моей смерти.

Я теперь вроде как супергероиня.

Стиснув кулак, вскидываю его вверх:

— Ёхоу!

Ну да, глупо, но кто же в детстве не мечтал о суперспособностях? Правда, я бы предпочла умение летать, ну или дар предугадывать выигрышные числа. Нечеловеческую силу на худой конец.

В общем, если я о чём точно не мечтала, так это о способности перемещаться между мирами.

Подхожу к окну и сдвигаю портьеру, пуская в комнату солнечный свет. Окно закрыто, хотя я его вчера не запирала, так что Ариан точно заходил. Но ни злости, ни обиды нет — я даже рада, что он был рядом, пока я болталась в том странном сне. Может, без него со мной случилась бы какая беда или я проспала бы двое суток, как на выходных в моём доме.

А ворота-то приоткрыты. Я прижимаюсь к холодному стеклу, пытаясь разглядеть, что там, за узкой щелью… Сквозь неё проскальзывает Ариан в человеческом виде. Слегка лохматый, в просторном светлом балахоне и с каким-то пакетом в руке. Он подходит к столбу, нажимает, и ворота закрываются.

Сделав несколько шагов к дому, Ариан поднимает на меня взгляд и застывает. И я тоже почти не дышу, внутри всё переворачивается…

Судорожно вздохнув, отскакиваю за портьеру, приваливаюсь спиной к стене. Сердце безумствует так, что даже пальцы дрожат. Дыхание срывается, в махровом халате становится жарко. И даже прохлада стены не остужает этого жара.

Точно загнанный в угол зверёк стою и не могу пошевелиться.

Дверь открывается слишком резко. Ариан пронзает меня тёмным взглядом. Ноздри трепещут, в позе что-то напряжённо хищное. И у меня как-то подозрительно слабеют колени.

Ариан надвигается бесшумно. Падающий в окно свет очерчивает под балахоном его обнажённое тело.

Вот он уже совсем рядом. Нависает надо мной.

— Тамара… — низкий, рокочущий, окутывающий бархатом и обжигающий нестерпимым жаром голос Ариана разрезает барабанную дробь моего взбесившегося сердца. — Помойся, пожалуйста.

Он мне казался тактичным, да?

— От тебя так соблазнительно пахнет. — Ариан протягивает руку, явно намереваясь коснуться лица, но в последний момент упирается ладонью над моим плечом. Сглатывает. Дышит в лоб. — Даже от кожи, от волос, а нам сейчас ехать в машине.

Наклоняется ниже. Пакет хрустит под его судорожно сжавшимися пальцами. Чувствую себя маленькой, слабой, уязвимой. И жар кожи Ариана сквозь непростительно тонкую ткань его балахона. Да какой уж тут такт…

— Помыться — это отличная идея, — шепчу я, а по коже ползут мурашки. — Просто отличная, я прямо сейчас и пойду, да?

Только Ариан не отступает, чтобы пропустить меня в ванную. Так и нависает надо мной, и запах у него тоже приятный.

— Ты бы тоже помылся… — Невольно опускаю взгляд и, хотя открывшееся зрелище должно положительно впечатлять, сильнее вдавливаюсь в стену. — Холодной водой.

— Обязательно, — Ариан почти касается губами моего лба, хрустит пакетом. — Я тебе платье принёс. И туфли.

Мне срочно надо вымыться.

— В общем, в ванную, пожалуйста, — подтверждает мои мысли Ариан, отступает, разворачивается, взметнув подол балахона, и быстро выходит из комнаты.

Вместе с платьем и туфлями.

Но не окликаю. Выдохнув, мчусь в ванную комнату: я даже освежителем для туалета готова обрызгаться. Чего не сделаешь ради собственной безопасности!

* * *

Выданные вчера Арианом моющие средства достаточно ароматные сами по себе. Моюсь тщательно, до покраснения кожи. И волосы пять раз. И источник волнующего запаха раз двадцать.

Вытираясь, кошусь на баллончик с освежителем под навесным унитазом. Но прежде, чем дохожу до крайности, живот урчит, и ощущение зверского голода заставляет быстренько подсушить волосы феном и выскочить из громадной ванной в спальню.

А там на кровати разложено платье.

Ну что могу сказать: оно идеально подошло бы для посещения церкви. И на крестный ход можно смело надевать. И маме бы понравилось.

Тёмное, почти чёрное, с высоким воротником-стойкой, длинными рукавами и подолом в пол. Хорошо ещё, под чадрой не пытается меня спрятать. А вот туфли, — вернее, босоножки, — легкомысленные ремешочки. На высоком каблуке.

«Чтобы не убежала», — почему-то думаю я.

Подхожу к постели и осторожно касаюсь платья. Ткань очень нежная. И надо сказать, несмотря на крайне целомудренный крой, платье выглядит дорого: все швы ровные, никаких ниточек или складочек в неположенных местах.

А ещё оно пахнет ароматическими маслами, какой-то необычной свежей композицией.

В животе опять урчит, прерывая поток размышлений. Сбрасываю полотенце… Оглядываюсь: нижнего белья нигде нет. Приподнимаю платье: пусто.

Вздохнув, надеваю «монашескую рясу». И я почти не преувеличиваю: для монашеского облика не хватает только платочка на голове. Не удивлюсь, если платье привезли из какого-нибудь близлежащего монастыря. Вот только откуда у оборотня подобные связи?

«Уф, хватит преувеличивать: платье как платье!» — высвобождая волосы из-под воротника, одёргиваю себя, а то уже мысли лезут, что собачьим шампунем Ариана монашки моют. Подтянув язычок молнии от копчика до лопаток, закидываю руку через плечо и одним движением застёгиваю молнию до самого основания черепа.

Упакована. Трусов только не хватает.

Желудок опять скручивается с жалобным стоном.

Затягивая ремешки босоножек, осознаю странный факт: они мне точно по размеру. Как и платье. У Ариана глаз-алмаз или он меня ночью обмерил?

Лучше пусть у него будет идеальный глазомер.

Под завывания желудка и потрескивания статического электричества приглаживаю волосы расчёской с мелкими частыми зубчиками — ужасно неудобной. Эта процедура заставляет с тоской вспоминать свой туалетный столик и новую расчёску с антистатическим эффектом. И прочие милые сердцу удобные мелочи.

И трусы. Без нижнего белья непривычно, странно, неловко. Поэтому, спустившись в кухню и увидев намазывающего бутерброды Ариана, я пожираю взглядом размазанное по хлебу жёлтое масло, сглатываю слюну и уточняю:

— А где трусы?

Ой, я хотела как-нибудь более завуалировано спросить. А как ароматно пахнет хлебом! И даже маслом. Ариан смотрит странно. Задумчиво. Опускает взгляд на мои бёдра, и ноздри подрагивают. Снова заглядывает в глаза:

— Не подумал. У меня только мужские.

Представляю себя в семейниках, как в юбочке. Хмыкаю.

— У них очень нежная ткань. Мне их из Италии прислали.

Взгляд прилипает к овалам хлебных ломтей под слоями масла. Рот полон слюны, и получается невнятно:

— От того, что они из Италии, они становятся менее мужскими? — отвожу глаз от хлебно-масляного соблазна.

— Нет, конечно, — улыбается Ариан, и в его глазах опять появляются тёплые искорки. Он откусывает бутерброд и кивает на стол.

Я так голодна, что откладываю все претензии и вопросы до счастливого мига насыщения.

* * *

Три освежителя воздуха качаются на зеркале заднего вида. Туда-сюда, туда-сюда. Яркие и пахучие. Подвешенные ради поездки со мной.

Я опять в лёгком недоумении: то ли оскорбляться тем, что меня считают вонючей, то ли восхититься собственными феромонами, так покорившими одного конкретно взятого оборотня.

Скашиваю взгляд сначала на руки, с силой сжимающие руль.

Потом на сосредоточенное лицо, на сдвинутые к переносице брови.

Хотя сейчас день, эта поездка живо напоминает ночь с Михаилом. Только здесь колдобин на дороге больше. Хорошая подвеска и уютное кожаное сидение джипа смягчают толчки, но они чувствуются. И освежители воздуха качаются туда-сюда, туда-сюда, удушая ванильным, кофейным и хвойным ароматом, недостаточно резво уносящимся в открытые задние окна.

— Мне снился странный сон, — начинаю я спустя почти час молчания.

— Это были видения: проекции воображения и образы прошлого, возникающие при перестройке организма.

— А то, что ты меня облизывал, — это образы прошлого или игра воображения?

Уголок его губ дёргается в полуулыбке:

— Я действительно был рядом, чтобы следить, как всё проходит, и в случае необходимости притормозить процесс. Принятие дара… — Он объезжает громадную выбоину в пласте асфальта. — Это своего рода смерть. Перерождение организма для другой жизни.

— Я превращаюсь в зомби?

— Нет.

— Хорошо, — киваю и прикусываю губу, чтобы не улыбнуться в ответ на недоуменный взгляд Ариана.

— Да, это хорошо… Из-за разницы метаболизмов тебе лучше изменяться помедленнее. Замедлить процесс я могу только при физическом контакте. — Выражение его лица странно меняется, и у меня возникает подозрение, что думает он о том самом физическом контакте, во избежание которого я сегодня отмывалась, а в машине повешены освежители.

— Надеюсь, держать себя в лапах тебе было не слишком сложно.

— В лапах проще, — улыбается Ариан. — К тому же контроль над твоим даром отнимает почти всё внимание.

— Угу, — киваю.

Освежители раздражающе качаются. Но на горизонте уже расплывается серое полотно города. Сердце ёкает. В какой-то момент в Лунном мире мне казалось, что я никогда больше не увижу дом, не пройдусь по раскалённым солнцем тротуарам, не вдохну полный выхлопов воздух. И вот теперь город снова манит меня нагромождением серых коробок и запутанных улиц, чахлых деревьев и ухоженных парков, а пока — разбитая дорога и поля вокруг…

— Если всё пойдёт хорошо, — Ариан косится на меня, — то сегодня вечером начнём ритуальную инициацию в жрицы.

— Какую такую инициацию? — вкрадчиво уточняю я, и судя по смешинкам в глазах Ариана, ритуалы там с подковыркой.

— Важную.

— А если поточнее?

— Мм, — продолжая ловко подруливать, Ариан с улыбкой закатывает глаза. — Даже не знаю, как сказать, чтобы не нарушить правило.

— И что за правило? — Потыкиваю пальцем Ариана в плечо. — Давай, рассказывай.

— Жрицам до инициации знать не положено.

— А случайно попавшимся человеческим женщинам?

— И подавно. — Ариан хватает палец, которым я его тыкаю, охватывает всю ладонь. По коже пробегают мурашки. Ариан смотрит вперёд, но мою руку не выпускает. Погладив большим пальцем, прижимает к своей груди, и я ощущаю частое биение сердца. Голос Ариана звучит ниже, вновь теми чарующими модуляциями. — Не волнуйся, я буду рядом.

Внутри разливается тепло. Сглотнув, перевожу взгляд на лобовое стекло, но почти ничего не вижу, едва понимаю, что мы въезжаем в промышленную зону.

«Надо попросить его отпустить мою руку», — думаю я, но не прошу.

* * *

Джип вползает во двор между несколькими многоэтажками.

Мои сцепленные руки лежат на коленях, и хотя с момента, когда на въезде в город Ариан отпустил мои пальцы, прошло больше получаса, я до сих пор ощущаю его прикосновение, и мурашки бродят по спине.

Поднимаю взгляд, и обмираю: возле подъезда стоит Ауди Михаила. И он сам сидит за рулём, что-то щёлкая в телефоне.

Сердце проваливается куда-то вниз, оттуда взвивается в горло. Сглотнув, кошу взгляд на Ариана: сосредоточенно-спокоен. Надеюсь, действительно спокоен и не превратится в зверюгу, если Михаил вдруг ко мне подойдёт.

Обида снова обжигает сердце, ломает что-то внутри, и я не знаю, хочу ли, чтобы Михаил подошёл и извинился или задыхаюсь от отвращения к нему…

— Что-нибудь не так? — Ариан скользит взглядом между мной и Михаилом.

— Мм… — Тяжко вздыхаю и потираю лоб. — Там в машине мой бывший.

В зрачках Ариана на миг вспыхивают луны, и запах зверя становится сильнее, несмотря на все усилия освежителей.

— Не хочешь с ним разговаривать? — рокочущим басом уточняет Ариан.

— Не хочу, — шепчу я.

— Тогда не разговаривай. Близко он не подойдёт. — Ариан выскальзывает из джипа, обходит капот и открывает мне дверь.

Из-под полуопущенных ресниц наблюдаю за Михаилом: всё ещё ковыряется в телефоне.

Опираясь на горячие пальцы Ариана, ступаю на тротуар. Поднимаю взгляд — и сталкиваюсь с взглядом Михаила. Его губы приоткрываются и почти мгновенно сжимаются в тонкую линию. Михаил внимательно смотрит на капот джипа. В машинах я не разбираюсь, но автомобиль Ариана, кажется, дороже, чем Ауди Михаила. И судя по тому, как тот плотнее сжал губы, как застыли черты его лица, так и есть.

ХЛОП! — щёлкает дверь. Вздрагиваю. Заглядываю в сощуренные глаза Ариана, в которых опять сияют луны. Но при этом он улыбается и галантно предлагает мне локоть.

Беру Ариана под руку и прогулочным шагом направляюсь к подъезду. Без нижнего белья ощущения весьма специфические… будоражащие.

Окно на водительской двери открывается, Михаил что-то хватает с пассажирского сиденья и швыряет в меня — на меня летит моя сумка и точно на стену натыкается на руку Ариана. Он подхватывает её так ловко, что ничего не успевает вывалиться. Глухо звякают внутри косметика, кошелёк и прочие мелочи.

Кривясь, Михаил заводит машину и даёт по газам, впритирку проскакивает мимо джипа и с визгом тормозов вылетает на основную дорогу.

Притянув сумку к лицу, Ариан шумно вдыхает и опускает трофей:

— Судя по всему, бывший он только недавно.

Моё дыхание срывается, становится быстрым и тревожным.

— Да, — неуверенно бормочу я и пытаюсь забрать сумку, но Ариан мотает головой:

— Донесу.

Он ведёт меня к подъезду, возле которого, к счастью, никого нет. Хотя… мне должно быть всё равно, меня же в Лунный мир забирают.

Мы шагаем в узкий тамбур, я набираю пароль, отщёлкиваю кодовый замок. В подъезде резко пахнет дешёвой туалетной водой.

«И хорошо, что здесь воняет, — устало думаю я, цокая каблуками. — Зато Ариан не вынюхает мои эмоции…»

Пропустивший меня вперёд Ариан беззвучно идёт следом. Чувствую его тепло за собой. Знаю, что он не касается меня, но кажется, что он поддерживает мне спину, и только поэтому удаётся идти с расправленными плечами.

— Ты правильно сделала, что рассталась с ним, — задумчиво произносит Ариан. — В нём сущность ядовитой змеи, такие люди не могут жить, не отравляя окружающих.

Мне так не казалось, но от слов Ариана становится зябко, и я передёргиваю плечами. Молча поднимаюсь дальше. Протягиваю руку:

— Мне нужна сумка, там ключи.

Сумка оттягивает мою руку. Запуская пальцы в полное всякого разного нутро, я невольно содрогаюсь от мысли, что там внутри может быть змея.

Змеи, конечно, внутри не оказывается. Порывшись среди явно перепотрошённых вещей, достаю ключи на связке с пушистым брелком.

— Значит, ты видишь сущности? — мой глухой голос вплетается в звонкий цокот каблуков.

— Да.

Мне неловко и стыдно, что связалась с мужчиной, способным на такую инфантильную месть, как бросить в меня сумку. Лучше бы уж сказала, что это истеричный коллега по работе. И мне искренне жаль его жену.

— Ты тоже научишься со временем видеть сущности. — Ариан останавливается вместе со мной возле двери.

Мне всё ещё неловко. И больно. Я серьёзно относилась к Михаилу, уже строила планы на жизнь и вдруг… Не хочу об этом думать!

— Может, намекнёшь, что будет на инициации в жрицы? — Решительно вставляю ключ в замок, проворачиваю, толкаю дверь.

КЛАЦ!

— Не… — Ариан рывком отталкивает меня к стене, прикрывая собой.

В моей квартире с оглушительным хлопком вспыхивает солнце и, сминая дверь, рвётся на лестничную клетку языками пламени.


Глава 7

Нас охватывает туман и тьма, под ногами ничего нет, летим вниз, Ариан дёргается, охватывая меня. Падаю на него с зубодробительным толчком, мы катимся в сторону. Перекувыркнувшись несколько раз, замираем. Я зажата в тиски между травой и Арианом. Не вдохнуть. Всё тело трещит, боль звенит в нём набатом.

Открываю рот, пытаюсь вдохнуть. Над головой Ариана — тёмное небо и громадная луна.

Вдыхаю мелкими толчками.

— Ты как? — Голос Ариана едва слышу.

Боль отступает, но как же медленно! Вместо ответа с губ срывается писк. Молча дышу, пока лёгкие и разум не отпускает паника.

Ариан нависает надо мной и смотрит широко распахнутыми глазами, полными лунного серебра.

— Что это было? — выдыхаю я.

— Взрывчатка… Ты гранаты, тротил или чего-нибудь подобного дома не держала? — на полном серьёзе уточняет Ариан.

— За кого ты меня принимаешь? — Если бы не ныли рёбра, я бы, пожалуй, рассмеялась от того, как комично звучит моё возмущение: обычно такое говорят в совсем иных обстоятельствах.

— Мм. — Ариан будто и не собирается с меня слезать.

Оглядываюсь: мы в Лунном мире. На поле. Жидкая трава колышется, но звуков почти не слышу.

— Объясни подробнее, что случилось? — Невольно вцепляюсь в рубашку Ариана на его животе. Хочется прижаться к нему и смеяться: живы! Мне ненормально весело.

— Раз взрывчатка не твоя, значит, кто-то попытался тебя убить. Я перекинул нас в Лунный мир, но здесь нет… — Ариан пытается встать, но я притягиваю его за рубашку. Застываю под взглядом мерцающих серебром глаз. Сглотнув, Ариан заканчивает: — Но здесь твоего дома нет. Хорошо, что живёшь не слишком высоко.

Усмехаюсь:

— Да, у меня был вариант снимать на девятом этаже.

— Нам очень повезло.

Из мерцающих глаз вырывается туман, окутывает нас, и под моей спиной вместо травы оказывается ковёр. Падающий в окно солнечный свет очерчивает голову Ариана прямоугольным нимбом.

Вой автомобильных сигнализаций — оглушительная какофония.

Вдыхаю. Запах обычного человеческого мира.

В глазах Ариана медленно потухает луна.

Чужой рык вплетается в завывания автомобилей. Запрокидываю голову: на пороге комнаты, в которой мы неожиданно оказались, рычит огромный доберман. Демон. Злющий пёс злющего мужика с первого этажа в соседнем подъезде. Зубищи оскалил, глаза кровью налились. И мы на его территории.

Ариан чуть подаётся вперёд, его лицо искажается, становится волчьей белой мордой.

— Ррр! — рявкает Ариан и снова возвращает полностью человеческий вид.

Взвизгнув, Демон отскакивает, лапы расползаются на ламинате, пёс врезается в стену и что-то там роняет.

— Где же ты раньше был? — шепчу я, много раз чуть не до инфаркта напуганная Демоном. Он, когда я поздно возвращалась с работы, выскакивал из-за кустов и скалил зубы, рычал, хватал пакеты.

— В смысле? — уточняет Ариан, услышавший меня даже сквозь вой сигнализаций. Он поднимается и протягивает мне руку, второй доставая из кармана телефон.

Бок и нога отзываются болью, но я поднимаюсь, даже не морщась.

— Присаживайся. — Набирая номер, Ариан по-хозяйски подводит меня к потрёпанному дивану. Прислоняет телефон к уху.

Сажусь, Ариан смотрит в окно, рассеянно поглаживая кончики моих пальцев, так и оставшиеся в его ладони.

— Виктор, вас сейчас вызовут на взрыв в многоквартирном доме. Я тут был, это точно не газ и не бензин, какая-то взрывчатка. Хозяйка квартиры — лунная жрица, и взрывчатку в доме не держала. Имей ввиду, что в деле может быть замешан кто-то из наших.

Смотрю, как палец Ариана скользит по моим. Приятно. Но ещё приятнее, что, кажется, в терроризме меня обвинять не будут. Надеюсь, этот Виктор обладает достаточными полномочиями, чтобы избавить меня от допроса.

— Да, уверен, — отзывается Ариан. — Да, понимаю, что начальство хвосты накрутит… Нет, я её увезу. Нет, она ещё не умеет перемещаться, я не оставлю её на допросы, мало ли кто там будет.

А в комнате начинает пахнуть дымом. И завывания сигнализаций перекрывает пронзительный рокот пожарной сирены.

Поднимаю взгляд на Ариана: хмурится, смотрит в окно. И мягко сжимает мои пальчики. Я бы наслаждалась, если бы бок не болел, если бы только что не взорвали мою квартиру вместе с вещами, вместе с трусами и расчёской, о которых я утром так мечтала…

— …так воспользуйся связями, чтобы её ориентировки по всему городу не висели. И ещё пробей владельца Ауди…

Изумлённо приоткрываю рот: Ариан диктует номер автомобиля Михаила. Это память такая хорошая или Ариан специально запомнил?

— Он был возле дома… Да, всё понимаю. Но это дела стаи. И в любом случае конфликтно Лунному миру. Если потребуются финансовые вливания — обращайся, помогу. Разрешаю задействовать мои связи… Всё, до созвона.

Вздыхая, Ариан убирает телефон в карман, смотрит на меня и будто не замечает, что держит за руку.

— А что за финансовые вливания? — уточняю я. — Взятки?

— Да. Взрыв — это терроризм, и расследования по этому направлению находятся под особым контролем. Но не волнуйся, — он с улыбкой пожимает мою руку. — Ни ты, ни твоя семья не попадёте под подозрение.

— Спасибо…

Краем глаза замечаю движение, и Ариан тоже разворачивается. На пороге стоит Демон с тапочками в зубах. Низко склонив голову и прижав острые уши, почти ползком подбирается к ногам Ариана, опускает тапочки и по-пластунски удаляется в коридор. Выглядывает в дверной проём и ждёт, склонив голову набок. Взгляд такой… почти влюблённый.

— Хочу так же уметь, — признаюсь я.

— Что именно?

— Усмирять самого грозного пса.

Ариан тепло мне улыбается:

— Обязательно научишься.

К крику растревоженных автомобилей добавляется сирена полиции.

* * *

— Это мне расплата за машину Ксанта, — философски решает Ариан, разглядывая из-за угла дома свой примятый вылетевшей оконной рамой джип.

Окна моей квартиры, очерченные гарью, ещё дымятся. Под домом полно служебных машин, бегают люди в форме. Пожарник спорит с полицейским.

Воняет палёным так сильно, что я зажимаю рукавом нос. Ариан, кажется, дышит только ртом.

За угол соседнего с моим дома мы выбрались по Лунному миру. Ариан там долго принюхивался, а потом переместил нас сюда, на хрустящие осколки выбитых стёкол. Вряд ли Ариан надеялся без проблем забрать свою машину, и я спрашиваю:

— Чего мы ждём?

Спасатели выводят из подъезда Антонину Петровну. На бледном лице особенно ярко выделяются глаза в кляксах расплывшейся туши. Растрёпанные волосы совсем белые, и не сразу соображаю, что это всего лишь побелка, а не внезапная седина крашеной шевелюры.

И хотя Антонина Петровна немало крови мне попортила, её жаль. Надеюсь, пострадавшим выделят какие-нибудь компенсации на ремонт или переезд.

— Инициация по сумеречным меркам будет ночью, я выделил день на общение с тобой, почему бы заодно не понаблюдать, вдруг преступник появится?

Разумно. Ну в самом деле, а почему бы не постоять здесь, где может оказаться некто, взорвавший дом, а может и убивший прежнюю лунную жрицу?

Поднимаю взгляд на свои окна. Не свои, конечно, а женщины, квартиру мне сдававшей — надеюсь, и ей компенсацию выплатят. Порой, когда дым сносит в сторону, можно увидеть опалённые стены или проломленную перегородку между комнатами…

И тут до меня начинает доходить, что там был взрыв.

Настоящий довольно мощный взрыв, способный разорвать меня на кусочки.

Убить.

И меня начинает потряхивать.

— Мне кажется, покушался не специалист, — спокойно рассуждает Ариан. — Иначе добавил бы шрапнели, чтобы усилить поражающую силу взрыва.

И откуда у неспециалиста взрывчатка? Будто услышав невысказанный вопрос, Ариан продолжает:

— Прошли через Лунный мир на одну из областных военных баз, взяли гранату или что помощнее. Или на карьерах близлежащих достали взрывчатые вещества. Соорудили простейшую растяжку и ушли через Лунный мир. Но запаха не оставили. Как и в прошлый раз.

— Какой прошлый раз? — К горлу подступает тошнота: меня же чуть не взорвали!

Не окажись Ариана рядом, попроси я его подождать внизу — я была бы мертва.

— На месте убийства Лады, дар которой ты получила. — Ариан как-то совершенно естественно обнимает и поглаживает по спине, задумчиво продолжая: — Там чужими не пахло.

— Значит, убили свои?

— Хуже: если для организации этого взрыва использовали хождение между Лунным и Сумеречным миром, если Лада со своей способностью переходить между мирами не могла убежать от убийцы, значит, замешана…

— …лунная жрица? — Поднимаю взгляд на Ариана.

Он смотрит за моё плечо, и пальцы на моей спине напрягаются, вжимаются под лопатку. Оглядываюсь: к полицейскому кордону подкатывает чёрный Опель. Водительское стекло приопускается, оттуда высовывают корочки. Полицейский оттягивает с дороги пластиковую пирамиду.

Опель останавливается перед скоплением Скорых. С водительского сидения на сверкающий осколками тротуар ступает статный брюнет в прямоугольных очках с золотой оправой. Поднимает голову, будто поводя носом, и сразу обращает внимание на нас с Арианом.

Тот кивает, разворачивает меня от мужчины и почти ворчит:

— Пойдём.

— А это кто? — Пытаюсь оглянуться, но Ариан так ловко приобнимает за плечи, что не вывернешься. Тянет к скапливающейся поодаль толпе.

— Это Виктор. Он обо всём позаботится.

— Он оборотень?

— Наполовину. — Ариан шагает мимо зевак.

Уводит всё дальше и дальше от гомона людей, вскриков сирен и запаха гари — в нетронутую ужасом часть города, где мирно рокочут автомобили, где всё меньше людей останавливаются, чтобы посмотреть на поднимающийся над крышами дым.

И чем спокойнее становится вокруг, тем сильнее напрягается всё внутри, словно натягивается и вот-вот порвётся струна. Страх снова накатывает. Я понимаю, это химия: действие адреналина прекратилось, организм почувствовал себя в безопасности и теперь позволяет осознать ужас ситуации: за мной охотится беспринципный убийца, от которого не скрыться ни в моём мире, ни в Лунном.

Как меня угораздило так вляпаться?

Всхлипываю. Не хочу разреветься, но в эту секунду я совершенно не управляю собой: просто страшно. И плечи дрожат.

Остановившись посередине тротуара, Ариан крепко обнимает меня, шепчет на ухо:

— Я буду рядом. Как видишь, я могу защитить даже от взрыва. На тебе ни одной царапины… только пара синяков, но это ведь терпимо, правда? А если убийца сейчас пойдёт по твоему следу, мы его быстренько поймаем, и ты будешь в безопасности.

— Там были мои кружевные трусы, новые, красивые такие, — громче всхлипываю я. — И расчёска. И документы… деньги… всё…

— Но самое ценное здесь, разве нет? — Ариан гладит меня между лопаток. — Главное, ты жива.

Умом я это понимаю, но эмоции бушуют, пустяки кажутся важными. О несчастных соседях лучше даже не задумываться. Утыкаюсь в грудь Ариана, от него сильно пахнет хвоей, ванилью и кофе, словно он потёрся освежителями воздуха.

— Мм. — Пальцы Ариана путаются в моих волосах, потрескивает статическое электричество. — Кажется, я знаю, чем тебя утешить. Пойдём.

Он тянет меня куда-то. А мне очень не нравится его фраза о том, что сейчас убийца может идти по моему следу.


— Ресторан? — Пережитый ужас прорывается нервным смехом, и Ариан крепче обнимает меня за плечи. — Ты решил, что меня может утешить поход в ресторан?

Слегка упираюсь, но Ариан тянет вверх по мраморной лестнице к резным тёмным дверям. Ресторан не то что бы пафосный, но близкий к этому. Тканые тенты над огромными окнами-витринами трепещут на ветру. По бокам от дверей — каменные вазы с красными розами.

— Еда и страх несовместимы, — уверяет Ариан, вталкивая меня в сумрачный холл. — Исследования показали, что жевание и пищеварение блокирует выработку стрессовых гормонов. А здесь готовят лучшее в городе мясо.

Холл на самом деле, наверное, не сумрачный, просто так кажется после солнечного света. Много дерева и кожи. И средних лет хостес в чёрной юбке и белой блузке за стойкой.

Краем глаза замечаю, что Ариан кивает ей, как старой знакомой, и она, профессионально-невозмутимая, кивает в ответ, позволяя нам без сопровождения пройти в зал с высокими потолками.

Мелькают белые столики, резные перегородки из морёного дерева, цветы в горшках и вазах, посетители в деловых костюмах, деловые и модельного вида женщины. И запахи. Сколько тут запахов: цветы, специи, сласти, мясо…

Ариан распахивает дверцу в отдельную кабинку. Не успеваю опомниться, как оказываюсь на кожаном диване, отрезанная от зала, и Ариан сидит близко, практически зажимая меня в углу. Его лицо, глаза так близко, и зрачки — две луны. По телу пробегает дрожь, дыхание перехватывает от волнения, а потом от прикосновения губ к моим. Ещё только охватывая их, Ариан запускает пальцы в мои волосы, тянет к себе.

В груди разливается тепло, позволив осознать, что до этого я будто закоченела от холодного страха. Звонкие нотки боли от скольжения ладони по ушибленным рёбрам утопают в сладком томлении, разливающемся от этой самой ладони, замершей на спине, двинувшейся ниже. Язык пробегается по моим губам, проникает в рот, и горячие сильные пальцы охватывают ягодицу. Чувственный трепет пронизывает меня, я задыхаюсь от удовольствия, настолько близкого к оргазму, что даже страшно.

Слишком сильная реакция.

Слишком жарко, почти горячо.

Возбуждение такое ошеломительное, что я готова накинуться на Ариана, оседлать его, и мои пальцы судорожно сжимаются от желания раздеть его, расстегнуть джинсы, ощутить твёрдый жар плоти.

Ненормально хорошо. Дрожу в объятиях Ариана, под давлением его пальцев, удерживающих мою голову для углубляющегося поцелуя, охвативших ягодицу, подсаживая на него. И я порывисто прижимаюсь, закидываю ногу, чётко ощущая его возбуждённую плоть. Я хочу его, хочу безумно!

Пальцы срываются с моего бедра, скользят к лодыжке, комкая подол, и снова по бедру — приподнимая ткань, оголяя. Выдирая этот подол из-под меня, и теперь я ощущаю жёсткую текстуру джинсов. Тонкий скрежет молнии. Я просто оплавляюсь, но… но…

Ариан тянет меня на себя, всё моё тело — натянутая, жаждущая этого прикосновения струна, только… Упираюсь ладонями в его грудь, под пальцами неистово бьётся сердце. Он отпускает мои губы, дышит в ухо, скользит языком по шее чуть выше кромки ворота и тянет, продолжает тянуть на себя.

Хочу его, но это же физическое. Я же его не знаю. И это на один раз.

Упираюсь в его грудь сильнее, отталкиваюсь. Ариан тянет. Внутри всё горит от желания, но в груди уже поднимается холодная волна гнева на себя и свою податливость: я не игрушка на раз!

Упираюсь сильнее. Дыхание сбивается, не выдавить ни слова. Ариан обхватывает меня за талию, пытается усадить, прижимает к разгорячённой плоти. Дышит в шею, зажимает зубами плечо, сквозь ткань чувствую их остроту. И это возбуждает, но разум уже взял верх. Резко отталкиваюсь, вырываюсь, задыхаясь от страха: вдруг не отпустит.

Несколько мучительных мгновений борьбы, и жёсткие руки размыкаются. Врезаюсь в край стола. Хрипло скребут по полу ножки. Вцепляюсь в столешницу, сминая белоснежную скатерть. Сердце дико колотится, смотрю на дрожащие лепестки белых цветов в вазочке у края.

«Упадёт, разобьётся», — мелькает отрешённая мысль. Дыхание Ариана так громко и близко. Пронзительно взвизгивает молния. И снова шум его дыхания.

Тяжёлое молчание.

Я ведь почти не контролировала себя — и это пугает. Знать, что его отношение ко мне несерьёзно, что скоро отдадут другому — и почти согласиться перепихнуться в отдельной кабинке ресторана. Хорошо ещё, что не в туалете. Куда я качусь? Что творю?

Поднявшись, Ариан тянется через меня к портьере, резко задёргивает окно и выходит за дверь. Хлопает ею.

Запускаю пальцы в волосы. Как теперь общаться с Арианом? Как объяснить, что его предложение меня не интересует и даже оскорбляет, что сейчас я была сама не своя?..

Это всё стресс. Взрыв, страх так подкосили меня, смутили, что делаю глупости. У моего поведения просто должно быть логичное объяснение! Обязано быть! Иначе… иначе не знаю, как себя понимать.

Дверь открывается. Вздрагиваю, готовая забиться в угол, но это официантка. Она снимает с подноса вазочку с тремя шариками мороженого в шоколадной обсыпке и ставит передо мной. И ещё два высоких стакана оранжевой жидкости с голубыми протуберанцами наполнителя и трубочками с зонтиками. Упираюсь взглядом в выложенную ложечку изящной формы. Хочу себе такой набор… правда, теперь нет кухни, куда его можно положить.

Закрываю лицо руками. Запах шоколада и сливочные нотки мороженого странно оттеняют соль навернувшихся слёз.

Не хочу быть игрушкой.

Я не развлечение.

Сижу, повторяю это про себя.

Шорох открывающейся и закрывающейся двери кажется утомительно громким.

Не поднимаю головы, не отнимаю ладоней от лица, запах шоколада обволакивает меня, но даже ослеплённая и лишённая возможности обонять что-то, кроме десерта, я знаю: зашёл Ариан. Его взгляд физически ощутим.

Тихо скрипит кожа. Ариан сидит напротив, и я безумно рада, что нас разделяет стол. Я почти задыхаюсь от его близости, часть меня ещё трепещет, хочет его.

Просто мотылёк и огонь.

— Ты правильно сделала, что отказалась, — глухо произносит Ариан. — Во мне играли низменные инстинкты, гормоны кружили голову, не уверен, что смог бы думать о тебе.

Как честно. Его взгляд прожигает насквозь. А у меня, помимо раздражения, тоже бурлят низменные инстинкты. Зарождающееся внизу живота желание накатывает горячей волной, опаляя сердце, разливаясь теплом по лицу.

— И часто у тебя так гормоны играют? — шепчу я. — Скоро ли успокоятся? Как ты меня охранять собираешься, если руки не в состоянии держать при себе?

— Удержу, не бойся. И скоро станет легче. — Выдернув соломинку, он отпивает несколько глотков из своего высокого стакана. Мне интересно, почему он уверен, что успокоится, и объяснение не заставляет себя долго ждать. — Укус в основание шеи практикуется не просто так. В кровь самк… женщины попадают гормоны, и от её укуса в кровь сам… мужчины попадают гормоны, повышающие вероятность зачатия. Но даже без ответного укуса само это действие, кровь женщины пробуждают инстинкты, воздействуют на организм. Первые три дня — самые бурные, полные одержимости. Сейчас все распустившие зубы хотят тебя, видят сны о тебе, представляют тебя вместо женщин, с которыми снимают напряжение. Я перенёс обсуждение условий на три дня отчасти ради того, чтобы избежать драки, пока гормоны и собственнические инстинкты не взыграли.

Его слова капают в мой разум, вырисовывая странную картину.

— Ты меня не кусал, — чеканю я.

— Да, всего лишь наглотался твоей крови с гормональным коктейлем оборотней.

— Так дело только в этом? — Поднимаю взгляд: у Ариана мокрые волосы и взгляд шальной.

— Нет, конечно: ты сама по себе привлекательная женщина. Я захотел тебя, как только увидел.

Интересно, я когда-нибудь привыкну к откровенности оборотней? Бегают голыми, вот такое в лицо заявляют.

— На тебя укусы тоже повлияли. Не так быстро, потому что у тебя обмен веществ медленнее, но твой организм стал более фертильным, уже началась овуляция. Это делает твой запах объёмным, острым, пьянящим. Ты сама стала более возбудимой, — голос Ариана понижается до чувственных бархатистых переливов. — Должна чувствовать, как физическое влечение подавляет волю и установки, и то, что недавно казалось немыслимым, сейчас кажется почти естественным.

Я готова согласиться, но мой язык увязает в странном бессилии. Взгляд Ариана парализует, его голос наполняет жаром:

— …твоё тело жаждет ласки. Кожа такая чувствительная, горячая, отзывается на каждое прикосновение. И груди упругие так и просятся в ладонь, топорщатся под тканью сосками, призывая охватить их губами… желание охватывает тебя, шумит в твоей крови, выливается соками плоти, пробегает мурашками и теплом вдоль спины, заставляет дышать чаще, чувствовать острее каждый миг…

Какой рокочущий, подавляющий волю голос. Дышу и впрямь тяжело, и внизу живота тянет от нестерпимого возбуждения.

— А память о твоей крови, твоём генетическом коде, усиливает моё влечение, заставляет ясно чувствовать твоё желание, твой запах. Это осязаемо, это… сводит с ума. Если бы ты попробовала мою кровь, ты бы уже лежала бы на этом столе, раздвинув ноги и отдаваясь мне…

Вцепившись в стакан, Ариан осушает его в несколько шумных глотков. Хватает мой и, выдернув соломинку, тоже выпивает.

Пытаюсь собраться с мыслями, пытаюсь совладать с разгорячённым телом, трясущимися руками. Дышать просто невозможно.

— Не хочу так, — бормочу я.

— Я тоже. Ешь. Еда успокаивает.

Прижимаю ледяную вазочку с мороженым ко лбу. Холод хрусталя обжигает. Раньше я думала, что знаю, что такое страсть, но только теперь действительно понимаю всю глубину этого простого слова. Понимаю губительность этих похожих на одержимость ощущений.

Но я была права: у моего странного поведения есть логичное объяснение!

Разум, где ты? Скорее помоги мне справиться с этим безумием.

Выглядываю из-за вазочки: сцепив подрагивающие пальцы, Ариан смотрит в потолок, и ноздри трепещут, губы дёргаются. Заметны острые клыки. В расстёгнутом воротнике рубашки видна шея, пульсирующая жилка, крепкие мышцы грудной клетки. И плечи-то какие широкие… Хорош, волчара.

— Почему ты неженат? — хрипло уточняю я.

Ариан задумчиво косится на меня и снова уставляется в потолок:

— Всякие разные обстоятельства.

— Трагические истории…

— Может быть. А может и нет. — Он приглаживает влажные волосы. — У нас нет разводов, супругов мы выбираем раз и навсегда, поэтому к выбору надо отнестись максимально серьёзно.

У нас разводы есть, но я тоже считаю, что выбирать надо раз и навсегда.

— Руководить должны не гормоны, а здравый смысл, — продолжает Ариан. — Страсть — это прекрасно и увлекательно, после укуса можно несколько недель не вылезать из постели и друг в друге души не чаять, но потом наступает отрезвление, и та, что казалась твоей судьбой и смыслом жизни, предстаёт в ином свете. Тогда уже надо притираться характерами, узнавать друг друга заново. И может оказаться, что вы не способны жить мирно, не уважаете друг друга и не цените.

В его голосе — затаённая боль, так что какая-нибудь трагическая история может за этим и стоять.

— Я хочу быть уверен, что мой выбор обусловлен не порывом страсти, а чем-то большим. — Ариан вновь приглаживает волосы и оставляет сцепленные пальцы на макушке. — Да и с порывами страсти туго: нет такого, ради которого я готов презреть комфорт нынешней жизни, раскрыть перед подданными лицо. Хотя со временем придётся ради наследника найти женщину, с которой будет уютно, которая станет поддерживать меня, помогать, а не разрушать мою жизнь.

Помогать и поддерживать — да, в отношениях это куда важнее, чем страсть.

— И пока я… не слишком расположен к брачным играм. Привык к человеческим женщинам, и это испортило мой вкус. Не в обиду тебе будет сказано, но есть разница между современными женщинами Сумеречного мира и волчицами Лунного. Именно поэтому у меня давно никого не было: привожу себя в состояние повышенной благосклонности к отношениям.

Педант.

— И как результат? — Нервно дёргаю плечом. — Тянет на отношения?

— Нет.

И почему мне обидно?

Но в целом я с ним согласна, сама подхожу к выбору спутника с тех же позиций, за вычетом поправки на последствия укуса…

— Время от времени я бываю среди оборотней под видом лунного воина, но особого интереса среди женщин не вызвал, и хотя лунный дар — часть меня, сомневаюсь, что уважение к этому дару или желание к нему приобщиться хорошая основа для счастливого брака.

— Неужели когда ты инкогнито, тобой не интересуются?

— Интересуются, но не волчицы моего уровня: в виде лунного воина я для них слишком низкостатусный.

— А, то есть ты сам тоже выбираешь по статусу? — опуская вазочку с мороженым, усмехаюсь я.

— Моя обязанность как князя выбрать здоровую и достаточно сильную волчицу, даже если она из слабой стаи. В жёны я могу взять любую, но мне бы хотелось, чтобы и она меня выбрала или хотя бы пожелала не только потому, что я сижу на троне чёрной скалы.

Получается, я в число выбирающих не вхожу, ведь знаю, кто он.

— Наверное, меня трудно понять. — Ариан отодвигает портьеру и задумчиво смотрит в окно. — Там, в Лунном мире, инстинкты и страсть первостепенны. Все с ними так носятся, так пестуют.

— Здесь тоже, — шёпотом отзываюсь я, любуясь тем, как резко тени очерчивают его скулы и чувственные губы. — Хоть и не признают этого.

Он будто не слышит меня, продолжает тихо:

— Но я не хочу, чтобы они управляли моей жизнью. Мне не нравится, что физическое влечение выступает основной причиной заключения брака, а последующие конфликты принято решать через постель. Хочу выбирать сам, разумом. Выбрать ту, с которой у нас много общего, с которой можно поговорить, посмеяться вместе, понять. И которая сама выберет меня не за власть, не из-за того, что когда я был возбуждён и укусил, в её кровь попали ферменты моей слюны.

В его желании есть что-то неимоверно грустное. От него веет одиночеством.

— Понимаю, — киваю я. — Я тоже считаю, что надо выбирать не под действием сиюминутного желания, а опираясь на совместимость характера и интересов.

— Что ж, — Ариан улыбается одним уголком губ. — У тебя будет возможность выбрать мужа разумом. Я позабочусь, чтобы никто тебя не укусил и не повлиял каким-нибудь иным способом.

— А я… я желаю тебе удачи. Ты обязательно найдёшь свою женщину.

— Только бы раньше не сорваться и не наделать глупостей. — Вздыхая, Ариан взлохмачивает волосы. — Особенно когда рядом такой соблазн.

— Обещаю держаться. — Подаюсь вперёд. — И ты тоже обещай держаться. Когда пообещаешь кому-то, помимо себя, мотивация усиливается.

Ариан внимательно смотрит на меня. И я повторяю увереннее:

— Пообещай, что не поддашься страсти.

— Феромоны оборотней в брачный период кружат голову даже человеческим женщинам, так что и ты пообещай, что мужа будешь выбирать не по сексуальной привлекательности, а по душевной склонности.

— Конечно, — протягиваю руку. — Будем держаться от глупостей вместе. Обещаю.

— Обещаю. — Ариан на краткий миг сжимает мои пальцы и отдёргивает руку. — А теперь у меня к тебе важный вопрос.


Глава 8

— Какой такой вопрос? — отодвигаюсь.

— Меня мы обсудили. — Ариан наклоняется вперёд. — Теперь расскажи, почему ты, такая красивая и эффектная девушка, вместо того, чтобы лежать в обнимку с мужем, гуляешь одна по ночному лесу? Трудно поверить, что у тебя было настолько мало поклонников, что среди них не нашлось подходящего.

Холодок пробегает по спине. Не люблю вспоминать школу и первые два курса института, эту ужасную пору, когда был полный набор: ходила в «старушечьих» вещах, не накрашенная, очкастая и с неправильным прикусом.

— Я одна, потому что… я гадкий утёнок. Всегда была несуразной, угловатой, неуклюжей… — осекаюсь: не хочу рассказывать про брекеты. — А когда расцвела, когда пошла мода на пухлые губы и моя внешность стала цениться, было поздно: все достойные мужчины женаты, а недостойные… — Вздыхаю. «Не думать о Михаиле, не думать о нём». — Да не нужны они мне. Я тоже разборчивая.

«Теперь», — мысленно договариваю я. И содрогаюсь от отвращения к себе: какой же я наивно-счастливой была, когда Михаил обратил на меня внимание. Слепой девчонкой, не разбирающейся в мужчинах и их хитростях. Да и сейчас не разбираюсь.

Мою ладонь согревает рука Ариана, он спрашивает:

— Неприятные воспоминания?

— Только не спрашивай о бывшем, — мотаю головой.

К удивлению, слёз по Михаилу нет ни капельки. Кажется, в сравнении с взрывом квартиры он мелковат… усмехаюсь этой мысли и быстренько заедаю её мороженым: главное — не дать себе загрустить. Улыбаюсь — улыбка притягивает хорошее настроение, даже если на душе паршиво.

— Судя по твоему оскалу, этому бывшему следует набить морду.

Исподлобья гляжу на Ариана. Взмахиваю задрожавшей ложечкой:

— Кстати, ты пробил его номер. Подозреваешь в причастности к взрыву? Вряд ли он…

— Нет, в подъезд он перед этим не заходил, дверь твою не трогал. Просто… любопытно.

Приоткрываю рот. Закрываю. Нет, не хочу знать, какого рода любопытство мучает Ариана. Лучше буду думать, что он хочет за меня заступиться, а не просто копается в прошлом. Хотя, если бы копался в прошлом, не задавал бы глупого вопроса, почему я одна — хватит пары фотографий.

Дверь отворяется, и меня окутывает ароматом мяса. Рот наполняется слюной. Застываю, глядя на трепещущего ноздрями Ариана. Интересно, он от применения своих способностей сильно утомляется? Не приходится ли ему при этом больше есть? Взгляд у него такой голодный, словно он не завтракал.

Перевожу взгляд на сочный изжаренный на гриле бифштекс, и… кажется, я готова вцепиться в него зубами и зарычать. Похоже, во мне просыпается что-то звериное.

* * *

— И тебя это не смущает? — удивляюсь я.

В торговом центре народу для середины рабочего дня слишком много, за рокотом голосов музыку почти не слышно.

Оглядев витрину с манекенами в кружевном белье и чулках, Ариан отвечает:

— Главное, чтобы это тебя не смущало. Мне бы не хотелось отходить более чем на пять шагов. Смотреть на тебя при этом необязательно. Если моё присутствие мешает выбрать нужные вещи, сделай это по интернету. — Он отворачивается, разглядывая проходящих мимо мужчин. Они на него не смотрят, но сдвигаются в сторону, обходя по дуге. — Хотя смущаться глупо: это всего лишь одежда.

В общем-то он прав, конечно. Но неловко выбирать нижнее бельё под присмотром малознакомого мужчины. Ещё и бутичок маленький, не всегда можно сохранить дистанцию в пять шагов.

Вздохнув, шагаю в дверной проём стеклянной стены-витрины. Ариан — следом. От смущения все украшающие манекенов и развешанные на стойках модели будто смазываются. Разум отказывается принимать, что я зашла в магазин нижнего белья, чтобы мне его купил Ариан.

— Добрый день, — весело щебечет тоненькая, как тростиночка, продавец-консультант. — Чем могу помочь?

— А… мм… — язык отказывается издавать более внятные звуки.

— Ей нужен полный набор белья, — поясняет Ариан. — Повседневное, под вечерние платья, на все случаи женской жизни. Сгорел дом, не осталось совсем ничего, надо восстановить запас.

Я упорно разглядываю витрину с пёстрыми гладкими трусиками без кружев и лицо продавщицы не вижу. Повисает короткая пауза. Затем девушка отвечает немного ошарашено:

— Сочувствую. И, конечно, помогу всё подобрать. Есть пожелания?

— Тамара. — Ариан касается моего плеча, по коже под тканью платья расползаются мурашки. — Вперёд. Не забывай, ночью церемония.

Мне страшно думать, что можно заподозрить о «ночной церемонии», если мы закупаемся в таком магазине. К чести девушки-консультанта, она никак не выразила удивления и вообще сохраняла нейтральное выражение лица, проводя меня к стойке с кружевами. Судя по тому, что это были очень соблазнительные модели и по запредельной цене, версии со сгоревшим домом она не поверила и решила, что Ариан принаряжает любовницу.

Ладно, я эту девушку вижу первый и последний раз, пусть думает, что хочет.

— Мне бы попрактичнее что-нибудь, — тихо прошу я. — Предстоит длительный выезд на природу.

В самом деле, меня вовсе не прельщает перспектива стирать все эти кружавчики в какой-нибудь речке Лунного мира, пока вокруг бегают голые мужики.

— Попрактичнее, так попрактичнее, — с сожалением соглашается девушка и указывает на витрину, которую я разглядывала с самого начала.

Ариан стоит в сторонке, и я упрямо не смотрю на его лицо — спокойнее думать, что он на эти женские сокровища внимания не обращает и то, что я выбираю, не видит.

Девушка выкладывает на витрину кружевной чёрный комплект, поясняя:

— Это под вечернее платье…

Тонкое ажурное плетение прекрасно. Осторожно касаюсь его, приподнимаю невесомые трусики — почти произведение искусства.

— Тамара?! — возглас прорезает тихий гул торгового центра.

Холодный поток мурашек окатывает меня, сердце падает в пятки. Медленно разворачиваюсь: в дверях стоит высокая пожилая женщина в чёрной бесформенной одежде. На волосах — тугой платок, юбка в пол. В одной трясущейся руке — железная банка для подаяния с фотографией храма, в другой — молитвенник.

Взгляд направлен на растянутые в моих руках трусики.

— Ах ты шлюха! — мать летит на меня, замахнувшись тяжёлым молитвенником, и от парализующего ужаса я даже вдохнуть не могу.

Её запястье оказывается в руке Арина, и тот проворачивает его ей за спину, придавливая к полу. Банка с подаянием звякает о плитку.

— Безбожница! — верещит мать. И мне хочется провалиться сквозь землю. — Грешница! Гореть тебе в аду! Потаскуха!.. Аа…

Она взвывает и упирается лицом в пол. Чёрный веер её подола кажется разметавшимися крыльями. Ариан сильнее выворачивает ей руку, но крик-стон всё равно перемежается словами-всхлипами:

— Ах ты господи… послал в наказание… дочь-развратницу…

Шагаю в одну сторону, в другую, отбрасываю трусики на витрину, точно они ядовитые. Снова шагаю — вперёд, назад, от витрины. Лица окружающих и это проклятое бельё скрывает пелена слёз.

Уйти, я должна уйти отсюда, но получается только судорожно шагать влево, вправо. Натыкаюсь на витрину. Отступаю. Натыкаюсь на манекен. И он с грохотом падает, заглушая истерические ругательства матери и имена святых.

— Да заткнись ты уже! — рычит Ариан. — А то шею сверну!

— Сбежала, чтобы распутничать! Блудница!

Закрываю лицо руками. Хрип и скуление матери заставляют меня вскрикнуть:

— Не надо, не трогай её!

Но смелости посмотреть на неё не хватает. Опять звякает банка с подаяниями. Шорохи. Вскрики. Причитания.

И вопрос, главный вопрос: что она здесь делает?

Я же сбежала в другой город, я никогда никому не говорила, что здесь живу, оборвала связи, даже фамилию поменяла. Как она меня нашла? Случайность? Явилась сюда, потому что здесь храмов больше или батюшки лучше?

Меня сотрясает мелкая дрожь. И вдруг окутывает тепло сильных рук. Ариан крепко прижимает к себе:

— Пойдём.

— Ты… не… не… — стискиваю его рубашку.

— Не убил её, не волнуйся. Пойдём. — Он ведёт меня прочь, и, в подтверждении его слов о том, что не убил, слышится причитание матери:

— Зверь! Сатана! Ты продала душу дьяволу, су…

Ариан оборачивается. Я крепче впиваюсь в его рубашку. Кожа под ней нестерпимо горячая, запах Ариан тревожно-опасный, и мать… она молчит. Никаких больше оскорблений. Осторожно отклеиваюсь от груди Ариана, смотрю по сторонам: люди удивлённо поглядывают на нас, мать стоит на коленях и истово молится, то и дело крестясь и ударяясь лбом о пол, усыпанный монетами и отражениями светильников.

— Пойдём. — Ариан с силой заставляет меня уткнуться ему в грудь. — Похоже, сейчас тебе не до покупок.

Он бесконечно прав. Если в переезде в Лунный мир и есть положительный момент, так это возможность полностью обезопасить себя от встреч с матерью и её истерик.

* * *

А много денег — это хорошо. Ариану потребовалось полчаса, чтобы купить новую машину. Консультантов он, наверное, удивил и порадовал, но я ничего не видела: так и прятала лицо на его груди, а когда садилась на пахнущее кожей пассажирское сидение, смотрела только на асфальт тротуара, к которому подогнали джип.

Мне и стыдно, и тошно, и понять не могу, когда же кончится чёрная полоса: наткнуться на умирающую жрицу, заполучить бомбу в дом, теперь вот встретиться с матерью, с которой нас должны были разделять почти двести пятьдесят километров.

«Надо было на другой конец Земного шара бежать», — думаю я, глядя на латанное-перелатанное полотно дороги.

Ариан молчит, но сомневаюсь, что у него нет вопросов. Наверняка должны быть после такой эпичной семейной встречи. Меня передёргивает, плотнее скручиваю на груди руки.

Освежителей воздуха мы не купили, и я почти жалею, что они не болтаются над зеркалом заднего вида, отвлекая от тягостных мыслей.

Не выдержав молчания, не выдержав уверенности, что Ариан хочет меня расспросить, начинаю говорить сама:

— Мой младший брат умер от лейкемии, с тех пор мать поехала крышей на религиозную тему: праведная жизнь, скромность, посты, стояние на горохе, крестные ходы. Отец вскоре после похорон ушёл к другой, нормальной. Меня мать планировала обвенчать с сыном своей подруги, он дурачок… — Вздыхаю, отворачиваясь к окну. — Действительно дурачок, там диагноз какой-то, инвалидность. Но он в церкви едва ли не ночует, и они решили, что мне такой набожный муж самое то. Но я к завершению школы выпросила у отца немного денег. Он не хотел давать, но я очень настаивала. Документы заранее спрятала, а чтобы мать не заметила, устроила маленький пожар, в котором они якобы сгорели. Не думай, в целом квартира не пострадала. Получила аттестат перед выпускным и просто сбежала.

— Молодец. — Ариан похлопывает меня по колену. — Действительно молодец. Всё правильно сделала. А теперь ты под моей защитой.

Губы дрожат. Мне горько. Горько ещё и от того, что только теперь поняла: по сути Ариан тоже решает за меня, с кем мне жить. Судьба у меня, что ли, такая — замуж по принуждению выйти? И от Ариана не сбежишь… или попробовать?

* * *

Мысль о побеге заставляет внимательнее присматриваться к стене вокруг жилища Ариана. А это не просто жилище: целое поместье с огромным садом и даже полем. Обычно люди столько земли не огораживают, но, наверное, Ариан защитил от случайных наблюдателей свои прогулки в зверином виде.

Стена высокая, гладкая, ворота автоматические… и бежать я хочу от оборотня с чутким обонянием. Если у меня хоть малейший шанс скрыться от существа со сверхспособностями, обладающего связями в силовых структурах? Не имея при этом ни документов, ни денег?

Ну, положим, деньги я могу украсть с его золотой банковской карты, благо пин-код подсмотрела, когда он за джип расплачивался. Но документы? Но запах и дар, по следу которого меня нашёл даже не сам князь, а Лутград…

Ариан набирает код на воротах, и дверь отползает в сторону. Он садится на водительское сидение, джип с урчанием вкатывается во двор, затихает.

Я всё ещё думаю.

Я совершенно иррационально хочу убежать, хотя понимаю: это невозможно.

Ариан выходит из автомобиля и открывает мне дверь. Протягивает руку. Его ладонь горячая и твёрдая, на неё так удобно опираться. Я иду с ним. В тепле его ауры. Под его защитой.

Желание бежать — это голые эмоции, это отголосок страха, разбуженного матерью, я не должна убегать, ведь это может ухудшить отношение Ариана и моё положение в Лунном мире.

И всё же страх сильнее, я поднимаюсь по лестнице и представляю, как войду в спальню и украду карточку, пульт от ворот и сбегу. Но сейчас я для этого слишком устала.

Усадив меня на кровать, Ариан опускается на корточки, заглядывает в глаза, сжимает мои ладони своими тёплыми руками.

— Тамара, ты как?

— Жить буду.

Он убирает с моего лица наползшую прядь, едва заметно улыбается:

— Здесь она тебя не найдёт. Ты пока ложись спать, отдохни перед инициацией.

Надо же, совсем забыла об этой процедуре. Падаю на подушки. Ариан улыбается чуть шире и укутывает меня покрывалом.

— Полежи. Я сделаю тёплого молока с мёдом, это самое то для крепкого сна.

Он целует меня в лоб долго, будто не желает отстраняться. И наконец уходит.

Да, мать меня здесь не найдёт, но мой страх уже здесь, и бороться с ним намного сложнее, чем с ней. Я сейчас отдохну, а потом с ним обязательно справлюсь. А когда справлюсь, подумаю, есть ли у меня хоть малейшая возможность вернуть свободу.

Закрываю глаза…

— Тамара…

В постели так уютно и тепло, не хочу ни молока, ничего.

— Тамара…

Морщусь, пытаюсь отвернуться.

— Тамара, пора на инициацию.


Инициация? Какая инициация?

Потом начинает доходить: официальное посвящение в жрицы.

Открываю глаза: комнату озаряет падающий из коридора свет. Ариан склонился надо мной, касается плеча.

— Ты уснула, решит тебя не будить, — мягко поясняет он. — Но больше ждать нельзя.

Перекатываюсь на спину. Дышать почему-то тяжело, веки так и закрываются.

— Подожди минутку, — шепчу я. — Дай принять душ.

— Тебя помоют там.

Распахиваю глаза, сон как рукой снимает.

— А поподробнее о протоколе инициации?

— Вставай, скоро сама всё увидишь, — хитро улыбается Ариан.

— Расскажи, — хватаю его за рукав и удивляюсь неестественной мягкости белой ткани.

Обычно рубашки из такой не делают. А ещё на ней вышит серебром узор. Скольжу пальцами по груди Ариана: в вышивку вплетены бусинки и острые камушки. Подталкиваю его в плечо, чтобы развернулся, и свет падает на орнамент, вспыхивающий перламутром жемчужин и гранями кристалликов.

— Бриллианты? — уточняю я, тыкая пальцев в один из камушков.

— Да.

Навскидку их с полсотни.

— Не страшно в такой дорогой рубашке ходить?

Ариан смеётся:

— Когда обладаешь почти уникальной способностью перемещаться между мирами, опасных врагов в разы меньше. К тому же, честно говоря, бриллианты такого размера стоят не очень дорого. Если знать, где покупать.

— Краденые?

— Нет, конечно: просто промышленная закупка. — Ариан притягивает мою руку, целует в тыльную сторону ладони. — По-настоящему дорогие бриллианты — это большие, с высокой чистотой, в эксклюзивных украшениях.

Он очень близко, ноздри трепещут, и, кажется, он сдерживается, чтобы не придвинуться ближе. А я… чувствую его звериный запах, и по телу разливается тепло. Дыхание сбивается. Мы молча глядим друг на друга.

— Так. — Ариан отпускает мою руку и выпрямляется. — У тебя пять минут, потом спускайся на кухню, покормлю тебя.

Он разворачивается к двери и, посверкивая бриллиантами на рукаве, шагает к выходу.

— Ариан, как инициация проходит? — почти жалобно спрашиваю я.

— Скоро сама увидишь.

Так хочется кинуть ему в спину подушку, но я лишь ворчу:

— Вредина.

— Тамара, у оборотней острый слух, — от двери улыбается Ариан и оставляет меня одну.

* * *

— Вредина, — недовольно повторяю я в мохнатую спину и плотнее запахиваю на себе его махровый халат.

Ариан шагает чуть впереди белоснежным волком холкой мне по плечо. Под моими босыми ногами шелестит трава, а он сам ступает почти невесомо.

Сердце тревожно сжимается. Оглядываюсь на дом: тёмный силуэт на тёмном небе. Ариан обещал, что на этом этапе инициации ничего страшного не будет, но всё равно не по себе. Тем более смущает его фразочка «твоё платье не понадобится».

От дома мы отходим довольно далеко, когда добираемся до ещё одних ворот. Поднявшись на задние лапы, Ариан передней подковыривает крышку в столбе и надавливает кнопку.

Ворота раздвигаются, выпуская нас в поле.

— Мог бы в человеческом виде идти, — замечаю я, — поговорили бы.

Ариан шумно фыркает, выражение его морды похоже на ухмылку. Складываю руки на груди: ну да, во время ужина я засыпала его вопросами, но мог бы и не нагнетать атмосферу.

Трава становится всё выше, всё сильнее цепляет полы халата. Стрекочут кузнечики. Ни звука машин, ни малейшего признака людей. Мне должно быть жутко, но рядом с Арианом ощущаю себя защищённой от диких зверей и разгуливающих по полям маньяков.

Запускаю пальцы в белоснежную шерсть на боку: плотная, жёсткая, а подшёрсток — мягкий. Почёсываю этого мохнатого, и он запрокидывает голову, а на морде снова будто играет улыбка.

Нас волной накрывает туман. Отхлынув, оставляет на скале под огромной луной. Оглядываюсь: холодный замок Ариана так и торчит белыми стенами на дне углубления. От места, где мы стоим, дорога идёт назад к дворцу и вперёд. Что там впереди — не видно за изломом дороги.

Ариан делает первый шаг. Крепче сжав его шкуру, иду следом.

Всего через двадцать шагов дорога резко уходит под уклон, и перед нами расстилается очередная похожая на кратер долина. Она полна растений, трава по бокам дороги мне по грудь. Пахнет цветами и фруктами, тянет дымом. Среди пышной растительности высвечиваются белые домики.

Пальцы по-прежнему стискивают шерсть Ариана, и когда он продолжает путь, дёргает меня вперёд. Идём. Ноги слабеют от волнения.

На дорогу выступает фигура в белом одеянии. Неподвижно ждёт нас. Мне зябко, и я притискиваюсь к тёплому боку Ариана. Наши густые тени скользят по залитым серебром травам, но почти не видны на тёмном полотне дороги.

Скоро становится понятно, что белая фигура впереди — женщина в тоге. Лицо неопределённого возраста застыло в нейтральном выражении, но, кажется, она недовольна.

Перед ней Ариан останавливается. Она низко кланяется ему, — на приглаженных коротких тёмных кудрях мерцают блики луны, — а потом переводит ледяной взгляд на меня:

— Пошли, — голос рокочущий, повелительный.

Впиваюсь в шерсть Ариана. Он не двигается. На мои стиснутые на шкуре пальцы женщина смотрит со странным выражением лица. Потом роняет:

— Не бойся, не укушу. — Разворачивается. — Если будешь себя хорошо вести.

Ариан подталкивает меня боком, изгибается, пытаясь сбросить руку.

Изверг мохнатый!

Ладно, буду себя хорошо вести, чтобы не кусали. На немеющих от волнения ногах иду за женщиной. Спиной ощущаю взгляд Ариана. Оборачиваюсь: смотрит, будто в последний путь провожает.

— Ещё успеешь на него насмотреться, — одёргивает женщина.

Вздыхаю и опускаю взгляд на чёрную дорожку. Но любопытство сильнее: поглядываю по сторонам: а домики-то обитаемы! Из окон, из-за углов домов на меня поглядывают мальчишки и девчонки, девушки, женщины. Мужчины тоже есть. Некоторые расхаживают в зверином обличие. Не скажу, что их тут много, но пока мы шли к большому двухэтажному дому с высокой оградой и распахнутыми металлическими воротами, я насчитала тридцать пять жителей.

— Простите, а кто это все? — уточняю я.

— Лунные воины и их семьи, будущие жрицы, — не оборачиваясь, сообщает женщина. — Личная стая лунного князя.

— А почему такая маленькая?

Остановившись, женщина смотрит через плечо:

— Здесь не все, но больше ему не надо. Его власть держится не на количестве клыкастых пастей.

— А на чём?

— Входи, — женщина кивает на просторный вытоптанный двор.

Оглядываюсь: Ариан стоит на дороге. Смотрит. Надеюсь, ему просто делать нечего, и это не проявление беспокойства за мою жизнь.

— Входи, — чуть громче повторяет женщина.

Вздохнув, захожу во двор. Из окна второго этажа на меня во все глаза смотрят три девочки. Они прилипли к стеклу. Моя спутница поднимает голову, и они тут же исчезают в сумраке дома.

Кажется, её боятся.

Нахмурившись, женщина затворяет сначала одну створку, затем вторую и запирает их массивной перекладиной. Причём ею ворочает легко, на обнажённых руках чётче проступают мышцы.

Чувствую себя в ловушке.

Ариан, куда ты меня засунул?

— Ну что ж. — Женщина упирает руки в боки и пристально меня оглядывает. — Приступим.


Глава 9

— Первое и самое главное, что ты должна запомнить, — вещает строгая женщина, заливая в огромный таз с травами ведро кипятка. Горячий воздух наполняется горькими ароматами. — Это то, что князю ты жизнью обязана.

В бревенчатой бане так жарко, что почти невозможно дышать. Под потолком горят плоские электрические светильники. Я стою, прикрываясь руками, и по коже сползают капли пота. А моя строгая банщица, представившаяся Велиславой, стоит в лёгкой облепившей её сильное тело сорочке, и это кажется мне жутко несправедливым.

Опрокинув в таз ещё ведро стоявшего возле печки кипятка, она продолжает рокочущим властным тоном:

— Лунная жрица — это не только сила, но и правильный образ мыслей, не дающий эту силу использовать во зло.

«А как же жрица, поучаствовавшая в убийстве другой жрицы?» — хочу спросить я, но закусываю губу: если Ариан захочет рассказать о своих подозрения Велиславе, он сделает это без моей помощи.

Взяв большой деревянный ковш, Велислава размешивает запаренные в тазу травы. Я делаю маленький шажочек от пышущей жаром печи: это Велиславе хоть бы хны, а я уже испеклась.

— Именно поэтому делается всё возможное, чтобы сила перешла к девочкам, которых воспитывали мы. Получивших дар мы растим их в ещё большем уважении к князю и служении своему народу. Чем искреннее это желание, чем чище помыслы жрицы, тем сильнее она становится.

— Правда? — вырывается у меня.

Поджав губы, Велислава несколько мгновений смотрит на меня. Вздыхает:

— Почти. Осечки случаются даже с выпестованными под чутким руководством жрицами: порой для них любовь, муж, дети становятся важнее верности. Поэтому получение силы взрослыми, не воспитанными должным образом женщинами крайне нежелательно. Но сейчас век гуманизма, что уж поделать, — и так смотрит, будто гадает, можно ли меня убить и потом сказать, что я сама виновата. — Цени доброту князя. Помни, что он был вправе убить тебя и забрать силу для одной из живущих здесь преемниц.

Да я уже оценила: он меня ещё от взрыва спас. Но что-то кажется, Велислава этому известию не обрадуется.

Она хмурится, взмахивает рукой:

— И хватит зажиматься, у нас наготы стеснятся не принято, и чем быстрее к этому привыкнешь, тем лучше для тебя.

Правильно, конечно, говорит, но всё равно неловко. Напоминаю:

— Но вы-то одеты.

— Я тут церемонию провожу, между прочим. Моя одежда — символ разницы нашего статуса и исполняемых функций. А к наготе привыкай. Благо тебе есть, что показать.

Велислава вылавливает из таза стебли пахучих трав и с небрежной лёгкостью заливает в кипяток четыре ведра холодной воды.

— Тронь, не слишком ли горячо, — кивает на тёмную душистую воду.

Эта забота о моём комфорте неожиданна и подозрительна. Осторожно окунаю кончики пальцев в воду, искоса поглядываю на Велиславу.

— Горячевато, — шёпотом признаюсь я.

— Что ты блеешь, как овечка?

Меня захлёстывает внезапной злостью. Расправляю плечи, вскидываю голову и чётко, обжигаясь раскалённым воздухом, сообщаю:

— Слишком горячо для меня.

— Ну наконец-то. — Велислава заливает в таз ещё ведро, пустые вставляет друг в друга и относит к низкой двери. — Слабости здесь не любят и не прощают. — Она снимает с полки мочалки и бросает в стоящий на широкой скамье таз. Зачерпывает ковшом в чане печи кипятка и заливает мочалки. — Ты особо-то на смотринах не обольщайся: все тебе мягко стелить будут, буйных волчиц разошлют по родственникам да в подвалах запрут, а как выберешь мужа, как брак свяжет тебя со стаей, так и станет тебе спать жёстко на их перинах. Поэтому никакой слабости: если тебя облили кипятком — улыбнись и скажи, что в следующий раз обидчицу живьём сваришь.

Ничуть не сомневаюсь, что Велислава что-нибудь подобное говорила, и ей безоговорочно верили.

— Ну, что стоишь? Садись в таз, — она указывает на тёмную, только что разбавленную воду. — Вымыть тебя надо перед церемонией.

— А что там будет? — без особой надежды уточняю я и сую ногу в тёмную глубину таза, который, пожалуй, честнее назвать круглой ванночкой.

— Этот этап связан с чистотой и почитанием. Тебе предстоит показать, что ты чиста, и доказать желание служить князю.

— Как? — Меня от этой таинственности чуть не потряхивает.

— Учитывая обстоятельства, чистоту ты будешь доказывать исключительно в ритуальной форме: помоешься.

— Аа, — тяну я. — А желание служить не придётся доказывать уборкой помещений или стиркой вещей?

— Это будущие жрицы осваивают ещё до получения дара, тебе поздно такими вещами заниматься, хотя от помощи мы, конечно, не откажемся.

Не выдержав, отбрасываю любезности в сторону и прямо спрашиваю:

— О том, что на посвящении будет, говорить не принято, или вы с Арианом так надо мной издеваетесь?

— По тому, как девочка поступит на этой церемонии, мы решаем, принимать её на обучение в жрицы или нет.

— То есть это случается до получения силы?

— Да. Это принятие в ранг младших жриц, не владеющих силой, но имеющим шанс её получить. — В ответ на мой мрачный взгляд, Велислава взмахивает рукой. — А ты что думала? Силу получила — и всё? Нет, голубушка, мы должны знать, с кем имеем дело, кого в нашу семью пускаем и стоишь ли ты того, чтобы сохранять тебе жизнь. Всё! Садись в таз.

А, то есть сейчас у меня проверка на вшивость, не пройдя которую я распрощаюсь с даром жрицы и жизнью?

«Ариан этого не допустит», — надеюсь я, но в таз усаживаюсь с трепетом. Вода приятно охлаждает опалённую печью кожу.

Велислава набирает тёмную воду ковшом, заносит его над моей головой:

— Пусть прошлая жизнь смывается, как грязь, пусть тёмные мысли уйдут с тёмной водой.

Прохладные ручейки бегут по волосам, щекочут лицо, капают на плечи. Велислава поливает меня снова и снова, приговаривая рокочущим гипнотическим голосом:

— Старая судьба стирается, новая пишется. — Гортанная мелодия звучит вслед словам, и у меня ползут мурашки, внутри всё вибрирует в такт ей — страшно и величественно. — Вошла дева сумеречная, выйдет дева лунная.

Жар раскалённого воздуха проникает в меня через опалённые лёгкие, через кожу, по которой змеями ползут струи тёмной воды, оплетают, пленяют, и всё это под рык-песню-причитание Велиславы, от которого всё внутри переворачивается.

— …пламя в горне разгорается, одна фигурка расплавляется, да другая выковывается…

Голос Велиславы пронизывает меня, затуманивает сознание. Шипит брызнувшая на печь вода, окутывает всё пахучий пар-туман. Утробная песнь без слов вьёт его, заставляет выплясывать вокруг меня, лизать влажными горячими языками.

— …один след стирается, другой начинается…

Нечем дышать. Страшно. Меня трясёт, а вода всё течёт и течёт на голову, будто сама по себе. Потусторонняя песнь звучит отовсюду, она слишком глухая и мощная, чтобы исходить от живого существа. Пар обжигает моё лицо, паника разрывает грудь, пытаюсь отыскать в молочном жаре руку Велиславы, натыкаюсь на жилистую горячую ладонь, стискиваю, и срываются слёзы: я не одна, я в этом пекле не одна.

— …узы крови разрываются, алые капли в тёмную воду проливаются, — (мою ладонь обжигает болью, и я с недоумением смотрю на бегущую по раскрасневшейся коже алую струйку), — была отца с матерью, стала ничья…

Эти слова стегают неожиданной болью. Паника омывает меня холодом, я задыхаюсь, впиваясь в жилистую ладонь скрытой в пару Велиславы… или не Велиславы вовсе: не уверена, что эти жёсткие пальцы не принадлежат какому-нибудь потустороннему существу.

— …одна встала на перепутье. Много дорог впереди, много уз на этом пути, есть к каким сиротинушке приплестись…

Хочу что-нибудь сказать, но язык не двигается.

— …вольна чистая судьба идти, куда пожелает. Вольна свободная от уз увязаться в другие…

Велислава говорит и говорит.

«Это просто слова», — пытаюсь убедить я себя, но у меня чувство, будто меня действительно отрывают от всего, что её слова имеют силу над пространством и временем, над моей жизнью. Я сижу в тазу в бане, окутанная паром, вцепившаяся в мелко вибрирующую руку, и страшные слова о моей свободе перемежаются подавляющей мелодией рокочущего голоса…

* * *

Лежу совершенно без сил и смотрю на цветной плетёный коврик возле двери. Простыня подо мной влажная от натёкшей с волос воды. Мышцы пропитаны такой истомой, что невозможно пошевелить пальцем. Но иногда я с усилием скашиваю взгляд на ладонь с багряной нитью пореза.

После процедуры, которую Велислава назвала переменой судьбы, она меня ещё и веником попарила, так что из бани меня выводили под руки две девушки в белых сарафанах. Уложили здесь, в такой нарочито деревенской горнице, что она кажется ненастоящей, будто музейная постановка. Может так и есть: я была в таком состоянии, что дорогу сюда не запомнила.

Единственное, что нарушает антураж, — лампа под потолком. Но даже с эти отголоском родного мира у меня полное ощущение, что моя судьба переменилась, что я оторвана от своего прошлого, и это, на удивление, почти приятно.

Я хочу, чтобы прошлое меня отпустило. Жаль, ритуал не подправляет память. Михаила я бы очень хотела забыть. И ещё некоторые моменты… много моментов. Хотя сейчас, когда лежу вся распаренная, будто пьяная, эти болезненные события вспоминаются легко, словно чужая жизнь.

Дверь отворяется. Велислава в белом сарафане заходит ко мне и протягивает вполне современный стакан с клюквенным морсом. Хотя, кажется, к его запаху приплетаются нотки, которых не было в том морсе, что мне дали при выходе из бани.

Пытаюсь взять стакан, но руки не поднимаются.

Велислава приставляет его к моим губам. Первый же глоток подтверждает подозрение: вкус другой, в нём медовая сладость, более резкая горечь и что-то вязкое, оплетающее язык и горло. Эта вязкость растекается щекотным теплом.

Морс заканчивается неожиданно быстро, я бы пила и пила.

— Пора, — торжественно сообщает Велислава.

Жалобно смотрю на неё снизу:

— Сил нет… спать хочу.

Вздохнув, Велислава уходит. Но через десять минут возвращается с чашкой горячего натурального кофе. Ставит передо мной.

— Тамара, соберись.

Вздыхаю. Наверное, я могу просто залезть под одеяло и отказаться идти. Возможно, мне за это физически ничего не будет… или будет?

— А можно немного полежать?

— Нет, тебе ещё волосы сушить, заплетать. Одевать тебя. А для ритуала уже всё подготовлено. Так что возьми себя в руки и вставай.

Пока беру только чашку с кофе. Вдыхаю бодрящий аромат. И спрашиваю:

— Ариан… какой он?

Тёмные глаза Велиславы будто ещё больше темнеют.

— Он слишком сумеречный, — почти чеканит она.

Нахожу в себе силы сесть на кровати и повыше натянуть полотенце на грудь.

— В каком смысле? — Придерживаю чашку, чтобы кофе не расплескалось.

— Любит Сумеречный мир. Книжки ваши читает, фильмы смотрит. Отучился аж дважды, хотя достаточно одного.

За Ариана и наши учебные заведения обидно:

— Возможно, ему понадобилось больше знаний.

— По литературе сумеречного мира? — вскидывает брови Велислава. — Я даже в кошмарном сне не могу представить, чтобы эти знания несли какую-либо ценность или практический смысл. Нет, это всё баловство из любви к чужой культуре. А нужные практические знания Ариан может получить сам или нанять профессоров, экспертов, консультантов.

— Но должно же быть что-то для души.

— Вот! — Велислава вскидывает палец. — Это ваше веяние, сумеречное, о том, что тело и душа — нечто раздельное, нуждающееся в разных вещах. А душа и тело едины, и потребности их нельзя разделять, иначе душа или тело зачахнет.

— Значит, Ариан правильно делает, что не разделяет потребности. — Я прикрываю улыбку чашкой с ароматнейшим кофе.

Прищурившись, Велислава внимательно меня оглядывает.

И кто меня за язык тянул? Кажется, я нажила себе врага. Пытаясь смягчить эффект, судорожно глотаю кофе. Рот опаляет так, что перехватывает дыхание, но я бормочу:

— Спасибо, очень вкусно.

— Пожалуйста, — роняет Велислава, не меняя грозного прищура.

* * *

Волосы мне, нарушая волшебность инициации, Велислава просушивает феном, — розетка, оказывается, расположена у самой кровати, — сама же и заплетает их в тугие косы с белыми лентами.

Только белый сарафан приносит смотрящая в пол девочка. То ли так боится Велиславу, то ли по ритуалу не положено на меня смотреть. Я сама тяну руки к подолу, но Велислава молча их перехватывает и, стянув с меня полотенце, надевает сарафан.

С каждой секундой становится всё страшнее.

Велислава затягивает у меня на талии длинный расшитый бисером и жемчугом пояс.

Сердце гудит от волнения, от ощущения, что приближается что-то страшное.

Взяв меня за руку, Велислава направляется к выходу, увлекая за собой.

Мы проходим по коридору, озарённому ярким лунным светом.

Никого нет. Тишина. Будто вымерли все.

Спускаемся по винтовой лестнице. Её озаряют зеленоватые фосфорные светильники, и их сияние придаёт гладким ступеням и стенам потусторонний мертвенный вид.

Холод вытесняет накопленный в бане жар, и вскоре я начинаю дрожать. Запоздало сожалею, что не стала считать ступени — это хоть как-то отвлекало бы от ожидания.

Босым ногам всё неуютнее касаться леденеющих ступеней.

Смело шагающая впереди Велислава в зеленоватом сиянии кажется призраком.

Когда я уже трясусь от смеси холода и страха, мы выходим в короткий коридор, завершающийся двойной дверью с рельефным изображением оскалившегося волка. Дверь, кажется, медная, и пылающие по бокам факелы рассыпают по отполированным зубам и страшной морде золотистые блики.

Останавливаюсь. Но Велислава тянет вперёд.

— Вы ведь меня не убьёте? — шепчу я.

Уголок её губ дёргается в полуулыбке. В несколько ловких рывков Велислава подводит меня к двери и толкает створку ладонью. Половина морды уходит в горячий влажный сумрак.

Запихнув меня внутрь, Велислава захлопывает створку и, судя по звуку, запирает.

Просторное помещение озаряется лишь четырьмя тусклыми светильниками, расположенными по далеко отстоящим друг от друга углам. Оглядываюсь, но почти ничего не вижу из-за полумрака, усиленного паром или туманом, стелящимся по кафельному полу.

— Выпустите, — шепчу и стучу по двери.

И шёпот, и стук звучат неожиданно громко. Я застываю. Гул сердца становится оглушительным.

Из клубов пара высовывается громадная тёмная морда. Волк размером с меня. Он приближается. На его губах и груди масленно блестит кровь, капает с него.


Глава 10

Дыхание перехватывает, я вжимаюсь в дверь. Хочется взмолиться «Не убивай», но голос не слушается. Запах крови расползается вокруг.

В глазах гигантского волка вспыхивают луны.

Так… это Ариан? Если он, то у него на меня, кажется, не гастрономические планы.

«Спокойно, — приказываю себе. — Это проверка. Это просто проверка».

Волчища медленно приближается.

Если это Ариан, почему он такой тёмный?

Дрожь зарождается в кончиках пальцев, сердце леденеет от страха. Надо думать быстрее, пока совсем от ужаса не обезумела.

Я на испытании. Мне надо проявить почтение… Поклониться, что ли? Тогда зачем он такой тёмный и в крови?

Вглядываюсь в волка с сияющими глазами… да он грязный! Просто грязный, будто в луже искупался. А потом ещё о грязь потёрся и всю лужу собой просушил. А после задрал овечку. Смотрю на лапы: а между ними в полу дырка, будто слив.

Испытание на чистоту и почитание.

— Тебя что, помыть надо? — сипло уточняю я.

На грязной морде появляется подобие однобокой ухмылочки.

Сползаю по двери. Нервно хохочу.

Изверги. Мистификаторы… Цензурных слов нет, чтобы выразить всю степень моего негодования.

Остановившийся в паре шагов от меня Ариан сгибает переднюю лапу, из-за этого его огромная фигура выглядит игриво.

Хохотнув, поднимаюсь, смело шагаю в тёплую влажность пара. Всего несколько шагов, и я оказываюсь у невысокой печи с раскалёнными камнями на верхней плоскости. Рядом — вёдра. Иду дальше. Вдоль стены расположен резервуар с холодной водой. И снова вёдра. Ещё дальше — лежак, ковши, расчёски и… шампуни собачьи — целая шеренга из двадцати флаконов. Чтобы шерсть была шелковистой и легко расчёсывалась.

Оборачиваюсь: бесшумно следовавший за мной Ариан по-волчьи ухмыляется.

— Так вот кто тебя моет, — щурюсь я. — И что, ради каждой церемонии приходится так пачкаться?

Мне удивительно легко сейчас. Ариан шумно вздыхает и опускает морду. Зато теперь понятно, почему Велислава отказалась переносить ритуал, потому что к нему всё — то есть Ариан грязный — готово.

— Ладно, грязнуля, подставляй шкуру, пока я добрая.

Ариан опускается на пузо и, вытянув лапы, кладёт на них узкую морду. Умильно смотрит на меня снизу. Просто сама невинность.

Вздохнув, отправляюсь набирать воду. Не удивлюсь, если эти садисты не выпустят меня, пока не отмою мохнатое его лунейшество.

* * *

Мыть волка размером с корову не такое уж лёгкое занятие. Особенно если у тебя не водопроводная вода, а печка и тёплую воду надо сначала навести в ведре, потом выливать на мохнатую тушу.

— И шерсть у тебя слишком длинная, — ворчу, выдавливая на холку второй флакон собачьего шампуня-кондиционера. — Не мог купить шампунь, который мылится получше?

Жиденькая пена мгновенно темнеет от остатков грязи и крови. Просто удивительно, как сильно можно измазаться при желании, даже поливание водой почти не смыло с длинношёрстой шкуры песок и глину.

— Мог бы по-дружески и не так сильно пачкаться, — продолжаю ворчать я.

Наглая мохнатая морда обращает на меня жалобный взгляд.

— Молчишь, — бормочу, взмыливая бархатистую шерстку на лбу и носу. — Ты меня чуть до инфаркта не довёл, зверюга бессовестная.

Ариан совсем по-человечески жалобно вздыхает.

— А если потенциальная жрица отказывается тебя помыть, кто твою шкуру драит?

Тяжкий вздох становится мне ответом.

— Неужели сам полощешься? — Скребу грязной пеной мягкий подбородок, щёки, шею. Ариан смотрит жалобно. — Или уже прошедшие ритуал жрицы помогают?

Подняв ведро с заготовленной тёплой водой, выплёскиваю всё содержимое на морду. Наслаждайся! Ариан фыркает, мотает гигантской побелевшей моими стараниями башкой, но терпит.

— Можешь уменьшиться? — интересуюсь я. — У меня руки отвалятся всего тебя намыливать несколько раз.

Он опять лишь жалобно смотрит. Удобная эта звериная форма: можно не отвечать.

— Чудовище, — бормочу я, но послушно беру новый флакон шампуня. Чудо немецких зоотехнологий обещает бережный и экологичный уход за шкуркой моего питомца. И меня разбирает нервный смех. — Как хоть вы додумались до такого посвящения? И ничего, что шампунчик из Сумеречного мира?

Так смешно, что живот сводит. Опустившись на колени возле моего князя, тиская его намыленную холку, смеюсь в голос. Кажется, меня запугали до истерики, только она как-то поздно пришла.

— И зачем меня мыли? Я же теперь вся грязная…

Обернувшись, Ариан утыкается мордой мне в бок, подныривает носом под руку, проскальзывает по мокрой груди и смачно облизывает щёку языком. А язычище у него такой — всё лицо за раз обмахнуть можно. И это тоже почему-то кажется смешным. Снова по щеке будто пробегается влажная щётка.

— Дурак. — Цепляюсь за мокрую шерсть на мощной широченной груди. Ариан поднимается надо мной. — Дурак.

Смеясь, пытаюсь увернуться от огромного языка. Дававшая опору рука проскальзывает по гладкому полу. Я растягиваюсь на спине, Ариан встаёт надо мной, снова нацеливается на лицо. Из его звериной пасти должно пахнуть мясом, кровью, но отчётливо пахнет кофе со сливками.

— Ах ты паразит. — Тыкаю его в брюхо, с которого капает грязная вода. — Мне пришлось черный пить, а я бы тоже хотела со сливками, сладенький.

Фыркнув, Ариан тыкается носом мне под рёбра. И это щекотно. Смеюсь, извиваюсь под ним, а он снова проходится шершавым языком по лицу. Застывает, хитро посверкивая лунными глазищами. Упирается холодным носом в шею и резко выдыхает. Взвизгиваю от щекотки, хватаю его за уши.

— Прекрати, — хохочу, пытаясь оттянуть от себя, но пальцы скользят по мокрой шерсти. — Щекотно же.

Мохнатая вредина снова резко выдыхает в шею. Облизывает мои щёки языком.

— Ты слюнявый. — Похлопываю его по носу. — Тебе об этом говорили?

Мотнув головой, Ариан утыкается мордой мне под мышку — и выдыхает. Щекотно до повизгивания и изгибания всем телом. Дёргаю его за щёку, но она очень пластично растягивается, а морда лезет мне под вторую подмышку и сопит. Я уже безостановочно хохочу, сучу ногами.

Сквозь смех и пофыркивание выдавливаю:

— Ну прекрати, прекрати, что о нас подумает Велислава?

На этот раз Ариан одним махом облизывает мне всё лицо и преданно заглядывает в глаза. Над его топорщащейся мокрой шерстью макушкой туда-сюда резво качается кончик хвоста.

Ухватив мохнатые щёки, растягиваю их в разные стороны, клыки обнажаются в жутковатой улыбке.

— А ты лапочка, — посмеиваюсь я. — Огромная грязная лапочка…

Он резко суёт нос мне под мышку, выдыхает, и я снова извиваюсь в приступе смеха.

* * *

Руки и спина ноют от перенапряжения: таскать вёдра с водой, промыливать густую длинную шерсть и её выполаскивать, да ещё в таких габаритах, дело и впрямь достойное испытания на принадлежность к жрицам.

Когда шкура Ариана принимает положенный белый цвет, он выводит меня в следующую комнату: сухую, облицованную лакированным деревом, полную запахов трав. На софе у стены — пачка полотенец. А ещё тут есть фен: демонстративно лежит рядом с высоченной стопкой — то ли поблажка, то ли очередная проверка на моё желание возиться с царственной тушкой подольше. А рядом с феном светлеет большой деревянный гребень — княжескую шкуру причёсывать.

— Минуточку, — я юркаю в банное отделение, опрокидываю на себя ведро прохладной воды, смывая остатки пены и грязи.

Вернувшись в сушилку, требую:

— Отвернись.

Вздохнув, Ариан усаживается спиной ко мне. Дружелюбно подёргивает хвостом.

Стягиваю с себя липнущий к коже сарафан, хватаю махровое полотенце с вершины стопки и вытираюсь, отжимаю влажные косы.

Ариан чуть поворачивает морду. Электрический свет мерцает на белоснежной шкуре.

— Не подглядывай, — грожу ему пальцем.

В ответ — вздох. И морда покладисто смотрит на облицованную деревом стену.

Закутываюсь в следующее полотенце громадной стопки, плюхаюсь на середину софы и спрашиваю:

— Ариан, мне надо тебя побыстрее высушить феном или подольше обтирать полотенцами?

Ухом-то он поводит, но отвечать не спешит.

— В общем, если феном пользоваться нельзя, ты сам виноват. Иди сюда. — Нажимаю на кнопку, и из сопла вырывается горячий воздух. — Ко мне, ваше лунное сиятельство.

Повиливая хвостом, Ариан царственно подходит. Заваливается мне под ноги и переворачивается на спину, подставляя под фен мохнатое брюхо и… всё остальное, на этом брюхе вольготно развалившееся, включая мохнатые шарики.

— Ариан, это неприлично! — я чуть не похрюкиваю от смеха. — И ты же знаешь, у меня есть склонность эту часть мужского тела проверять на прочность мебелью.

Фыркая, Ариан переворачивается на брюхо. Направляю горячий воздух ему на макушку, бормочу над мохнатым острым ухом:

— Это ты так ненавязчиво похвастал своим достоинством, чтобы передумала и согласилась на секс без обязательств? К твоему сведению: я зоофилией не страдаю, твоя волчья ипостась не представляет для меня никакого интереса, ну кроме как за ушком потрепать…

Что я и делаю. Ариан выдыхает, и его губы забавно топорщатся и хлопают, выпуская воздух. А я продолжаю его сушить. Шерсть распушается. Если бы не болели натруженные мытьём руки, если бы не обжигал ладони быстро перегревшийся фен, я бы удовольствие от этого получила — уж больно хороша у Ариана шкура.

— Из тебя бы вышла замечательная дублёнка, — хвалю я.

Ариан так выразительно на меня косится, что осознаю неприятность для него этой шутки.

— Ну прости, прости. — Глажу по пушистому бархату макушки. — Никак не могу привыкнуть к тому, что ты не только человек, но и животное.

Он снова фыркает, но ластится к моей руке с удивительной для таких габаритов деликатностью. Поймав мягкими губами кончики пальцев, тут же их облизывает.

— Хватит-хватит, — со смехом направляю струю горячего воздуха в нос.

Забавно сморщившись, Ариан отворачивается, давая мне возможность продолжить сушку. Позже я милостиво соглашаюсь просушить пузо, правда, для этой процедуры заставляю его встать.

А потом наступает время гребня. Обещание на шампуне не врёт — шерсть расчёсывается легко, укладывается волосок к волоску и блестит. А блеск неестественный — будто лунные блики вспыхивают, хотя свет здесь электрический, желтоватый. А ещё Ариан так шумно дышит, будто мурлыкает.

— Нравится? — удивляюсь я, веду гребнем по боку и пересчитываю рёбра.

Ариан кивает. Валится на спину и, вскинув лапы, умоляюще смотрит на меня.

— Эй, я же говорю: я не волчица, меня твои мохнатые прелести не прельщают, — грозя гребнем, напоминаю я.

Но этот мохнатый князь так смотрит, так смотрит…

— Ладно, — сдаюсь со вздохом и начинаю чесать его пузо.

Поскуливая от удовольствия, Ариан извивается под моей рукой, дышит часто, хвостом виляет. Да, немного оборотню для счастья надо. У него даже взгляд мутнеет, и морда такая восторженная, что смешно. Но почему-то кажется, смех его обидит, и я сдерживаюсь, расчёсывая шкурку на животе. Его щенячий восторг даже приятен. Останавливаюсь, только когда боль в мышцах правой руки становится обжигающей.

— Всё, ваша лунность, пора и честь знать. — Снимаю с деревянных зубцов мягкий подшёрсток и складываю в кучку рядом с бедром. — Не надо на меня так смотреть, не поможет.

Но его жалобный взгляд срабатывает, и я начёсываю мохнатое брюхо левой рукой, хотя мне неудобно. Когда и она устаёт, поднимаюсь с дивана:

— Всё. Теперь точно всё. Что там у нас дальше по программе?


Глава 11

Вздохнув, Ариан поднимается. Вытягивает лапы и с урчанием прогибает спину. Выпрямившись и зевнув, кивает на свой бок, будто предлагая ухватиться за шерсть.

Запускаю пальцы в шелковистую шкуру. Он подходит к стене и рыкает.

Часть панелей отворяется дверью в коридор, озарённый оранжевыми круглыми светильниками. На полу меня ждут тапочки. Ариан тянет за собой. На ходу влезаю в уютную обувку и следую за ним к винтовой лестнице.

Она уносит нас из подземной бани. Теперь я внимательно оглядываюсь по сторонам и замечаю тянущиеся к светильникам проводки, а у самого выхода — тёмный, под цвет стены, выключатель.

Мы выходим в простой коридор, почти копию того, по которому шла к озарённой зелёным светом лестнице. Лунный свет облизывает деревянный пол, стены напротив окон. Хотя я только что видела следы привычной цивилизации, снова всё кажется таинственным, потусторонним… да о чём это я: это и есть потусторонний мир.

Ариан вводит меня в просторную комнату с кроватью. Велислава поднимается с сундука и протягивает белый сарафан, расшитый жемчугом и серебром:

— Ты заслужила право отдать свою судьбу лунному князю.

Вообще-то это не то, чего я хотела… И ещё мне казалось, Велислава должна расстроиться моей удаче, но она спокойна, будто её ничуть не смущает, что простой человек затесался в лунные жрицы.

Принимаю на руки тяжёлый сарафан:

— Спасибо… за оказанную честь.

Уголок губ Велиславы дёргается в знакомой полуулыбке. У Ариана она, что ли, набралась? Или он у неё? Оглядываюсь: белый волчище внимательно наблюдает за разговором.

И вот стоим мы, смотрим друг на друга. Я-то не знаю, что делать, а эти двое что молчат? Ну ладно Ариан, но Велислава-то не в зверином облике.

Едва уловимо вздохнув, она сообщает:

— По традиции ты сейчас должна надеть сарафан, поужинать, снять его и лечь спать. Но это необязательная часть. Самое важное ты исполнила.

Руки ещё гудят от перенапряжения, и сарафан с каждой секундой будто становится тяжелее. Кошусь на отмытого волчищу. Прекрасно понимаю, почему отмывание — самое важное, ведь иначе его чистить пришлось бы кому-нибудь другому. Может и Велиславе.

— На ужин останетесь или как? — уточняет Велислава без особого энтузиазма.

Ариан мотает головой и выходит из комнаты.

— Сейчас он оденется и придёт, — поясняет Велислава и отправляется следом за ним, ворча под нос: — сумеречный наш.

Кажется, он должен был обратиться в голого мужчину прямо при мне, и, кажется, Велислава его деликатности не оценила. Зато ценю я. И на всякий случай надеваю расшитый жемчугом сарафан: вдруг это тоже проверка?

Сажусь на постель и жду.

Жду.

Оглядываю комнату, будто сошедшую со страниц сказочных книг, если не считать электрических ламп.

Вернувшийся в джинсах и рубашке Ариан благоухает собачьим шампунем. Протягивает руку, и в его глазах вспыхивают луны:

— Пойдём.

Точно завороженная, вкладываю пальцы в его горячую ладонь. Отвести взгляд от света в его глазах невозможно. Он ведёт меня за собой по ступеням, по коридору, выводит на крыльцо.

Лишь ступив на каменную площадку перед крыльцом, нахожу силы отвести взгляд от пылающих очей Ариана. Уставляюсь в землю. Моя угольно-чёрная тень скользит сбоку, сплетённая с человеческой тенью Ариана.

Он ведёт меня через вытоптанный двор, через ворота, на тёмную дорогу между домов, деревьев… полей.

Останавливается на пригорке между селением своей стаи и пустым дворцом. Сжимает мои руки и просит:

— Посмотри на меня.

Нехотя поднимаю взгляд на Ариана. Лёгкий ветерок треплет его тёмные волосы, блестящие в свете огромной луны.

— Следующий этап посвящения ты уже прошла — получила дар лунной жрицы, и дар принял тебя. После этого молодую жрицу отвязывают от её кровного рода и прежней судьбы, но для тебя этот ритуал совместили с омовением, всё равно и тот и другой проходят в бане. Ещё одна ступень посвящения — перенос в Сумеречный мир, но ты и так оттуда. А теперь я проведу тебя между мирами, используя только твою силу.

— Боюсь, — стискиваю его руки. Мне холодно и как-то не по себе. — Отложим?

— Ты однажды уже перешла, спонтанно, я чувствую это. После этого тебе должно было стать плохо, накатить бессилие, лихорадка, бред.

Так вот почему я выходные не помню! Тогда, после укуса, я видела огромную луну и прошла сквозь туман, а потом два дня будто вылетели из памяти, и Антонина Петровна утверждала, что из квартиры доносились подозрительные звуки. Наверное, я бредила.

— Второй переход будет менее болезненным. — Ариан приближается на полшага. — Хотя на какое-то время ты почувствуешь недомогание. Это нормально: твоё тело изменяется, настраивается на звучание двух миров. Я позабочусь, чтобы у тебя было всё необходимое. А теперь… теперь всем сердцем пожелай оказаться в Сумеречном мире.

Его ладони скользят по моим предплечьям, пуская волну мурашек до самой спины. Охватывают меня. Глаза Ариана вспыхивают с невиданной силой, ослепляют. Его голос рокочет, сминает волю, вибрирует в самом моём сердце:

— Пожелай, всей душой пожелай, потянись к дому, представь поле и россыпь звёзд на небе, представь мой дом, стоящий так близко, представь, что ты хочешь туда…

Да и представлять не надо — хочу. Ладони Ариана проскальзывают по лопаткам, он обнимает меня, прижимая к своей груди, и я чувствую ускоренное биение его сердца.

— Представь, потянись. Мы уже там, мы всегда там и здесь, тебе надо просто сделать реальным там, а не здесь.

Его голос сочится рокотом водопада, проникает в меня, заставляет кровь бурлить и метаться по сосудам.

— Поле… звёздное небо… дом…

Зажмурившись, представляю поле возле дома Ариана.

«Мы там», — уверяю себя. И внутри что-то вздрагивает. Волна щекотки прокатывается по телу, я судорожно вдыхаю.

— Отлично, — шепчет Ариан, продолжая обнимать. — Голова не кружится?

Неужели всё? Неужели это так легко? Или он помогал мне?

Запрокидываю голову: безумно огромной луны больше нет — обычное земное небо мерцает над нами россыпью звёзд. Кругом шелестит трава, и ветер треплет волосы Ариана. В его глазах полыхает луна отколотого мира.

А на меня накатывает дурнота и ощущение нереальности происходящего — совсем как в утро, когда шла из леса домой, то и дело проваливаясь в забытьё.

Находясь в надёжных руках Ариана, даже не пытаюсь сопротивляться дурноте, и она повторяется: урывками воспринимаю, как он несёт меня на руках к задним воротам, потом уже по двору, по дому. Укладывает на кровать, укутывает, целует в лоб.

— Первые семь переходов самые трудные, — шепчет на ухо, и его палец скользит по моим губам, — а потом ты сможешь свободно шагать между мирами.

«Может, тогда я смогу убежать от женишков?» — мелькает мысль. И я утыкаюсь в мохнатое плечо. Хочу сказать, что всяким мохнатым место на коврике у двери, но почему-то запускаю пальцы в тёплую шкуру.

«И когда это он раздеться успел?» — но даже удивление не даёт сил прогнать его. Шкура пахнет очень приятно, она такая мягкая, и так успокаивает звук мощного сердцебиения Ариана…

* * *

Пробуждение настигает резко, вырывает из чего-то приятного и мягкого. Постанывая, разлепляю глаза: портьера сдвинута в сторону, и в комнату льётся солнечный свет.

Скольжу ладонями по жемчужинам на церемониальном сарафане, перебираюсь на подушку рядом, на покрывало — холодные. Значит, Ариан давно со мной не лежит… Сердце неприятно сжимается.

Впрочем, он, конечно, не может постоянно меня караулить, у него свои дела должны быть — князь как-никак.

Потягиваюсь на постели. Зеваю.

В доме очень тихо.

И сердце снова ёкает от мысли: а вдруг я здесь одна? В этом огромном доме…

Резко сажусь на кровати, прислушиваюсь: тишина.

Жутко. Сердце бешено колотится.

Быстро посетив ванную, умывшись, крадучись выхожу в коридор: пусто. Но дверь в кабинет Ариана приоткрыта.

В надежде увидеть его там, бросаюсь к двери, влетаю внутрь, но его нет. Тихо гудит на столе ноутбук. Открытый ноутбук, на котором Ариан что-то делал. Но как давно?

Решаю подойти и потрогать обивку его высокого кожаного кресла: если она тёплая, он был здесь недавно. Приближаюсь с каким-то непонятный трепетом. Опускаю ладонь на сидение — холодное. Скашиваю взгляд на монитор и замираю.


«Волонтёры с нескольких областей обходят торговые центры, призывая людей поддержать богоугодное восстановление храма», — гласит заголовок статьи на православном сайте.

Полтора десятка этих волонтёров — все женщины в тёмных длинных одеждах с кубышками — сфотографированы на фоне звонницы местного старинного монастыря. Взгляд жадно скользит по скорбным лицам, но мать я узнаю в первую очередь по росту и той одежде, в которой видела её последний раз.

Лёгкий холодок пробегает по спине: Ариан всё же копается в моём прошлом.

Скольжу взглядом по названиям открытых вкладок. А у Ариана ещё и Одноклассники открыты. Любопытство оказывается сильнее здравого смысла и деликатности. Скольжу пальцем по тачпаду, переключаю вкладку.

И оказываюсь лицом к лицу со страницей моей матери.

Запись недельной давности оповещает, что батюшка её церкви благословил рабу божию на присоединение к волонтёрам, которые должны собирать подаяние на восстановление храма.

Проматываю ленту: селфи в автобусе с ещё одной будущей волонтёркой. Селфи в нашем областном монастыре. Селфи на фоне торговых центров и с много подавшими женщинами и мужчинами. Фотографии тех, кто грубо отказался помогать святому делу, и сетования на засилье дьявола. Так похоже на мать…

А потом идёт пронизанный истерическими нотками и смайлами пост о божественном испытании: встрече с дочерью-сатанисткой, занимавшейся развратом с демоном прямо на глазах честного народа. О попытках вразумить пропащую, ободряющем шёпоте ангела и дьяволе, наславшем на блудницу глухоту и чёрствость сердца. И назидательный совет лучше приобщать деток к святой матери церкви, запретить телевизор, компьютерные игры и общение с неверующими.

Мне должно быть больно. Должно быть неловко. Но такое чувство, что написано это всё не обо мне. Словно и не моя мать пишет этот бред. Комментариев к записи много, открываю их. И улыбаюсь: а некоторые её высмеивают, просят предоставить снимки разврата с демоном или хотя бы фотографию демона.

Снова открываю ленту. Проматываю ниже записей о волонтёрстве: иконы, селфи на фоне храмов, селфи на могиле брата, цитаты молитв, поздравления с многочисленными церковными праздниками. А на сердце у меня — пусто.

Впору думать, что ритуал Велиславы, отвязывающий меня от рода и прошлого, действует. Не чувствую я себя той запуганной девочкой, что прогибалась под ужесточающиеся религиозные правила матери. И даже фотография расставленных на знакомой, ничуть не изменившейся (если не считать более блеклых цветов) кухне куличей отзывается лишь едва уловимой грустью.

Никогда не верила в силу ритуалов и инициаций, но вот смотрю на страницу матери, на её фотографии, на выплеск его религиозного рвения, прежде так смущавший меня, а порой и сводивший с ума, — и ничего. Словно на чужого человека смотрю. Это-то и страшно.

«Что со мной?» — в растерянности открываю следующую вкладку.

Это письмо от «В».

К короткому досье прикреплена фотография Михаила.

И снова сердце спокойно.

Сухие факты о дате рождения, местах учёбы, первой работы… о разводе, не выплачиваемых алиментах первым двум детям, втором браке и детях, месте нынешней работы.

Нет, смотреть на это тяжело, но не так остро, не так ужасающе, как раньше. Ощущение, будто читаю о недобросовестном коллеге, за которого стыдно.

Но как такое возможно? Как простые вроде слова могут сделать такой мощный поворот в моих мозгах? Гадкое чувство, словно во мне, в моей душе поковырялись…

Передёрнувшись, отодвигаюсь от ноутбука. Охватываю себя руками, и жемчужинки впиваются в кожу.

Странно. Как всё странно. Какая страшная власть: получается, можно так запросто от кого-то отвратить. А к кому-нибудь привязать?

Страшно до дрожи.

На подгибающихся ногах выскакиваю из кабинета:

— Ариан!

Тишина. Я сбегаю с лестницы. Снова кричу:

— Ариан!

Замечаю клок пыли в углу холла. Пробегаю на кухню: в раковине стоит грязная посуда.

— Ариан!

Ужас оглушает, я снова бегу, теперь к входной двери, и она распахивается, заходит Ариан в обнимку с двумя большими бумажными пакетами.

— Что случилось? — Он с беспокойством смотрит на меня.

Хочется его ударить. Но шумно вдыхаю, машу рукой:

— Что вы со мной сделали? Почему я ничего не чувствую? Почему мне всё равно, какой бред несёт обо мне мать? Почему плевать на Михаила, хотя недавно хотелось выть от обиды? Что за проклятый ритуал надо мной провели?

— Ритуал изменения судьбы, он помогает жрицам стать независимыми от семей и стай, помогает им…

— Что вы со мной сделали? — Меня трясёт, наворачиваются слёзы. — Как такое возможно? Как можно так легко избавить от привязанностей?

Тяжело вздохнув, Ариан отпускает пакеты на пол и пронзительно смотрит на меня:

— Тамара, этот ритуал сработал так чисто, потому что ты хотела отстраниться от этих людей, хотела изменить свою судьбу и перечеркнуть прошлое.

Слёзы капают на сарафан. Мне страшно, и в груди будто вибрирует что-то чужое. Я сама себе кажусь чужой.

— Какие ещё это имеет последствия? Что это вообще такое? Как сильно влияет на меня?

— Судьбу определяют наши привязанности, чувства. Если говорить о физиологии: в этом ритуале были разрушены привычные нейронные связи. Эти связи заставляют нас реагировать на людей определённым образом. У тебя этих привычек больше нет, ты вольна начать отношения с чистого листа. Можешь заново полюбить, можешь забыть.

— Мог бы предупредить! — стискиваю кулаки, смотрю в пол. — Это было нечестно! Несправедливо! Я должна была сама принять решение.

— Ты лунная жрица с активным даром, у тебя не было такого выбора. Либо ты принадлежишь Лунному миру, либо… отдаёшь дар, — глухо звучит его голос. — И может, твой разум не согласен, может, твоему разуму это противно, но твоя душа позволила разорвать нити судьбы и рода. Вероятно потаённое, возможно стыдное для тебя, но у тебя такое желание было. Иначе зачем ты сбегала из дома, меняла фамилию, пыталась забыть прошлое?

Меня передёргивает от его правоты: да, стыдно, что хочу отказаться от семьи, от родства. Стыдно, что попалась на уловки Михаила. Хочу это забыть, вымарать из своего прошлого.

Губы дрожат. Закрываю лицо руками. Почти сразу оказываюсь в объятиях Ариана.

— Всё хорошо, — шепчет он, поглаживает меня по спине. — Если сейчас отпустишь прошлое, оно больше тебя не настигнет.

Неожиданно даже слёз нет оплакать изменённую судьбу и внезапное бесчувствие. Слишком тепло в руках Ариана, слишком хорошо, безопасно и спокойно. И я стою так долго-долго, а он даже не пытается отпустить.

Потом меня накрывает стыд за то, что сама разобраться с прошлым не смогла, пришлось через ритуал развязываться.

Наверное, за вмешательство я злилась бы больше, если бы не потрясающе ровное отношение к матери, Михаилу, коллегам, однокурсникам и одноклассникам. Словно и впрямь начинаю жизнь с чистого листа, с новой судьбы…

— А я тебе одежду принёс… — шепчет Ариан, продолжая соблазнительно поглаживать по спине, постепенно останавливая руку всё ниже и ниже, подбираясь к ягодицам.

Шумно вдохнув, упираюсь в его грудь ладонями, и он нехотя отступает. Поднимает пакеты. Я смотрю в пол и снова вижу пыль.

— Твоя домработница не вернулась? — Осторожно касаюсь своей щеки — сухая, только ресницы хранят следы слёз.

Ариан застывает вполоборота ко мне, стискивает ручки пакетов. Голос его рокочет на низких тонах:

— Сейчас на своей территории я никого постороннего видеть не хочу. Лучше потерпеть грязь, чем бороться с инстинктами.

— С какими такими инстинктами?

— Не важно, — дёргает головой Ариан и направляется в обход меня к лестнице на второй этаж. — Всё постирано, так что можешь смело надевать.

— Какие такие инстинкты? — иду следом. — Уж не собственнические ли? Если так, как ты собираешься меня сватать?

— Я не животное, чтобы подчиняться только им, — цедит Ариан и толкает дверь в мою комнату. — Просто дом — это более личное, это… здесь труднее не поддаваться желанию защищать своё… Тамара, хватит сомневаться в моём здравом уме!

Он швыряет пакеты на кровать и, снова обогнув меня, выскакивает в коридор, захлопывает дверь.

Стою с широко раскрытыми от удивления глазами и пытаюсь понять, чем его задела. Неужели вопрос об инстинктах его настолько оскорбляет? Ведь о том, что он не только животное, я прекрасно знаю.

Покачав головой, приближаюсь к кровати. Переодеть помявшийся сарафан жрицы очень хочется.

Вываливаю на скомканное одеяло содержимое первого пакета и растерянно хлопаю глазами: какие-то панталончики, блеклые тканные бюстгальтеры без швов. Платья в пол с длинными рукавами. Всё тёмное и мрачное. Похожие на паруса широченные джинсы, толстовка, водолазка.

Переворачиваю второй пакет: цветные сарафанчики, кружевное бельё, чулочки, маленькое чёрное платье…

Смотрю на левую кучку весёлой одежды и кружавчиков, на правую с набором старой девы… что это значит?

— Слева — это для личного пользования, — шепчет на ухо Ариан. Я подскакиваю, и его ладони оказываются на моей талии, скользят по животу, вызывая в нём жаркий трепет. — А справа одежда для жизни в стаях. — Губы касаются моей шеи, плеча. Горячее дыхание волнительно щекочет кожу. — Нечего им на тебя лишний раз заглядываться.

— Так я мужа выбираю… — сипло шепчу в ответ.

Дыхание Ариана учащается, опаляет, и руки крепче обнимают меня за талию.

Он резко отступает. И моей спине становится холодно, а сердце по-прежнему неистово стучит.

— Кстати, ты проспала дольше, чем я рассчитывал. Представители стай уже тянули жребий, определяя очерёдность твоей жизни у них. Сейчас позавтракаем и поедем в первую стаю.

У меня перехватывает дыхание, ноги слабеют, кончики пальцев дрожат: вот и начинается моя новая судьба.


Глава 12

После известия о скором знакомстве с потенциальным женихом кусок в горло не лезет, так что в Лунный мир отправляюсь голодная, хотя и не чувствую этого. Слишком много волнений, доходящих до страха, и обещание Ариана круглосуточно меня охранять спокойствия не приносит.

Луна пылает надо мной серебристым всевидящим оком. Она в зените над троном Ариана, поэтому кажется, что сейчас то же время суток, что было при нашем прошлом визите, но поселение стаи пустынно, словно все спят.

Лишь Велислава сидит на крыльце, в ярком свете распуская свитер из белой шерсти.

«Уж не Ариан ли одёжку своей шкурой проспонсировал?» — мысль вроде весёлая, но не до смеха.

Велислава поднимает голову, осматривает моё длинное закрытое платье, распущенные по плечам волосы. Вздыхает.

— Я сейчас, — Ариан входит в дом.

Хочется бежать за ним, но остаюсь рядом с Велиславой, прислоняюсь к поддерживающему козырёк над крыльцом столбу. Он холодит спину между лопаток.

Пальцы Велиславы ловко распутывают волнистую нить, шерсть то и дело вспыхивает в лунном свете. Не выдерживаю:

— С Ариана начесали?

Велислава взглядывает на меня исподлобья, качает головой:

— Нельзя так с волосом разумного играть, судьбу крутить. Это шерсть лунных овец. Особым образом вскормленных, в ночь таинства остриженных. Простуду, бронхит свитера из этой шерсти лечат быстро, даже с воспалением лёгких помочь могут, если не сильно запущено. — Велислава вздыхает. — Но для моли эта шерсть точно мёдом намазана, никакие травы не спасают, то и дело приходится перепрядывать нити.

И она продолжает своё занятие.

Не знаю, как относиться к этой женщине: открытой враждебности она не проявляет, даже судьбу мою меняла по требованию традиции, но и дружелюбия в её поведении нет. Возможно, дело не во мне и она по жизни такая строгая? Надо у Ариана спросить.

Дверь отворяется, и на крыльцо выскальзывает обычный серый волк.

— Опять ты в этой невзрачной шкуре, — вздыхает Велислава и треплет его по холке, с однобокой улыбкой дёргает за ухо. — Хоть бы чёрным обратился.

Ариан пятится назад, прячется в тени за дверью, встряхивает шкурой, и серая шерсть темнеет до угольной черноты, глаза вспыхивают зеленоватыми отблесками, как у всех нормальных животных.

— Так-то лучше, — кивает Велислава, треплет его под подбородком. — Весёлой тебе прогулки.

Неодобрительно смотрю на неё: у меня судьба решается, а она о веселье Ариана думает. Велислава ловит мой взгляд, улыбается одним уголком губ:

— Желаю тебе найти хорошего мужа. Надёжного и пригожего.

У Ариана топорщится на загривке шерсть, он сбегает с крыльца и кивком указывает на дорогу. Сделав пару шагов за ним, поворачиваюсь к Велиславе, неуверенно прощаюсь:

— До встречи… и желаю… моли поменьше.

На этот раз она улыбается обоими уголками губ.

Мы уходим. Спиной чувствую пронзительный взгляд, её присутствие там, позади, её неведомую, мощную силу. Оглядываюсь и успеваю заметить замысловатое движение рукой, ничуть не похожее на попытку помахать на прощанье. В глазах Велиславы вспыхивают зелёные, звериные сполохи.

Резко отворачиваюсь, кончиками пальцев дотягиваюсь до мягкого загривка.

— Ариан, — шепчу едва слышно. — Я её боюсь…

Фыркнув, он оборачивается. Шкура под моими пальцами подёргивается. Ариан издаёт странные звуки. Не сразу опознаю их как смех. Хмурюсь:

— Что такого?

— Она умеет страху нагнать, — низким неровным голосом отзывается Ариан.

Останавливаюсь:

— Ты умеешь говорить в волчьем виде?

— Это не очень удобно, но возможно, — голос его перекатывается, надламывается.

Ариан продолжает путь, и я иду рядом. Оглядываюсь: Велислава смотрит вслед. Жутко. Шёпотом уточняю:

— А ты уверен, что к убийству Лады она не причастна?

— Да. У неё нет дара жрицы, — Ариан косится на меня глазом с огромным мерцающим зеленью зрачком. — И она моя мама.

Остановившись, резко оглядываюсь. Очень хочется сбежать.

— А я ей пожелала… — закрываю лицо ладонью. Тут же дёргаю Ариана за ухо. — Мог бы сразу сказать!

— Разве это не очевидно? Кому ещё я бы доверил воспитание своих жриц, как не самой близкой женщине? — Он высовывает язык. Смотрит на меня снизу. Облизывается и продолжает. — Давай обсудим это, когда я верну человечески облик?

— Ладно. — Подёргиваю его мягкое пушистое ушко. — А долго нам идти?

— Нет, к нам уже выехали, скоро будут.

— На чём выехали? Разве тут есть автомобили?

Ариан фыркает. Хитро на меня смотрит. Ага, значит, ещё одно издевательство над бедной несчастной жрицей. Изверги!

* * *

Мы успеваем спуститься с возвышенности лунного трона, когда на поле перед ней вспыхивают жёлтые огоньки. Они приближаются, мечутся из стороны в сторону. Ветер доносит странные хриплые звуки. Пронзительный вой и повизгивания накрывают их, снова перемежаются топотом и хрипом.

— Позёры, — вздыхает Ариан и отставляет лапу.

На нас бежит пёстрая волна. Волки всех мастей тащат в зубах фонарики, тащат за собой двуколку с дугой из цветов над сидением и развевающимися синими лентами.

Кажется, мне предстоит ехать на этом.

Впереди всех с чёрной розой в зубах скачет крупный с рыжинкой волчище. Лихо подскакивает, перекувыркивается в воздухе и приземляется передо мной нагим атлетически сложенным юношей. Глаза вспыхивают звериной зеленцой, он выхватывает из клыкастого рта розу и с поклоном протягивает мне.

Ну всё бы хорошо, не стой он передо мной абсолютно голым.

— Позвольте представиться: Василий, — рокочет он и пытается ухватить меня за руку.

Встопорщившаяся шерсть Ариана касается моих пальцев, он скалит зубы:

— Жрица неприкосновенна, пока сама не пожелает обратного.

— Ладно-ладно, лунный воин, — скалится в ответ Василий.

Волки за ним чуть не прыгают от нетерпения, смотрят на меня мерцающими глазищами, улыбаются. Выглядит это так, будто меня планируют сожрать.

Розу беру: цветок не виноват, что его дарит позёр. Пальцы натыкаются на слюну на стебле. С трудом сдерживаюсь, чтобы не обтереть руку о подол.

— Прошу, прекраснейшая, — Василий указывает на двуколку. — Этот скромный транспорт не достоин везти такую красоту, но всё же почти его своим… — Его холёное лицо приобретает задумчивое выражение. Видимо, он не может найти достойный эвфемизм части тела, которой я должна почтить сидение. — Своим прекрасным юным телом.

Кажется, будет весело.

* * *

Везут меня по полям и лесам с воем, рыком и улюлюканьем. Двуколку тянут пятеро хвостатых. Василий то с одной стороны подскакивает цветок полевой дать, то с другой подмигивает, всячески свою ловкость и резвость демонстрируя.

Ариан легко трусит и лавирует среди скачущих сородичей. Двуколка знай прыгает на ухабах, клацают мои несчастные зубы. Мне тревожно до тошноты. Да, я видела Ариана громадным волком, но сейчас вокруг полсотни крупных зубастых зверей, и кажется сомнительным, что он может со всеми совладать. Конечно, есть надежда на загадочную лунную силу, но…

Впиваясь в подлокотники, оглядываю мерцающие в лунном свете шкуры, мелькающие клыки. Я качусь на мохнатой волне всё глубже по дороге через лес, цепляющий фиолетовое небо ветками. Через поля и перелески. Через каменный мост на узкой речке.

Среди волков ищу взглядом Ариана. Где же? Где? Неужели его оттеснили, задержали, и теперь увозят меня в неизвестность?

Среди десятков пар глаз вспыхивают яркой светлой зеленью глаза чёрного волка. Его пытаются отжать от двуколки, то и дело перед носом взметается то один, то другой хвост, но Ариан удерживается в трёх шагах от меня. И выражение его морды не раздражённое, а какое-то даже весёлое, словно ему смешно, что стая так непочтительно пытается его подвинуть.

Мы мчимся по лугам. Впереди — частокол леса. Всё чаще на колдобинах клацают мои зубы. Резкий поворот — и впереди на холодном тёмном небе разливается жёлтый огонь. Воздух становится влажным, тут и там лежат хлопья тумана. Волки проносятся сквозь них, но не исчезают.

Двуколка снова выскакивает на дорогу, с завораживающей ловкостью волки вписываются в крутой поворот, умудряясь меня не перевернуть. Впереди — множество сияющих жёлто-красным домов. Странных, колыхающихся у основания, соединённых тропинками с перилами. Мы мчимся к ним. Вдруг понимаю: дома стоят на многочисленных тонких сваях, кривые дорожки сплетают их поверх воды — озера или реки.

Волки бегут, не сбавляя скорость. До боли впиваюсь в подлокотники. Раскрываю рот, но от страха не выдавливается ни звука. Стремительно надвигаются изогнутые крыши в чешуйчатой неровной черепице, перекрещенные на коньках резные волчьи головы.

Первые волки из сопровождающей меня ватаги вбегают на змеящуюся дорожку на сваях, скрипят под лапами брёвнышки настила. Эта жидкая конструкция стремительно приближается. Дорожка над мерцающей водой ровно в ширину двуколки.

«А что, если они решили меня угробить?» — холодею я, задыхаюсь от страха. Закрываюсь руками.

Двуколка звонко влетает на дорожку, мотается туда-сюда по хаотичным изгибам. Дрынь-дрынь-дрынь — звенит что-то в ней. Клац-клац-клац — щёлкают зубы на каждом брёвнышке.

Оглушительно воют волки. Двуколка резко тормозит, меня впечатывает в передок, запястья царапает о него. Тут же несколько рук хватают меня, рык, визг, крик.

Меня отпускают. Тишина.

Открываю глаза: двуколка стоит под навесом, передо мной на возвышении по-турецки сидит дед с выпученными глазами. Справа Ариан скалится на Васю. Вокруг — мужики голые накачанные.

— Т-тамара, приятно познакомиться, — краснея, бормочу я.

— Аристарх, — сипло отзывается дед. — Тоже очень… приятно.

Сзади с противным скрипом что-то плюхается в воду. Кажется, мохнатую ораву мостик не выдержал.


— Герасим, — перекрыв басом весёлый гомон стаи, темноглазый оборотень в накидке из медвежьей шкуры улыбается мне во все белоснежные клыкастые зубы. — Очень приятно.

Киваю, принимая очередное знакомство.

Выдержки старшего сына вожака не хватает, и он косится на Ариана. Возле меня на шкуре — они здесь заменяют стулья — тот лежит в позе сфинкса. Даже в полуприкрытых глазах есть что-то столь же отрешённо-вечное. И не скажешь, что полчаса назад он на всех чуть не кидался.

На тёмно-синем небе луна источает холодный мертвенный свет. Огненным контрастом к ней — город на воде, наполняющий воздух золотым сиянием. На центральной платформе, где на возвышении, как почётная гостья, сижу и я, полыхают костры. Украшенные светильниками мосты разбегаются к берегам и скоплениям домов на платформах, точно солнечные лучи.

— Может, лунный воин желает присоединиться к незамужним девам? — Герасим указывает на две ступени платформы ниже. — Даже самый лучший воин нуждается в отдыхе.

Ариан так смотрит на него, что Герасим отступает и усаживается у ног отца.

Прячу улыбку в деревянном кубке с медовым напитком. Шальная пряная сладость кружит голову, и всё кажется забавным: обрушение моста, будто вытесанное из дерева лицо Аристарха, Вася, перекинувшийся частично то и дело машущий мне хвостом, торчащим из потрёпанных джинсов. Кстати, что-то его давно нет.

Неровный, как и все дорожки здесь, как стены и крыши домов стол на низеньких ножках пьяной змеёй тянется между многочисленных оборотней, соединяя центр с большинством платформ. Сидящие на шкурах оборотни жадно хватают со стола запечённое мясо, варёные яйца, хлеб, сыр, печенье и шоколадные конфеты, запивают самодельным пивом и медовухой, искренне веселятся.

Лишь угольно-чёрный Ариан под моим боком напоминает вытянутыми вверх острыми ушами бога смерти Анубиса. С его стороны почётные гости вожака держатся на почтительном расстоянии, с осторожностью берут мясо в пределах его досягаемости. Да и кувшин с медовухой перед ним стоит нетронутый. Может, они не знают, что он князь, но интуитивно опасаются.

Вася — не могу его иначе называть, уж больно подвижный, будто шило в одно месте торчит — перескакивает через наклонившихся к столу девушек. Те взвизгивают, смеются. А он мчится по протянутому на дорожке столу, перекувыркивается через запечённого поросёнка. Я, как и многие, разворачиваюсь к нему. Преодолев последние несколько метров, Вася падает передо мной на колени и протягивает плоскую бархатную коробку. В таких ювелирные украшения держат. Она большая, словно там целое колье.

— Прими, прекраснейшая, — Вася смотрит с щенячьим восторгом.

Плечо Ариана упирается мне в бедро. Ближние гости смотрят на коробочку. Те, что подальше, усиленно тянут шеи, и постепенно гомон стихает.

Наступает звенящая тишина, в которой только комары пищат. Их, конечно, отгоняют дымом трав, но мерзкие твари бдят.

Десятки пар глаз обращены ко мне, мерцают отражённым светом факелов, электрических светильников и огромной луны.

Сердце-то как бьётся! И неловко, и приятно, что ради меня пир организовали, дарят всякое… Отставляю деревянный неожиданно пустой кубок.

Дрогнувшими пальцами тяну крышку вверх.

Жёлтый и серебристый свет проникают в тёмное нутро, и там вспыхивают перламутровыми радугами крупные чёрные опалы, обвитые золотыми нитями. У меня перехватывает дыхание. Однажды я ходила на выставку ювелирных украшений и на час зависла в разделе с камнями. Опалы тогда поразили меня мерцающими в их глубине радугами. И ценой тоже.

В ожерелье аж девять больших каплевидных камней. Центральный — сантиметров восемь в длину. Самые маленькие, расположенные по бокам, по три сантиметра, а это больше, чем в неподъёмном по цене кольце, на которое я запала на той выставке.

— Сам делал. — Вася выпячивает грудь и улыбается, глаза сверкают гордостью. — Нравится?

У меня нет слов, сердце бьётся просто безумно. Недоверчиво касаюсь мерцающих камней, тонкого витья соединяющего их с цепочкой золотого крепления. Дух захватывает, какая красота!

— Это… это… — шумно вдыхаю, пытаясь справиться с волнением. — Чудесно!

Ариан что-то фырчит в бок, но я слишком потрясена. Сжимаю холодное золото, поднимаю тяжёлое и прекрасное украшение…

— Давай помогу, — покрасневший Вася расстёгивает замок, разводит края цепочки и тянется ко мне. Ариан рычит чуть отчётливее. — Я только надену…

Вася счастливо улыбается, замыкая на моей спрятанной высоким воротником шее опаловое великолепие. Всё ещё не веря, глупо улыбаясь, накрываю ладонью прохладные камни.

— Спасибо, спасибо огромное. — Пытаюсь сдержать восторг. Не надо так реагировать, что сразу понятно: подарками меня обделяли. Но ничего не могу с собой поделать. — Это чудесно, спасибо!

Порывисто обнимаю Васю за голые плечи. Смаргивая слёзы, шепчу:

— Спасибо.

Оборотни отзываются довольным воем, и только Ариан рычит мне в бедро.

Усевшись рядом, Вася любуется мной и подарком. Соседи по столу подливают нам медовухи, подталкивают миски с едой.

— За здоровье новой жрицы! — в который раз поднимают громогласный тост, и к щекам приливает жгучая кровь.

Оглядываю весёлые раскрасневшиеся лица, тереблю согревающееся на моей груди ожерелье. Всем салютую поднятым кубком:

— Спасибо, дорогие мои, за тёплый приём.

Не разрыдаться от восторга так сложно! И даже комары — несущественная мелочь, когда рядом столько гостеприимных людей. То есть оборотней.

* * *

Нарочитая неровность дорожек и домов особенно коварна, когда в голове шумит от выпитого. Улыбаясь до немоты в щеках, то и дело опираюсь на изогнутые перильца.

Отблески луны в воде спорят с золотыми бликами светильников. Золото и серебро на почти чёрном шёлке. И небо — какое здесь красивое небо!

— Помочь? — провожающий меня Вася протягивает руку и виляет хвостом.

Шагающий следом Ариан отзывается глухим ворчанием, почти утонувшем в щебете девушек и парней за столом на соседней дорожке на сваях. Ребята мне машут, поднимают кубки и бутылки. Несколько парней подвывают, и это напоминает одобрительный свист.

— Я хочу кое-что сказать, — тихо признаётся Вася и приближается на полшага, будто не замечая вздыбившего шерсть Ариана. Смотрит мне в лицо.

Краснея, касаюсь тёплых опалов на шее. Ожерелье тяжёлое, каждый миг ощущаю его вес, и это не даёт разувериться в реальности происходящего. Лунный свет мерцает в глазах Васи, он нависает надо мной:

— Когда сказали о необходимости брака с новой жрицей, — шепчет он, — я огорчился, но теперь… Ты очень красивая. И пахнешь вкусно. За тебя можно драться не только потому, что ты жрица.

Не должна я таять от таких слов, но Вася выглядит таким решительно-честным, таким романтично взлохмаченным, что я немного таю.

Ариан встаёт между нами и, задрав острую морду, ворчит:

— Ты дорогу-то показывай. Хотя, пожалуй, мы и без тебя найдём, куда идти.

Нахмурившийся Вася пытается ухватить его за холку и едва успевает отдёрнуть пальцы от клацнувших зубов.

— Руку побереги, — рычит Ариан. — Она тебе ещё понадобится.

Волосы Васи встают натуральным дыбом, поднимаются аж на два сантиметра, будто его током дёргает.

— Не глупи! — рокочет неторопливо спешащий к нам Герасим. Именно неторопливо спешащий: при его громадной фигуре даже торопливая походка кажется вальяжной. — Или решил вывести нашу стаю из игры?

Остановившийся в трёх шагах от меня Герасим на Ариана подчёркнуто не смотрит. Ручищи у Герасима такие, что, кажется, он может вышвырнуть в озеро зарвавшегося лунного «воина». Только Ариан не Муму, за себя постоять может.

— Простите братца, — басит Герасим. — У него голова кружится от вашей красоты.

— Ничего. — Невольно улыбаюсь и сжимаю центральный опал ожерелья. — Вася милый.

Ариан закатывает глаза. Поворачивается к застывшему посередине тропы над водой Васе.

— Вы жрицу спать укладывать собираетесь? — рычит Ариан. — Или можно сразу её увозить из стаи, которой плевать на её здоровье и режим дня?

— Уложим, — отзываются братья.

Недовольно оглядываясь на Ариана, Вася идёт дальше, нервно дёргая хвостом. В общем-то, на этом ответвлении дорожки только одна площадка с домиком. Жёлтые огоньки подчёркивают тени под скатами прогнувшейся крыши, высвечивают ажур наличников. Стёкла на окнах рифлёные, за ними — темнота.

Дорожка ведёт нас сначала влево, потом загибается вправо, и только потом упирается в овальное возвышение на сваях. Пир мне понравился, но при виде этой норки с массивной дверью, ощущаю жгучее желание завалиться на кровать и поспать в тишине и покое.

Смех и подвывания загулявшейся молодёжи намекают, что с тишиной будет туго. Кого-то сбрасывают в озеро. Взрыв плеска, хохота и ругательств, и голый парнишка выбирается из воды в лодку, привязанную между кривых свай.

Вася отворяет дверь в темноту домика.

— Прошу, — во все клыки улыбается он и мстительно глядит на Ариана, вкрадчиво так сообщает: — А лунному воину уже постелили у охотников.

— Как постелили, так и уберут, а я должен всегда находиться при жрице. — Встав у порога, Ариан принюхивается. — Можно заходить.

— Конечно, можно, — рокочет Герасим, и я снова думаю о бедной Муму. — Мы к визиту жрицы подготовились.

— А охранять сон жрицы буду я. — Вася хлопает себя по груди. — Я помощнее буду.

И подмигивает мне. А меня ведёт от усталости и выпитого. Прислоняюсь к перильцам. Невыносимо жарко, хочется содрать «монашеское» платье.

Шерсть на загривке Ариана топорщится, но, глядя Васе в глаза, он произносит спокойно:

— Я знаю свою службу перед князем и его не оскорблю, а ты?

Вася косится на меня, скользит взглядом по окутанной платьем фигуре, будто раздевает. Но мне не противно, мне немного смешно. Алкоголь греет кровь и гудит в голове. Вася с сомнением уточняет:

— А точно ли удержишься?

— Мне моя жизнь дорога. — Ариан кивает на дверь. — Жрица, заходи, спать пора.

И так осуждающе взглядывает, хотя пить не запрещал. И вообще, при таком хорошем охраннике можно немного расслабиться.

Покачиваясь, захожу в тёмную комнату. Вася пытается войти следом, но Ариан рычит:

— Жрица ложится спать, я о ней позабочусь. И до утра не будите.

— Я должен лично за ней присмотреть, — воодушевляется Вася. — Будем вместе её сон охранять…

— Дверь закрой, пока я не решил князю на ваше самоуправство пожаловаться, — громче рычит Ариан. — Напоили жрицу, теперь держитесь подальше, пока она трезвость мысли не вернёт.

А пьяная жрица тем временем идёт по шкурам и ощупывает деревянный домик изнутри. Натыкается на задвинутые шторы. Находит широкую, тоже шкурами уложенную, постель и валится на неё, потому что ноженьки не держат.

— Послушай, воин… — это Герасим. — Ценим твою службу, но как-то ты много на себя берёшь.

— Жрица ещё не все этапы посвящения прошла. Напоили вы её да не подумали, что сейчас она может кого-нибудь случайно в Сумеречный мир перекинуть. Частями. На мне защита княжеская, на вас — нет, и мне нет охоты за ваши оборвавшиеся жизни перед стаей и вожаком отвечать. Сгиньте, пока чего дурного не случилось…

Веки такие тяжёлые, так им хорошо закрытыми лежать, и в шкурах тепло, уютно. Даже писк комара не мешает. Пахнет здесь приятно, мятой и ещё чем-то. По телу сладкая истома бродит.

Ариан с братьями что-то ворчат, рычат, о князе спорят. Смешные. Повернувшись на живот, закидываю руки за плечи, тяну молнию на платье, цепляюсь волосами и пальцами за ожерелье.

— Давай помогу… — Это Ариан, почти над ухом.

Сердце обмирает. Тёплые руки освобождают язычок молнии от моих ослабевших пальцев. Шуршит молния, спины касается холодный воздух, горячее дыхание. Ариан расстёгивает надетый тайком кружевной бюстгальтер. Ладонь скользит ниже, к кружеву трусиков. Обмираю то ли от удовольствия, то ли от страха перед его недовольством.

— Я привык, что мои приказы исполняют, — шепчет Ариан и шире раскрывает на спине платье. Тянет с моих плеч вместе с ожерельем.

— То бельё надевать ты не приказывал, — бормочу в мех. Вокруг темно, но почему-то боюсь, что он увидит, как я краснею.

— Мне кажется, я выразился довольно ясно. — Подхватив под живот, Ариан неожиданно легко освобождает меня от верхней части платья. Тянет его с моих ягодиц, накладывает ладони на кружевные крылья трусиков, словно ощупью определяет, какие именно на мне. — Я тебе тоже подарки дарил — бельё, наряды. Но такого восторга они не вызвали.

— А я думала, это приданное, — прыскаю в шкуру, стискиваю длинный ворс. В груди так томительно и весело, легко и тяжело. И ослабевшие ноги покрываются мурашками, пока по ним сползает ткань подола. И, кажется, я теперь знаю, как это — бабочки в животе.

Ариан выдыхает мне между лопаток. Мурашки охватывают меня всю. Снаружи затягивают песню с подвываниями. Вздохнув, Ариан вытягивается рядом, так и не обнажив меня до конца. Накрывает ладонью бедро, чуть сжимает и отпускает, но руку не убирает.

Так лежим с минуту. Измаявшись неопределённостью, требую:

— Давай, обращайся и укладывайся на коврик возле кровати.

— Ты меня только помыла, я не могу так пренебрежительно относиться к твоему труду, — Ариан дышит мне в плечо.

— Ещё раз искупаю, если потребуется. И разве к моему приезду здесь всё не надраили?

— А вдруг они плохо пол вымыли?

— Разве утром на мне не почувствуют твоего запаха? — шепчу я.

— Если захочу — не почувствуют.

Сердце пропускает удар. Перекатываюсь на бок, прижимаюсь спиной к груди Ариана. Он обнажён, и его горячая плоть скользит по моему крестцу.

— А что мешает тебе захотеть? — сипло уточняю я, но не уверена, слышит ли он меня за воем сородичей. — То, что я человек?

— И это тоже.

Знала это, ожидала, но всё равно больно. Обида пронзает меня ледяным клинком. И в этот миг я, наверное, ненавижу всех оборотней вместе взятых. Если дело в человеческой крови — я никогда не стану достаточно хорошей для Ариана.

И чего это я? Я же на его свободу покушаться не собиралась. Тогда почему так горько сейчас?

Ладонь Ариана скользит по животу, пробирается под кружева. Перехватываю его запястье, вытаскиваю из трусиков и откатываюсь на край просторной кровати.

— Спать хочу, — ворчу в мех пахнущей пижмой шкуры.

— Не сердись. — Ариан придвигается, целует в плечо. — Всё…

Он застывает. Я представляю, что он хочет сказать: всё сложно, дело в его статусе, он должен выбрать себе настоящую волчицу…

Вскочив, Ариан сгребает меня в охапку. Оглушительный треск, грохот. И мы проваливаемся. Нас захлёстывает вода, наваливаются доски, бьют по бокам. Вода накрывает с головой.


Глава 13

Мощным рывком Ариан выдёргивает меня на проток ручья. Вода брызжет в лицо.

Кричат. Где-то кричат пронзительно, но забившаяся в уши вода гасит звуки.

— Тамара, — Ариан помогает приподняться над потоком воды. — Тамара, ты как?

Усаживает, проворачивает за подбородок, разглядывает голову. Касается плеч, рук, ощупывает бока и колени.

Трясу головой, точно зверь. Резкость звуков возвращается: громко кричат и воют. Разворачиваюсь на звук: оборотни бегают по дорожкам, те трясутся, скрипят. Лодчонки стекаются к уходящим под воду мосткам. Голые мужчины размахивают с лодок факелами, некоторые ныряют.

— Надо сказать, что мы живы, — хрипло напоминаю я и вскидываю руку.

Перехватив запястье, Ариан прижимает меня к себе, шепчет на ухо:

— Нет.

— Что? — поворачиваюсь к нему: в глазах полыхают луны.

— Сваи кто-то испортил. Наш домик не случайно под воду ушёл. Думаю и мост, что развалился после того, как по нему проехали, тоже не без посторонней помощи упал.

В груди вдруг становится пусто: а все были такими милыми.

— Уверен? — дрожащими губами спрашиваю я.

— Очерёдность визитов определена публично, подготовка к твоему приезду во всех стаях началась заранее. Аристарх тщательно следит за крепостью опор, неладное я заподозрил сразу после первого разрушения.

— Но мне не сказал, — стукаю его холодное плечо и охватываю себя руками.

— Не хотел пугать. Дело в том… что в воде перейти в Сумеречный мир невозможно, и утопление — отличный способ избавиться от жрицы.

Смотрю на бегающих по лодкам и мосткам оборотней, ныряющих в поисках меня и Ариана. Их беспокойство кажется искренним. Но всё равно страшно. Утонуть ведь могла…

— Ладно, пойдём, прогуляемся. — Ариан поднимается, стыдливо прикрывая пах. — Тут недалеко есть красивое и сухое место.

До меня запоздало доходит, что я в одних трусиках. Выше поднимаю скрещённые на груди руки. Киваю на озарённую факелами воду:

— А предупредить их не надо?

— Ничего, им полезно немного поволноваться. Чтобы за сваями лучше следили. — Ариан подаёт мне ладонь.

— А запах? — оглядываю склизкий бережок, блестящую в лунном свете осоку. — Нас не отследят?

Ариан мотает головой, ближе протягивает руку. Завороженная сиянием его глаз, сжимаю ладонь. Ариан ведёт меня прочь от берега, и трава шелестит под нашими ногами. Ощущение нереальности происходящего только усиливается болезненно-ярким светом луны и беспросветной чернотой теней.

Над озером кричат, зовут нас. Ругаются. Проклинают судьбу.

Развернувшись, Ариан поводит рукой, и по нашим следам пробегает волна тумана.

— Наш запах теперь в Сумеречном мире, — улыбается Ариан и увлекает меня к тёмному перелеску.

Он точно потусторонний дух, уводящий меня от жёлтых огней живых во тьму смерти. И я не понимаю, почему покорно иду за ним по лужайке, почему ступаю под сень шуршащих деревьев.

Мох проминается под босыми ногами, весело пружинит. Ни единая веточка, шишка или корешок не ранит непривычных к таким прогулкам стоп. Будто лес заговорённый, волшебный.

Кажется, лес шепчет что-то.

— Ариан… — испуганно впиваюсь в его ладонь. — Ариан, разве нам не надо разобраться с покушением?

Он странно улыбается, и я срывающимся голосом молю:

— Давай разберёмся с покушением. По горячим следам. А?

— Нет там следов. Лунных воинов на место я уже вызвал. Но следов нет. Кто-то совсем обнаглел. Кто-то решил, что ему позволено распоряжаться жизнью моих жриц.

Его глаза так вспыхивают, что заливают светом лицо. Свет сочится по сосудам на его руках, охватывает кожу мерцающей сетью.

— Ариан! — пытаюсь вырваться, но он рывком притягивает к себе.

Голая кожа к голой коже ощущается головокружительно остро. Чувствую сумасшедшее биение его сердца. Разливающийся по Ариану свет пульсирует ему в такт, пока не окутывает всего целиком непроглядным сияющим пологом.

И тут же рядом взвывают волки.

Выступают между деревьев сразу трое серых со вздыбившейся шерстью и шальными жёлто-зелёными глазами. Проникающий сквозь листву лунный свет пятнами белит их шкуры.

Из света гремит голос Ариана, совсем не похожий на тот, каким он говорил со мной дома.

— На жрицу покушались. Этот факт отрицать. Проверить, были ли чужаки у озёрного города. Осмотреть сваи. Следить, не пойдёт ли кто на встречу с посторонними.

Кивнув, волки отступают в прореженные серебром тени, исчезают за деревьями.

Опускаю взгляд и с удивлением обнаруживаю себя объятой сиянием Ариана, точно платьем.

— Идём, — спокойнее произносит он и тянет за собой.

Становится как-то легче…

Мы движемся по дороге. На ней нет ни колей, ни вытоптанной земли: обрамлённое деревьями полотно мха ведёт нас под более густые кроны. Туда, где всё реже и реже пробиваются ручейки лунного света.

— Лунный мир, — почти шепчет Ариан, — это не только стаи, не только оборотни. Здесь много удивительного и прекрасного.

И шепчет с такой любовью… а после слов Велиславы казалось, он свой мир недолюбливает, но нет же: свет стекает с его лица, точно вода, и на этом лице не гнев и не безразличие, а предвкушение таинства.

Может, я не подхожу ему как жена, но это не запрещает наслаждаться моментом и миром.

Пронзительно ухает филин. Трепещет листва. Звуков с озера не слышно, будто нас от всех отгородило. Оборачиваюсь: а дороги позади нет — сплошные деревья.

Страшно. Поворачиваюсь к Ариану: он спокоен. Значит, мы в безопасности.

Вступаем в кромешную тьму. Она обтекает нас, точно живая. В ней неожиданно сотнями зелёных искр вспыхивают светлячки, делают вокруг нас один сияющий вираж, другой… Деревья похрустывают, шепчут что-то. За гранью тьмы движется нечто незримое, присматривается.

Ариан переплетает мои пальцы со своими и тянет дальше. Зеленовато-жёлтые светлячки стелются по мху, выстраивая мерцающую дорогу из парящих точечек. Никогда не видела столько светлячков сразу. Понимаю, что их свет — биохимическая реакция, но выглядит так волшебно!

Поворачиваюсь к Ариану: зелёные огоньки мерцают в его потемневших глазах, отражаются на влажных волосах. Сердце пропускает удар. Горячие пальцы крепче сжимают мою ладонь, ноздри Ариана раздуваются, и взгляд плывёт.

Свободной рукой Ариан касается моей щеки, очерчивает губы, заставляя острее ощутить свою наготу.

Отступаю. Мох делает шаг беззвучным, мягко обнимает стопы.

— Побудь здесь. — Ариан приближается, окутывает теплом своего тела. — Дух леса тебя защитит.

— Ты куда? — Сжимаю его ладонь. — Найдёшь меня потом?

— Конечно. А сейчас надо на подданных нагнать страха. — Ариан стремительно наклоняется и касается моих губ лёгким поцелуем. Отступает, миллиметр за миллиметром выпуская мои пальцы. — Я ненадолго.

— Мне страшно.

— Не бойся. — Горячие пальцы снова пробегаются по моей щеке и губам. Ариана окутывает серебристое сияние. — Здесь ты в безопасности.

Он пятится, растворяясь в набежавшем тумане.

— Если здесь безопасно, почему бы меня здесь не поселить? — вопрошаю ему вслед. И конечно ответа не получаю. Сцепив руки на груди, оглядываюсь. — Просто замечательно.

Светлячков несколько сотен, но окружающего не видно в кромешной тьме. Есть только озарённая зеленоватыми шариками дорога из мха.

Переминаю с ноги на ногу, поправляю влажные трусы. Как-то не везёт мне с нижним бельём: не приживается оно на мне вместе с одеждой.

— Ну, надо радоваться, что на мне хотя бы что-то есть, — утешаю себя.

И ещё очень жаль опаловое ожерелье. До слёз. Красивое такое было!

— С вещами надо легко расставаться, — раздаётся сверху сухо трещащий голос. — Не стоят они печали, даже самые красивые.

Приседаю на полусогнутых. Пытаюсь прикрыть кружевные трусы, но обнажённая грудь не даёт заняться нижней частью.

— Ты не переживай, я к другому виду принадлежу, двуногими и четвероногими не интересуюсь, — потрескивает голос. На этот раз справа. И я отодвигаюсь подальше. — Да не бойся ты, гостей лунного князя я не ем.

— Какое утешение!

— Ну… — шелестит и трещит голос, явно принадлежащий кому-то огромному. — Это действительно утешение. Хотя, не побывав в моём пищеводе, трудно оценить всё счастье избавления от такого визита.

От этого разговора становится холодно. И мурашки ползут. И ноги подкашиваются. Осторожно отступаю в ту сторону, где растворился Ариан.

— Да не бойся, — в темноте вспыхивают два громадных глаза.

Приближаются. В сиянии светлячков вспыхивают чешуйки, воплощаясь в змеиную голову размером с джип.

Плюхаюсь на мох, руки бессильно опускаются на прохладное мягкое ложе.

— Вот видишь, — мелькая раздвоенным языком, стрекочет змей. — Я имею иные критерии привлекательности, наготы можно не стесняться.

Прикрываю грудь. Пасть распахивается, и змей издаёт сухие каркающие смешки.

Хочется в обморок упасть, но страшно: вдруг меня бессознательную схарчит? Кто знает, как там у него инстинкты работают.

— Тамара, — шепчу я. — Приятно познакомиться.

Снова сухой отрывистый смех:

— Вижу я, как ты рада.

Ну Ариан! Вернётся — убью. Только бы возвращался скорее.

Испуганно смотрю на громадного змея, тело которого теряется во мраке. Какой он длинны? Полкилометра? Километр? Сколько он ест и как давно последний раз кушал?

— Ну ладно, ладно. Глупое ты человеческое дитя. — Морда змея подёргивается дымкой, сплющивается, стекает в массивную рогатую четвероногую фигуру кентавра. Я икаю. Будто сотканный из текучей воды исполин опускается, скрючивается в горбатую носатую старушку. В её глазах отражаются светлячки, но кажется, что там, в тёмной глубине, мерцают и передвигаются звёзды и целые галактики. — Так лучше?

Киваю.

Сипло шепчу:

— С-спасибо. Вы…

— …кто? — каркает старушка, сотрясаясь телом в мохнатой тужурке. Бахает широкие ладони на цветастый подол. — Это ты хочешь спросить?

Снова киваю.

Старуха цокает языком, потирает острый подбородок.

— Да как сказать, — голос у неё всё тот же: хрусткий, ломкий и будто принадлежащий кому-то огромному. Чувствую себя маленькой-маленькой. Обхватываю колени руками. Она щурится, пронзает меня взглядом. — Чомор я. Лес охраняю, чтобы последних зверей эти блохастые не повывели. Но пока охотиться не придёшь, можешь ходить, бродить. Не трону я тебя. Так, поплутать заставлю пару часиков и отпущу.

Чомор широко улыбается, демонстрируя клыкастую пасть, отлично подходящую ведьминскому страшному лицу. Летающие вокруг светляки будто ласкают его своим мертвенным сиянием. А ещё у Чомора хвост торчит из-под подола и слегка подёргивается.

— Ты чего такая смурная? — Чомор склоняет патлатую голову набок. Светляки усаживаются в седые волосы, усыпают его плечи, грудь, колени. Даже на хвост садятся. — Радоваться вроде должна.

— Чему? — опускаю взгляд на почти обнажённое тело и прикрываю грудь.

— Да ты не стесняйся, я существо, считай, бесполое, на человеков не западаю. А радоваться… так всякая девица радоваться должна, когда её сватают.

— Но не когда так! — Вздыхаю. — Меня насильно замуж отдают.

— Ты жрица, это естественно. — Чомор щурится, причмокивает. — И хотя судьба твоя не определена и перекована, всё же могу с уверенностью сказать: выбор будет за тобой. Сама будешь решать и выберешь правильно. Счастливым брак твой будет, с большой любовью, детьми и всем, что вы, женщины, так пронзительно любите.

— Правда? — Обмираю. Отчаянно хочется верить, что лесное существо, этот дух или кто он там, говорит правду, и все мои злоключения, скитания и знакомства со стаями кончатся хорошо. Но вдруг он только смеётся надо мной. — Ты и впрямь можешь видеть судьбу?

— Немного. Таких вот… незащищённых, не научившихся закрываться, не укрытых сиянием луны.

— Людей, значит?

— Ну да, людей, — неохотно кивает Чомор. — У блохастых душа с телом слита, там ничего толком не разберёшь, а вот у людей… ах, просто прелесть что такое: словно разделанная мастером туша — всё по отдельности, кусочек к кусочку, смотри не хочу. Кабы не поработала над тобой Велислава, можно было бы всю судьбу до последнего вздоха прочесть.

— Но о семейной жизни ты видишь?

— Конечно, — фыркает Чомор. Светляки пробираются на его лицо, подползают к губам. — Ты же сейчас устройством семейной жизни занята, эта линия строится в первую очередь. И как мощно строится…

— И всё у меня будет хорошо? — недоверчиво уточняю я. Мне бы только малейшую надежду, что сватовства не кончатся провалом или ненавистным браком… — Точно-точно?

— Точнее смогу сказать, если кое-что сделаешь.

— Что? — я нетерпеливо подаюсь вперёд.


Глава 14

— Э… уверен, что надо это сделать? — Опираюсь на каменную кладку колодца. В круглом отверстии — сплошной мрак. Поворачиваюсь к чешущемуся спиной о дуб Чомору. — Даже пословица есть: не плюй в колодец, потом вода пригодится напиться.

— Да какая же там вода? — Чомор приседает и встаёт, приседает и встаёт, обдирая спину о кору. — Там воды отродясь не было. Ты плюй.

— Но зачем?

— Не хочешь плевать — урони туда пару капель крови. Или выдерни волосы и кинь. Но плюнуть проще. Надо же как-то ему тебя распознать среди множества других существ.

Генетический анализ. Сказочная версия.

Снова наклоняюсь над тёмной скважиной. Во рту как назло пересыхает, но я, нацедив, сплёвываю капельку слюны.

— Тю, — продолжая чесаться, тянет Чомор. — И это всё?

Вздохнув, плюю ещё раз.

— А второй раз зачем? — хитро щурится Чомор, и из бабы-яги превращается в мужчину-кентавра. Правда, на основе медвежьего тела и с рогами… Лениво приближается к жерлу колодца, увлекая за собой шлейф из светляков. Заглядывает во тьму. Нюхает. Высматривает что-то. Кивает. — Да, точно: счастливый брак, трое детей, собственный выбор из нескольких претендентов. И берегись огня.

— Почему?

— Лунный дар скользить между мирами ни в воде, ни в земле, ни в огне не действует. Только огонь может поменять твою судьбу к худшему.

— Как это произойдёт? Когда?

Закатив тёмные очи с мерцающими в них отблесками светляков, Чомор ворчит:

— Ну что ты такая назойливая? Тебя же замуж такую никто не возьмёт.

— Так я сама выбирать буду.

Он вздыхает:

— Ну да. Ладно, будь назойливой. Вот вернётся князь — можешь сразу начинать. А со мной не надо.

— А он… — к щекам приливает кровь. — Ариан случайно не…

Ощущение чужого взгляда растекается по спине лёгким покалыванием. Разворачиваюсь: Ариан в белой тоге стоит между деревьев и смотрит на меня. Прикрывая руками грудь, закусываю губу: не могу при нём спросить, не ему ли суждено стать моим мужем… хотя он же в отборе не участвует. И я спрашиваю:

— А можно посмотреть, кто на меня покушался?

Чомор мотает головой:

— Это блохастый был, их судьбу не видать.

— Её жизни что-нибудь угрожает? — рокочет Ариан.

— Береги от огня, и всё у неё будет хорошо. — Чомор потягивается. — Давай, забирай свою зазнобу, она у тебя нервная, суетливая, болтливая и вообще со скверным характером.

С каждым эпитетом брови мои всё выше приподнимаются вверх: может я и нервничала из-за этого чудища лесного, но уж точно не болтала, а про характер за сорок минут (во время которых я ни разу не пожаловалась!), что мы шли к колодцу, нельзя узнать ничего определённого.

— Заберу, конечно, — выступает вперёд Ариан, и светлячковое сияние озаряет корзинку в его руке. — Заберу и покормлю. И даже тебе кое-что перепадёт. — Щурясь совсем как приятель, Ариан вытаскивает из корзинки кринку, перевязанную тканью. — Сметана.

— Оо, — выражение счастья озаряет лицо Чомора голубоватым светом, и к ногам Ариана приземляется гигантский котище, хватает кринку и в один прыжок скрывается в темноте.

Вытаскивая из корзины светлую хламиду, Ариан неотрывно смотрит на меня. А меня захлёстывает обида за его слова в домике на озере, за то, что бросил с этим сумасшедшим.

— Мог бы предупредить, с кем меня оставляешь, — ворчу я, выхватываю из его рук белую одёжку. Может, по поводу дурного характера Чомор не так уж не прав. — И сметаной меня не купишь, не люблю я её.

Под пристальным, немигающим взглядом Ариана я краснею. Но мои пылающие щёки скрывает надвигающаяся темнота: все светляки уносятся следом за Чомором.

* * *

Никогда в жизни не доводилось мне бывать в шалашах на дереве. Как-то не срасталось. Но в другом мире внезапно находится такой шалаш: на огромном дубе, с однокомнатным домиком и огороженной перилами смотровой площадкой. С шикарным видом на озеро, по которому до сих пор снуют лодки.

Озёрный город освещён луной, огоньками и даже прожекторами. Оборотни активно ныряют в мерцающую жёлтым и голубым воду.

— Может, скажешь им, что я как бы здесь? — не выдерживает моё доброе сердце. — Или они сами поймут, когда лунный дар ни к кому не перейдёт?

Отведя от лица бутерброд с копчёной олениной, Ариан щурится. Думает. Мотает головой:

— Нет, лунный дар может не найти среди них подходящую волчицу и улететь дальше. И нет, не скажу: они плохо ныряют. Вяло как-то. Когда удовлетворюсь их рвением или когда они исследуют всё дно озера — так сразу скажу, что ты жива, а пока пусть ищут.

Почему-то кажется, что оборотни отдуваются за то, что мне понравился подарок их кандидата. А возможно, я слишком высокого о себе мнения, раз считаю эту дрессировку расплатой за ревность Ариана.

Обида на сдачу меня Чомору куда-то улетучилась ещё после первого бутерброда, запитого кофе из термоса, и теперь я в благостном настроении. В шалаше на дереве здорово. И оборотни озёрные так красиво воют, хоть и грустно, с надрывом таким, будто меня уже хоронят. Трогательно. Хоть и понимаю: их страх перед Арианом на такую бурную деятельность толкает.

По спине пробегает холодок ужаса: убить ведь могли! Но я гоню его прочь, старательно сосредотачиваюсь на тёплом воздухе, на ощущении досок под филейной частью. Не хочу думать о серьёзном и страшном.

— Ожерелье жалко, — тяну я.

Ариан косится на меня, тихо обещает:

— Я тебе другое подарю, ещё лучше.

— Но то Вася своими руками сделал.

Вздохнув, Ариан смотрит на расчерченное бликами, лодками и ныряльщиками озеро.

— Если очень хочешь, могу научиться что-нибудь такое делать.

Невольно фыркаю, закашливаюсь. Ариан похлопывает меня между лопаток. В горле жжёт, глаза щиплет от слёз. Не сразу отдышавшись, бормочу:

— Не представляю тебя за подобным занятием.

— Почему нет? — Ариан протягивает руку. Кончики его дрогнувших пальцев касаются моего виска, и меня будто ударяет током, только приятно. Щурясь, Ариан заправляет мне волосы за ухо. — Я могу всё, что могут мои подданные, и даже больше.

— Так уж и всё? А если твои подданные умеют петь в опере, талантливы в этом?

— Значит, я трансформирую структуру горла и лёгких, изучу технику пения и тоже смогу петь в опере. Но оперных певцов у нас нет, мы предпочитаем камерную музыку.

Молчу, осознавая. Моргаю. Снова молчу, потому что осознаётся плохо.

— А ты так можешь? — наконец уточняю я.

— Часть лунного дара — пластичность света. У жриц это не так выражено, возможно, из-за меньшей доли способностей или из-за разницы функций, а может будущим матерям такое вредно, но у меня довольно широкие возможности по изменению тела, хотя оно всегда стремится принять привычную форму.

— Значит, изменения будут временными?

— Да. — Ариан снова проводит кончиками пальцев по моему виску, скуле, губам, и это приятно до мурашек, несмотря ни на что.

— Не надо, — шепчу я.

— У тебя крошка… — выдыхает Ариан, наклоняется. — Чего ты боишься?

Вопрос вспыхивает в мозгу цветными искрами. Отклонившись, хмуро смотрю на тугодумного спутника и на всякий случай указываю на озеро:

— Меня только что убить пытались.

Оборотни там снова завывают.

— Значит, в меня ты не веришь, — вздыхает Ариан и тоже отклоняется. Задумчиво смотрит на озеро. — Признаю: не привык к таким ударам исподтишка. Но я могу тебя защитить.

— Не лучше ли меня спрятать?

— Твой лунный дар — он как тропинка к тебе, как путеводная нить. Криминалистика тут не развита, поймать преступника можно разве что по запаху, свидетельским показаниям или с поличным. И я обязательно его или их поймаю, — переходит на рык Ариан. — Только надо эту тварь выманить.

— Почему бы не допросить всех?

— Потому что когда кто-то боится, ложь определить невозможно, и я рискую получить лишь козла отпущения, взявшего на себя вину кого-нибудь более сильного. — Ариан запускает пальцы в волосы. — Честно говоря, я просто не понимаю, зачем это всё?

— Может, кому-нибудь не нравится, что я человек?

— Но Лада была чистокровной. Я не понимаю, что между вами общего.

— Дар? — мой голос звучит напряжённо: терпеть не могу разговоры о чистоте крови.

— Дар неуничтожим. Он не может хранить информацию об убийце Лады. Не имеет уникальности, чтобы привязываться к дару, переходящему по одной линии. Если нужен был дар — достаточно убить любую жрицу. Но почему-то охотятся на тебя.

Опять холодные мурашки ползут по спине, и кровь откатывает от лица.

— Прости, что напугал. — Ариан так быстро прижимает к себе, что не успеваю среагировать. В его руках тепло. Всё же верю, что он меня защитит. — Спать хочешь?

— Ты что! Я так испугалась, что теперь не усну.

Но я не права: поддавшись Ариану, на минутку ложусь в домике на жёсткую медвежью шкуру и тут же засыпаю.

* * *

— А как вы здесь определяете время суток? — первый вопрос, возникающий при пробуждении, ведь луна висит в небе на том же месте, и ни на люмен не светлее, чем в час моего засыпания.

Сидящий рядом со шкурой Ариан несколько долгих мгновений молчит, пытая меня задумчивым взглядом. Признаётся:

— Чувствуем интуитивно и никогда не путаем.

— Что, прямо у всех идеальное чувство времени? — Натягиваю медвежью «лапу» на обнажившееся во сне плечо: нечего всяким сторонникам чистоты крови на меня любоваться.

Ариан склоняет голову. Падающий в окно серебристый свет очерчивает его скулы, чувственные губы.

— Не минута в минуту, но ночью нам уютнее, видим мы в это время лучше. Перепутать невозможно.

— Понятно. — Лежу и чувствую, что-то не так. Но что? Ариан так подозрительно ноздрями подёргивает. Глубоко вдыхаю через нос… — Мясом пахнет. И сыром.

— Ах, да, — полуобернувшись, Ариан вытаскивает из-за спины деревянную плошку с ломтиками запечённого мяса и куском полупрозрачного сыра. — Угощайся и пойдём.

— Куда?

Неопределённо кивнув за спину, Ариан придвигает миску ближе. Запах усиливается, я жадно хватаю ломоть холодного мяса, заглядываю в плошку и поднимаю взгляд на Ариана.

— Где хлеб? — Могу, конечно, обойтись без него, но всё же…

— Прости, вчерашний птицам скормил, а свежего взять не подумал.

Ветер и шелест листвы врываются в домик на дереве. Следом раздаётся пронзительный многоголосый вой.

— Неужели всё ещё меня ищут? — Сажусь на шкуре, прикрываясь нагретым жёстким мехом.

— Даже думали вместо тебя свежий изуродованный труп показать, чтобы дно не чистить.

— А откуда у них свежий изуродованный труп? — Подношу кусочек мяса ко рту.

— Понимаешь ли, Тамара, наш мир… не привит этическим мировоззрением, здесь принято следовать жёсткой логике выживания, и эта логика гласит, что слабые и больные особи должны пускаться в расход, когда этого требуют интересы стаи.

Опускаю кусочек мяса назад в миску. Уточняю:

— Хочешь сказать, что они бы убили слабую здоровьем девушку, чтобы не обыскивать дно озера?

— Чтобы не тратить ресурсы стаи на бесполезную работу — да.

Шумно вздохнув, откидываюсь на шкуру, зябко кутаюсь в отростки медвежьих «лап». Ариан плавным движением вытягивается рядом, горячая ладонь пробирается под мохнатую оборону и согревает моё бедро.

— Ты ведь этому помешал? — на всякий случай уточняю я.

— Разумеется.

Думать об этом не хочется, поэтому спрашиваю:

— Следы убийцы нашли?

— Нет. За последние несколько дней здесь побывали гости и торговцы из всех стай. Никто ничего подозрительного за ними не замечал.

— Какой-то неуловимый преступник.

— Наглый, — морщится Ариан. — Ловкий. Поймаю — порву.

Прежде, чем успеваю ответить, Ариан наклоняется и порывисто целует. Тепло прокатывается по телу, внутри всё дрожит. Так приятно-приятно, что решаю начать сопротивление через минуту… А может и через две.

* * *

— Жрица! Жрица! — оборотень срывается на вой и, сверкая голым задом, припускает к выходящей на берег дорожке озёрного поселения.

Мне даже немного лестно, что первой приветствуют меня, а не сияющего рядом Ариана. Но оно и естественно: это же не его всю ночь в озере искали.

Мы идём по тропке к мостику. Рыжие огоньки над озером приходят в движение. Со всех платформ воют. Несколько оборотней прыгают с лодок и, обратившись в воде, плывут к берегу.

— Зашевелились, — раздражённо отзывается на это Ариан.

А у меня до сих пор сердце неистово колотится от поцелуя с ним.

Мостик скрипит и шатается под лапами и ногами. Топот разносится над озером и окрестными полями. У обнажённых мужчин трясутся гениталии, у девушек скачут груди. Разномастные волки выныривают из воды. И все, не сговариваясь, выстраиваются полукругом в десяти шагах от Ариана.

Обнажённые падают на колени и перекидываются в зверей, виляют хвостами.

В каких-то несколько минут на бережке, примяв кусты и выкинув в озеро брёвна-скамейки, собираются три сотни волков. Пугающее зрелище. Хотя на мордах не злость, а смесь радости и тревоги.

Волки расступаются, пропуская матёрого седого волка и следующих за ним волков поменьше, один из которых со знакомой рыжинкой — Вася: ушки прижаты, взгляд виноватый.

— Мы счастливы, что жрица всё же жива, — матёрый волк Аристарх, в глазах которого, точно луны, мерцает отражение исходящего от Ариана света, склоняет голову. — И просим пощадить нас за недосмотр. Такого больше не повторится.

— Не повторится: вы лишаетесь права участвовать в отборе.

— Слепо повинуемся воле лунного князя, — ещё ниже склоняет голову Аристарх.

Вася издаёт протяжный вой, ползёт к нам на брюхе, повиливая хвостом и снизу заглядывая на Ариана. Тявкает жалобно:

— Прости князь, не доглядели мы, но впредь…

— Никакого впредь, — гремит над озером и лугами страшный голос Ариана. — Вам повезло, что перед падением дома жрица спонтанно переместилась в Сумеречный мир и прихватила с собой воина, иначе стае пришлось бы отвечать не только за безответственность, но и за кровь.

— Князь, пощади, — воет Вася. — Люба она мне…

— Заботится надо было лучше, — рычит Ариан, сияние его становится ослепительным, трава вокруг кажется белой, а тени — провалами в бездну.

Даже над водой разливается белое сияние. Прикрываюсь ладонью. Васю придавливает бурый волчище. Наверное, Герасим.

— Прости моего непутёвого сына, — бормочет Аристарх. — Мы поняли свою вину и просим прощения.

Вся стая ложится, утыкается мордами в траву и вынесенный на берег ил.

Мою талию обвивает сильная рука Ариана, он притягивает к себе. И в следующий миг мы уже стоим в поле, над нами — пронзительно-голубое небо и солнце. Сияние Ариана гаснет. Вдыхаю запах родного мира, и глаза щиплет от слёз.

Ариан ведёт меня куда-то по невысокой траве. Оглядываюсь: в сотне шагов от нас стоит пустой джип.

— В следующую стаю поедем с комфортом. — Ариан прижимается губами к виску.

— У тебя что, куча машин по полям припасена? — изумляюсь я.

— Нет, но у меня очень хорошее чувство пространства, и когда надо добираться быстро, я подгоняю здесь в нужное место автомобиль.

— А оставить машину в Лунном мире?

— Зачем там воздух портить? — Ариан скользит рукой по моему бедру.

Под беспощадным светом солнца намного легче убрать с себя его руку и потребовать:

— Хватит меня тискать. Ты меня сватаешь, вот и занимайся подбором мужа…

Корни волос на затылке обжигает — так крепко сжимает их Ариан, меня леденит ужасом. Глаза Ариана, полные лунного света, оказываются близко-близко.

— Тамара, — рычит он, прижимая меня к себе, мелко вздрагивая. — Тамара, даже не…

— Больно, — шепчу ему в губы. — Отпусти.

Пальцы на моём затылке ослабевают, отпускают пряди волос. Но Ариан и не думает отстраняться — нависает надо мной, плотно прижав к себе и тяжело дыша.


Глава 15

Хотя прошло уже полчаса с момента, как Ариан отпустил меня и даже извинился, внутри всё дрожит от страха и какого-то животного волнения.

— Что это было? — тихо спрашиваю у Ариана, выруливающего на перекрёстную дорогу. — У вас принято так женщин хватать?

Ревёт мотор, из-под колёс вырывается пыль.

— Инстинкты. Прости.

— А если инстинкты попросят мне горло перегрызть, ты и тогда им поддашься? — нервно дёргаю рукой. — И что, мне теперь постоянно ждать, что ты меня схватишь или ударишь или ещё что?

— Не ударю, это точно. — Ариан хмурится. — Клянусь.

Потираю затылок.

— Болит? — сочувственно уточняет Ариан.

— Болит, — зачем-то лгу я.

Он резко тормозит, разворачивается ко мне. Гладит по макушке:

— Прости. Для меня это всё неожиданно так же, как для тебя.

— Но тебе не больно.

Наклонившись, Ариан кладёт мою ладонь себе на затылок и требует:

— Дёргай.

Смех зарождается дрожью под рёбрами, прокатывается по телу, и я рефлекторно сжимаю волосы Ариана.

— Это глупо, — сквозь смех выдавливаю я.

— Не хочу, чтобы ты на меня злилась, — признаётся Ариан мне в бедро.

— Тогда больше так не делай. Я девушка нежная, к жёстким играм не склонная. — Смех внезапно угасает. — Понимаю, у вас принято, чтобы тебя все боялись, но для меня сделай исключение, пожалуйста.

— Уже сделал. И ещё сделаю. — Ариан накрывает мою ладонь своей и заставляет сильнее стиснуть волосы. — Прости меня.

— Простила, — шёпот усиливает странное ощущение в груди, и это немного пугает.

После перекраивания судьбы и гадания по плевкам в колодец я уже готова поверить в магическую силу слов в целом и таких прощений в частности.

— Спасибо. — Ариан вытаскивает голову из-под моей ладони, целует в запястье и снова давит на газ.

Машина с рёвом проезжает пару сотен метров по полю.

— Приехали. — Ариан выскакивает наружу и прежде, чем успеваю вылезти, оказывается с пассажирской стороны, протягивает ладонь. — Позволь помочь.

Опираюсь на него. Трава щекочет босые ноги, длинный подол развевается на ветру.

— Не страшно машину оставлять?

— Нет. — Ариан ставит её на сигнализацию и прячет ключи под княжеской просторной хламидой. Не удивлюсь, если там и телефон припрятан, и ещё что полезное. — Готова?

— Нет. — Улыбаюсь. — Но к этому просто невозможно быть готовой, так что… улыбаемся и пляшем.

— Обязательно, — улыбается в ответ Ариан, и по его коже разливается свет.

Нас окутывает туман, уволакивая в Лунный мир.

* * *

Ситуацию можно охарактеризовать одной фразой: не ждали.

То ли в Лунном мире с коммуникацией плохо, то ли Ариан постарался, но следующее поселение явно не готово обнаружить собственного князя у ворот. А ворота массивные, обитые железом. Трёхметровая крепостная стена из валунов уходит влево и вправо, теряется в лунном сумраке.

— Хватит там валяться, — рычит Ариан. — Открывайте уже.

Ожидаю увидеть средневековый город, но ворота распахиваются на озарённую электрическими фонарями асфальтную дорогу. Я будто в современном частном секторе Англии или Америки. Прямота улиц и однотипность домов дико контрастируют с недавно покинутым кривобоким городком Васиной стаи.

Здесь всё веет рационализмом.

Запутанные в халаты караульные лежат мордами в асфальт:

— Приветствуем вас.

На центральную улицу выруливает белый автомобильчик для гольфа. Мчится к нам, дрыгая синим флажком на высоком гибком флагштоке.

Сияние Ариана спорит со светом близлежащих светильников. В окно выглядывают лица и морды, но выходить никто не решается. Да и те редкие прохожие, что мелькали вдали, куда-то делись.

Электрическая гольф-машина всё ближе. За рулём её улыбается во все зубы Златомир. Он в халате! Затормозив в тридцати шагах от нас, выскакивает, обращается в бурого волка и, прикрытый халатом, точно мантией, склоняет голову с яркими жёлтыми глазами:

— Добро пожаловать. Рад видеть жрицу живой и здоровой.

— Стая Аристарха выбыла из состязания. Не разочаруй меня.

— Буду беречь жрицу пуще собственных зубов, — не поднимая хитрой морды, обещает Златомир.

Терпеть не могу зубных, так что клятва впечатляет.

— Оставляю при жрице воина, он старший по её охране. — Ариан растворяется в воздухе.

Растерянно оглядываюсь: чёрный волчище стоит за моей спиной. Подмигивает. Ловко он сам себя подменил. Хотя, когда все мордой в землю, мухлевать легко.

Вздохнув, Златомир превращается в человека и потуже затягивает на себе бархатный халат с вышитой над сердцем французской лилией. Дорогущий на вид халат плохо сочетается с натоптанными до грязи ногами. Но пора привыкать. Златомир ещё ничего, в одежде.

— Прошу, наша глубокоуважаемая прекрасная гостья, — слегка склоняет голову он, в несколько лёгких шагов приближается и целует руку. — Безмерно рад, что мы подготовились к встрече заранее. Предусмотрительность — девиз нашего милого городка. — Он поворачивается к Ариану. — Намереваетесь спать в доме со жрицей или предпочтёте отдельную резиденцию с прислугой?

Звучит это двусмысленно, словно «резиденцию с девочками».

— Со жрицей, — роняет Ариан и тоже вздыхает. — Служба.

— Понимаю. Надеюсь, служба у нас будет не столь обременительной, как у озёрных. — Златомир снова обращается ко мне. — Вы завтракали?

— Да, спасибо.

Златомир ещё держит меня за руку. Ариан, как ни странно, на это не реагирует. Может, бровки чуть выше поднял на бархатистый лоб, но без явной ревности. И такая реакция помогает немного расслабиться: похоже, сам Златомир меня никуда тягать и совращать не будет.

— Что ж, тогда позвольте провести экскурсию по моей вотчине, — предлагает он.

— С удовольствием.

Окидываю взглядом блоки однотипных домов с лужайками. В голове плывёт от слишком чётких перспектив, порождённых непривычной ровностью улиц, ярким светом и резкими тенями.

Тут как-то… холодно и мёртво всё. Но, может, близкое знакомство развеет неприятное впечатление.

* * *

Город оказывается не таким уж структурированным: центральная часть хаотична и путана, как это часто бывает с древними застройками. Даже кремль имеется — деревянный, без единого гвоздя, с ажурными наличниками. И не жилой. Музей истории стаи.

Неожиданно удобная машинка останавливается перед брусчатой дорожкой к деревянным воротам.

— Желаете посмотреть? — любезно интересуется Златомир.

— Нет, спасибо, я ещё от прошлого знакомства с деревянным зодчеством не отошла, — сознаюсь я.

— Понимаю, — щурится Златомир, и в его глазах вспыхивают фосфорной зеленью отражения света.

Я боюсь встречи с кусавшим меня Владиславом: вдруг между нами ещё играет химия? И мало ли что он там себе нафантазировал в период одержимости мной. Но Златомир ни словом не упоминает сына. Он возит меня один (и прохожие в халатах быстро исчезают с улиц), поясняя: «А здесь у нас озеро с золотыми карпами… а тут детская площадка… спортивный комплекс… лучшая булочная».

Ариан трусит позади нас так беззвучно, что временами ощущаю себя наедине со Златомиром, пытающимся очаровать ненавязчивостью.

— И что, пира в мою честь не будет? — посмеиваюсь я, когда едем мимо стеклянной витрины с манекенами в халатах.

— Будет, — улыбается Златомир. — Когда отдохнёте. И познакомитесь с нашими жрицами. Думаю, вам есть о чём поговорить.

Ах он старый лис, то есть волк. Может, ему известно, что с остальными жрицами я не общалась, а может это решение принято по наитию, но пообщаться со жрицами сейчас хочу, а то на вшивость меня проверили, но так и не объяснили, в чём будущие обязанности состоят. Оглядываюсь на Ариана: недовольно щурится, но молчит.

— С удовольствием приму ваше предложение отдохнуть и пообщаться с коллегами по… дару.

Златомир сворачивает на ближайшем перекрёстке.

* * *

Даже местные жрицы — все три — предстают передо мной в халатах. Похоже, это их форма цивильной одежды.

Самая старшая, седая статная женщина, по-хозяйски треплет Златомира за ухо и воркует:

— Дамский угодник, не мог гостью сразу к нам привести?

У Златомира плывёт взгляд и улыбка такая мальчишеская, что теряюсь: женщина ведёт себя с ним, точно жена, но их возраст наводит на мысль о долгом браке, а долгий брак и такие нежности — это странно. Не знаю, куда себя деть.

Пожилая женщина обращает на меня лучистый взор, улыбается, демонстрируя великолепные белые зубы с острыми клыками:

— Меня зовут Элиза, я старшая жрица стаи, а по совместительству, — снова она треплет довольного Златомира за ухо, — хозяйка и спутница этого проказника.

«Проказник» так млеет от её близости, что становится понятно спокойствие Ариана по поводу близости ко мне Златомира: вожак занят всерьёз и надолго. Даже, пожалуй, навсегда.

— Всё-всё, — Элиза машет на него, прогоняя к двери. — Дайте девочкам пообщаться.

Мечтательно улыбающийся Златомир уходит. Ариан даже ухом не ведёт.

— Брысь, — машет на него Элиза.

Утомлённо поглядев на неё, Ариан отходит к диванчику у французского окна, запрыгивает на шёлковое сидение грязными лапами и укладывает морду на одну из подушек.

— Время идёт, а лунные воины не меняются, — вздыхает Элиза. — Всё такие же зазнайки.

Две другие жрицы с одинаковыми улыбками ждут в сторонке и не пытаются привлечь внимание, поздороваться, хоть и смотрят на меня. Как куклы.

— Это Марианна, — Элиза указывает на правую женщину лет сорока, в шёлковом зелёном халате. Затем на вторую, в канареечно-жёлтом махровом, лет тридцати с хвостиком. — А это Софи. Соответственно, вторая и третья жрицы стаи. — Элиза снова улыбается. — Если выйдешь замуж за одного из моих сыновей, сразу получишь место второй жрицы.

— Но сначала Златомир обещал мне кофе.

В тёмных глазах Элизы вспыхивают зеркала звериных зрачков. И на память приходит предупреждение Владиславы о мягко постеленном, да жёстком на ощупь.

* * *

— Служба жрицы проста, но почётна и ответственна, — церемонно сообщает Элиза.

Падающий сквозь стеклянную стену лунный свет и жёлтое сияние светильников расчерчивают её породистое волевое лицо на жёлто-голубые участки.

Мы сидим за круглым столом. Белая скатерть и салфетки накрахмалены, букетик незабудок торчит посередине. Четыре чашки источают фруктовый аромат. На столике с колёсиками — пирожные и большой чайник.

Этот зал на втором этаже «Клуба жриц» — здание действительно имеет такую вывеску — ресторан для избранных. О чём мне сообщили, когда мы поднимались по роскошной винтовой лестнице. Халаты дам, моя бесформенная хламида, волк-Ариан в мраморно-золотом интерьере выглядят инородно, но… я привыкаю.

Осторожно опускаю пятки на лапы сидящего под стулом Ариана. Чтобы попасть в обитель избранных, ему пришлось рыкнуть.

— И делится она на службу Лунному миру и службу стае.

— Знаете, это даже звучит сложно. — Их рафинированное поведение, надменность, кукольная покорность двух младших жриц раздражают и пугают. Шершавый язык Ариана проскальзывает по пятке, мокрый нос утыкается в свод стопы.

Элиза снисходительно улыбается:

— Служба Лунному миру заключается в регулярном обходе территории стаи, чтобы напоить землю энергией центрального Сумеречного мира. Нас трое, если будешь четвёртой, обходить надо будет раз в четыре дня.

— Значит, положение в стае не влияет на объём работы? — несколько удивляюсь я: мне казалось, Элиза только командует.

В её холодных глазах снова вспыхивает зелёный отблеск, голос понижается, припечатывая властностью:

— Дар жрицы священен, он дарует жизнь Лунному миру, никакое положение, никакое горе, болезнь или старость не должны останавливать жрицу от исполнения долга, иначе она должна отпустить дар. Если не пожелает — остальные её уничтожат. Единственный день, когда жрица освобождается от исполнения долга — день дарования жизни своему дитя.

А я ещё считала условия работы в своей конторе не слишком гуманными. С лицом совладать не удаётся, и Элиза одаривает меня очередной снисходительной улыбкой:

— Понимаю, девушке, чуждой традиционного жреческого воспитания, трудно смириться с подобным положением вещей, но живые существа привыкают ко всему.

— Если не умирают, — напоминаю я.

Шершавый язык проскальзывает по своду стопы, и я невольно улыбаюсь. У Элизы вздрагивают ноздри. Возможно, по запаху она как-то понимает, что Ариан шалит, но никак это не обозначает. Продолжает спокойно объяснять:

— Так же в обязанности жрицы входит сопровождение представителей стаи в Сумеречном мире и перенос предметов между мирами. Наша стая имеет обширные связи с человеческим бизнесом, все мы часто бываем там. И думаю, тебе этот пункт нашей жизни придётся по вкусу.

Киваю и, чтобы не отвечать, отламываю кусочек пирожного, закидываю в рот. Сладко и, наверное, вкусно, но я слишком взволнованна, чувствую себя, как в глухой обороне, и это мешает насладиться угощением.

— Мой муж и сыновья обучались в Сорбоне, — сверлит меня пытливым взглядом Элиза. — Многие наши торговые интересы связаны с Францией, туда мы тоже часто летаем.

— Мм, — киваю.

Помедлив, Элиза говорит дальше:

— В качестве поощрения некоторые семьи отправляются на отдых и за покупками в Сумеречный мир. Здесь, в «Клубе жриц», мы готовим их к встрече с человеческой цивилизацией, обучаем правилам поведения.

— Разумно, — киваю я.

Чувство неловкости усиливается, причём, кажется, неловко и Элизе. Возможно, она слишком привыкла распоряжаться своими безвольными подопечными.

Отвожу взгляд на стеклянную стену, на ровные улочки новой застройки. Всё здесь такое иностранное. Имена жриц тоже произносятся на иностранный манер. А Златомир и Владислав звучат очень по-русски. Возможно, стая пытается взять всё самое им привлекательное из обеих культур. Результат смешения кажется мне немного неживым. Но, с другой стороны, я видела слишком мало, чтобы делать такие далеко идущие выводы.

— А как вы оформляете документы для пребывания в Сумеречном мире? — уточняю я. — Как много семей отбирается для путешествий? Как много времени нужно потратить каждой жрице на их обучение? Что с семейными обязанностями? Что с контрабандой? Есть ли у жриц охрана? Какие привилегии? Что с жильём?

— Жрицы живут с мужьями. И раз уж мы заговорили об этом, то, возможно, имеет смысл отправиться в дом, который может стать твоим.

Растерянно моргаю.

— Я говорю о нашем доме, — царственно сообщает Элиза. — Ты, разумеется, сейчас будешь жить с нами, а если выберешь моего сына, останешься с нами навсегда.

От такой перспективы мурашки по коже бегут. Насколько помню, жриц связывают браком с правящей семьёй. Марианна и Софи, эти послушные марионетки, тоже, наверное, живут под чутким руководством Элизы.

— А может, куда-нибудь в другое место меня поселите? — Уловив во взгляде хозяюшки недоумение, пытаюсь исправить впечатление. — Не хотелось бы вас стеснять…

Она обнажает клыки в улыбке и заверяет:

— Ты ничуть нас не стеснишь, и сейчас поймёшь почему.

Да не хочу я понимать — хочу сбежать от деревянных улыбок Софи и Марианны. Только вот смотрины обязывают меня смотреть. А там, наверняка, и Владислав кусачий появится…


Глава 16

Причина нестеснимости семейства Элизы и Златомира проста: они живут во дворце.

Шутка. В которой есть доля шутки: их огромный двухэтажный каменный дом в окружении парка с живыми изгородями и фигурами из кустов способен вместить оборотней двести. Но живёт там около сотни — практически всё семейство и родственники родственников.

Я бы точно затерялась среди всех этих оборотней, треть из которых — дети, если бы не особый статус. Всех выгоняют меня встречать.

И всё семейство встречает меня в халатах. Некоторые из оборотней настолько источают силу и самодовольство, что сомнений в их статусе не возникает. А слабые и старые взгляд не смеют поднять. Множество лиц, все такие разные, но в чём-то похожие.

— Приветствуем жрицу, — здороваются мужчины.

По взмаху руки Элизы женщины хором повторяют:

— Приветствуем жрицу.

Приглядываюсь к мужчинам: кого из них назначили меня охмурять? Пока вроде никто не подходит, глазки не строит. Возможно, семейство ещё не определилось. Но в любом случае не хочу попасть в эту толпу, не хочу с ними всеми общаться.

— Какая большая семья, — натянуто улыбаюсь я. Вспоминаю совет Велиславы и уверенно требую: — Покажите мою комнату, хочу отдохнуть и привести себя в порядок.

Что-то будто неуловимо меняется в атмосфере.

— Да, конечно, — кивает Элиза и направляется в дом.

Вклиниваюсь между ней и остальными жрицами — надо отвоёвывать место в иерархии. Ариан неслышно ступает следом, чувствую его взгляд, улавливаю молчаливое одобрение.

Оборотни в халатах расступаются, некоторые кланяются. Иду с гордо поднятой головой и тревожно стучащим сердцем.

* * *

Дверь за Элизой затворяется, и я снова оглядываю роскошную гостиную на втором этаже. Из неё есть дверь в спальню с ванной и гардеробной. Больше всего мне нравится не роскошный земной интерьер, а заливающий всё жёлтый свет — будто дома.

Ариан внимательно всё обнюхивает.

Смотрю на высокий потолок с хрустальными люстрами, тяну:

— Вроде надёжно выглядит. Надеюсь, потолок не провалится.

— Не накликай, — ворчит Ариан. Исподлобья смотрит на меня. — Ты правильно себя ведёшь.

— А можно в следующую стаю ехать? — сцепляю руки. — С этими я точно не останусь.

— Не стоит оскорблять Златомира и Элизу. — Ариан садится на ковре посередине гостиной. — И это будет нарушением правил. Пока они не сделают чего-нибудь такого, за что лунный князь может вывести их из игры, придётся давать им шанс показать себя.

— Они…

Дёрнув ухом, Ариан резко мотает головой. Выразительно кивает на стену.

Беззвучно спрашиваю:

— Подслушивают?

Он кивает. Теперь понятно, почему они его спокойно оставили со мной наедине: собирались за нашим поведением следить.

Ариан вытягивает лапы и с блаженным стоном прогибается. А шерсть на загривке дыбом. Надо сказать, в волчьей форме Ариан более раскован. Если вспомнить, как брюхо подставлял, то можно сказать, что почти бесстыден.

Возможно, это нормально: разные физические тела, разные взгляды на жизнь и нормы поведения, как порой разнятся люди на работе и дома. Но всё равно тревожно теперь, когда знаю, что даже в человеческой форме Ариан бывает агрессивным. А уж если в звериной покусает. Передёргиваюсь. Киваю на дверь.

— Пойду, искупаюсь.

Взгляд Ариана становится странным. Я бы охарактеризовала его как раздевающий, если бы не звериная форма. Голос звучит глуше обычного:

— А я полежу под дверью. Если что — зови.

Звучит двусмысленно, но я решаю просто не обращать внимания. Я действительно утомилась от общения с командой местных жриц, пока они выспрашивали о моей жизни в Сумеречном мире, а я подбирала обтекаемые фразы, чтобы не солгать, но и смягчить правду. Со Златомиром было проще.

* * *

На ужин приходится спуститься. Огромная столовая, белые столы, серебряные столовые приборы, тончайший фарфор, рассадка по рангам. Все в халатах. Любезный Златомир, будто ледяная Элиза. И четыре пустых стула возле них. Я никак не комментирую это, не спрашиваю о женихе, и остальные тоже об этом молчат. Из всех представленных запоминаю только племянников Златомира: Роя и Эдриана — мужей Марианны и Софи.

Едят оборотни практически неслышно, только у детей кто-нибудь время от времени звякнет ножом или вилкой, слишком громко поставит стакан. Просто потрясающий контраст с озёрной стаей, евшей практически на полу.

После отшибающей аппетит трапезы мне предлагают посидеть со всеми в саду, но я снова удаляюсь к себе и запираю дверь с превеликой радостью.

— Это немного несправедливо по отношению к стае. — Ариан запрыгивает на диван. — Но я рад, что мы никуда не пошли.

— Тоже не любишь шумные сборища? — растягиваюсь на диване напротив.

Ариан уставляется на меня «раздевающим» взглядом. Будь у меня декольте, прикрылась бы, но моя накидка и так целомудренна.

Мы лежим в тягостном молчании. Золотыми бликами мерцает на роскошной чёрной шкуре Ариана электрический свет. Чего-то не хватает, но не понимаю, чего именно.

— Почему меня не знакомят с женихами? — наконец спрашиваю я.

— А хочется познакомиться? — Ариан склоняет голову набок.

— Конечно, — коварно уверяю я. Он дёргает ухом. — Очень интересно, вдруг жених такой, что заставит меня присмотреться к стае более благосклонно? У них отличные связи с моим миром, это может послужить поводом к единению.

— Их психология значительно отличается от общества, к которому ты привыкла.

— Уверена, во всех стаях психология отличается от привычной мне.

Молчание Ариана затягивается. Грустно, что он даже поспорить не хочет, не уверяет меня, что жизнь здесь будет нормальной.

В дверь стучат. Ариан снова подёргивает ушами, принюхивается.

— Да! — Мне лень вставать, хотя я не прочь разбавить сгущающуюся атмосферу.

— Хозяйка велела предложить вам ознакомиться с библиотекой, — доносится из-за двери приглушённый женский голос. — А так же сообщить, что в доме имеются компьютеры и игровые приставки, около полутысячи наименований игр. Желаете развлечься сумеречным способом?

Шепчу:

— Вот видишь, здесь столько всего родного.

— Ты играла в компьютерные игры? — Волоски надбровных кустиков Ариана приподнимаются.

— Да, конечно, — киваю я и не уточняю, что под играми подразумеваю «Пасьянс» и «Сапёр».

— Жрица будет отдыхать! — рявкает Ариан.

От неожиданности вздрагиваю. За дверью тихо. Не дождавшись ни повторного приглашения, ни пояснения Ариана, уточняю:

— Что это значит?

— Это значит, что я должен тебя охранять постоянно. А ещё я должен когда-то спать. — Ариан переворачивается на спину и скрещивает лапы. — Тебе бы тоже стоило поспать, твой организм ещё перестраивается, будешь мало отдыхать — заболеешь.

Не знаю, что меня внезапно раздражает. Швыряю в Ариана подушку и под его укоризненным взглядом влетаю в спальню и захлопываю дверь.

От вспышки гнева частит сердце и дышать тяжело. А может, это не гнев, может, это та самая перестройка тела.

— Ненавижу, — цежу я. — Ненавижу это всё.

Ныряю на роскошную кровать над пологом и накрываю голову подушкой.

Тревожно. Страшно.

Страшно, что Ариан придёт со своими предложениями.

Страшно, что он совсем не придёт.

Даже Михаил не вызывал такого бурления в груди, такой злости, такой нежности, такого дикого непонимания себя. Боже, с ним, оказывается, всё было просто. Хотя, возможно, мне так кажется из-за ритуала Велиславы.

Накрываю голову второй подушкой, но это не помогает избавиться от мутных, хаотичных мыслей.

Этой ночью Ариан покладисто спит под дверью.

* * *

Надо сказать, что тактика семейства Златомира даёт плоды: ни за завтраком, ни за обедом меня так и не знакомят с его сыновьями-кандидатами. Только с одним, уже женатым, и его хорошенькой беременной женой.

Меня кормят, как на убой.

Мне хвастаются бизнес-достижениями стаи в Сумеречном мире: акции, участие в косметическом и банковском бизнесе.

И достижениями стаи в их мире, богатством их города и выселков: полная электрификация, современная медицина, даже сельское хозяйство немного развито.

Мне обещают отдых в разных странах.

Обещают часто отправлять в Сумеречный мир.

Согласны поселить здесь моих родственников — предложение, не вызвавшее у меня ни малейших эмоций, Ритуал Велиславы работает просто отлично.

Предлагают золотую кредитку.

И власть.

Обещают помогать с детьми.

И, если захочу, выделят отдельный домик для меня и мужа.

Но не показывают жениха. Видимо, надеются, что я проявлю любопытство.

Хоть и любопытно, но делаю вид, что никакого жениха быть не должно. Тем более, Ариан спокоен, а значит, всё хорошо. Он ведь и сам мог женишков спровадить.

Именно об этом я его и спрашиваю, когда после обеда запираюсь в своих комнатах с пачкой любовных романов:

— Ты сыновей Златомира куда-то отправил? — Кладу книги на журнальный столик.

— Нет, они их сами прячут. — Ариан вытягивается на диване и привычно переворачивается на спину. — Цену набивают. Да и в целом наша психология отличается от человеческих взглядов последнего времени. В нашей части Сумеречного мира принято сочетаться браком с человеком, а в Лунном мире — со всей семьёй. Не в пошлом смысле этого слова. Хотя в некоторых стаях есть традиция общего пользования жёнами, если семья не в состоянии прокормить супруг для всех мужчин.

Не сразу нахожу правильное слово:

— Ужас… Почему ты это не запретишь?

— Потому что это позволяет некоторым семьям выживать.

— Но можно же как-то это решить? — Беру верхнюю книгу из стопки. Ариан сразу переворачивается на брюхо и настороженно за мной следит. Ждёт, что опять в него кидаться начну? Плюхаюсь на диван. — Гуманитарная помощь с земли… ещё что-нибудь.

Ариан склоняет голову набок и терпеливо поясняет:

— Сумеречный мир перенаселён. Очень много людей умирает от голода. Каждую минуту. Возможно даже каждую секунду. А наш мир не полон, его пожирают разрывы, ему не хватает солнца, и ему надо делить силу и с Сумеречной землёй, и с Солнечной.

— Но здесь живут вон как хорошо, — взмахиваю рукой, очерчивая роскошные апартаменты.

— Стая много трудится, чтобы получить всё это. Они максимально используют потенциал, много поколений наращивают его. Их предки терпели лишения, многие погибли в Сумеречном мире, прежде чем наладили контакты и заработали состояние. И они трудятся не ради чужаков, а ради своей стаи, в которой практически все здоровые особи имеют возможность заключить моногамный брак. Если стану отнимать заработанное стараниями, ловкостью, смекалкой, то не будет стимула работать и развиваться, они перестанут принимать рождённых в других стаях. Глупо давить богатую стаю ради того, чтобы наплодить много бедных.

— Но ведь можно в разумных пределах увеличить им налоги, не обязательно отбирать всё.

— Тамара, у любого существа, если он не трудоголик и не находится на грани умирания, есть минимально допустимая отдача их деятельности. — Ариан укладывается на бок. — Если стану забирать больше, у стаи пропадёт стимул вкладывать не то что больше, но даже столько же сил. Это всё проходилось и не раз при отце и дедах. Да, мне жалко тех, кто не может вырваться из бедности, но отнимать у тех, кто работает — не самый лучший вариант. Гибельный в перспективе.

— Но ты что-нибудь делаешь? — наклоняюсь вперёд и осознаю, что впиваюсь ногтями в глянцевую обложку книги.

— Гранты на обучение даю. — Ариан демонстративно зевает. — Работой стараюсь обеспечить… Тамара, давай не будем об этом? Я себе в кои веки устроил отпуск от всех этих управленческих дел, а ты меня снова мордой в эту экономическую грязь тыкаешь.

— Прости, но тема такая… животрепещущая, что-то же надо сделать.

— Знаю я один способ, — мрачно тянет Ариан, косит на меня полыхнувшим серебром взглядом. — Но он тебе не понравится. И книгой в меня не кидай.

— Что за способ?

— Уменьшить поголовье стай втрое и уничтожать всех рождённых не по квоте детей. Самый простой и быстрый вариант, но мне он не подходит.

Осознав услышанное, я не хочу бить Ариана, просто накатывается какая-то тоскливая усталость. Тихо признаю:

— Наверное, всё же лучше, когда просто несколько мужей.

— Я тоже так думаю, поэтому не запрещаю.

После мрачного разговора хочется света, отдыха и чего-нибудь безоговорочно счастливого, поэтому открываю любовный роман: уж там точно найдутся решения всех проблем.

Ариан перебирается ко мне и укладывает морду на колени. Из-под нижней кромки книги взирают большие томные глаза. Ариан грустно вздыхает. Поскуливает. Виляет хвостом.

Умильное, конечно, зрелище, но я ещё обижена, хотя и понимаю: он не виноват, что стал князем, а положение обязывает. Даже почти жалко его: я ведь могу быть не первой неподходящей парой. Понимаю, но злюсь. И мне это совсем не нравится, ведь злость сближает ничуть не меньше, чем вожделение или нежность.

Открываю рот прогнать наглую морду, но он вскакивает сам, моментально оказывается у окна и скалит зубы. В стекло ударяет грязная ладонь, створка вздрагивает. Ещё удар, и металлический блок стеклопакета вываливается. Окно отворяется, Ариан приседает, готовый к прыжку.

В комнату кубарем вваливается грязная девушка, халат висит на ней лохмотьями, в волосах — трава и ветки, во взгляде — дикий страх.

— Помоги, — глядя на меня, сипло умоляет она и отползает от взъерошенного Ариана. — Жрица, спаси меня, умоляю…

Всхлипнув, она начинает рыдать. А я не знаю, что делать.


Глава 17

На ковёр падают крупные капли слёз.

— Выражайся яснее, — рычит Ариан.

Шерсть на его загривке опустилась, но вся фигура по-прежнему выражает готовность к прыжку.

— Присаживайся, — указываю на диван. — Воды налить?

Незнакомка знай рыдает, роняя на ковёр листочки, грязь и слёзы.

— Сопли вытерла! — рявкает Ариан.

Девушка замирает. Даже выкатывающаяся слеза, кажется, застывает на полпути из глаза на щёку.

— Села!

Девушка плюхается на ковёр, точно послушная собачонка. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро и бесконтактно успокаивал истерику. Руки незнакомка по-волчьи упирает в ковёр, ничуть не смущаясь отсутствием нижнего белья.

— Рассказывай, — чуть мягче рокочет Ариан.

— Но сначала сядь на диван, — указываю вбок, всё же я человек, и такие порядки смущают.

Неодобрительно покосившись на меня, Ариан кивает. Испуганная девушка практически ныряет на диван, подтягивает длинные стройные ноги, вновь демонстрируя в прорехи интимные части тела. Хоть бы грудь, что ли, прикрыла.

Арин запрыгивает на диван напротив, будто чтобы иметь лучший обзор на всё это самое. Извращенец.

Сажусь на другой край дивана и скрещиваю руки на груди. Девушка судорожно переводит взгляд с меня на Ариана. Она миленькая, хотя и кажется сущей дикаркой. У Ариана вздрагивают уши, влажный нос мелко подёргивается.

— Быстрее вопрос излагай, — глухо советует Ариан. — Пока твои следы садовники не почуяли. Или пока тебе еду не понесли.

— Меня позже кормят, — дёргает плечом девушка. Обращает на меня светлый умоляющий взгляд, молитвенно складывает руки с чёрными лунками грязи под ногтями и почти воет: — Попроси за меня перед князем. Меня замуж за Мара не пускают, а я жить без него не могу. — Снова на глазах накипают слёзы, сбегают по раскрасневшемуся лицу. — Пожалуйста-пожалуйста, тебя князь послушает.

— Почему это? — невольно кошусь на Ариана, резко вывернувшего ухо в сторону.

— Так… — девушка растерянно моргает. — Так ты любимая волчица лунного князя, об этом все говорят.

С Арианом мы закашливаемся одновременно.

— Однако, — тяну я.

— Конечно, — кивает девушка. — Он даже племяннице смотрин не устраивал, просто выдал замуж в стаю по негласной очерёдности, а тебя и защитил, и выбрать дал…

Сурово смотрю на Ариана: даже племянницу не пожалел?

— Не тебе обсуждать решения князя, — ворчит Ариан и активно дёргает ушами. Вид у него едва ли не смущённый. — Лучше представься и внятно изложи суть вопроса, а то жрица не знает, ни кто ты, ни кто такой Мар, замуж за которого ты так страстно желаешь.

Он оглядывает её всклокоченные волосы с листочками и веточками.

— Кати я, — гостья шмыгает раскрасневшимся носом. — Племянница Роя и Марианны. А Мар — доставщик стаи Тэмира.

Ариан поворачивается ко мне:

— Она из правящей семьи, он — из обычных трудяг. К тому же стая Тэмира ниже по статусу стаи Златомира. Брак неравный. Даже если бы она тоже была из трудовых или даже уборщиков. Если Мар попросит её руки, это будет оскорбление.

— Я люблю его, — взывает Катя, или Кати на их манер. — Жить без него не смогу.

Она рыдает, Ариан закатывает глаза, бормочет:

— Девушки. — Вздохнув, произносит резко и отчётливо: — Опомнись, Тэмир не позволит прикармливать своего доставщика, тебе всю жизнь придётся работать, ты не сможешь дать детям достойного воспитания, не сможешь защищать их своим статусом, как делали родители в отношении тебя.

— Я люблю его, — пуще прежнего рыдает Катя.

— Как вы познакомились? — рычит Ариан.

Его подавляющий гнев снова высушивает её слёзы. Катя утирает щёки и бормочет:

— Мы на ярмарке познакомились. Я с девчонками убежала от старших, а он… ну… — Она краснеет и шепчет. — Он мне шашлык дал.

Ох уж эта оборотническая романтика.

— Хороший подарок, — кивает Ариан. — Но это не повод замуж выходить.

— Он такой милый и добрый, и живой, а не то что эти воблы сушёные, — она махает на стену. — Они вообще меня в стаю Свэла планируют отдать, а уж на это я не пойду, там даже не воблы, там… там…

— Кати! — доносится снаружи женский голос. — Кати, иди сюда!

Она съёживается на диване, смотрит на меня затравленно:

— Попроси князя оспорить помолвочный договор, потому что я по доброй воле замуж за этих белобрысых ледышек не пойду. И меня запирают, чтобы я к Мару не убежала. А его избили, едва он у ворот появился моей руки просить.

— Чужака на своей территории стая вправе избивать, — грозно поясняет Ариан. — Да и тебя тоже запирать право имеют.

— Кати! — Когтистые пальцы возникают на подоконнике, и в разбитую створку заглядывает хищно оскалившаяся Марианна в почти человеческом виде. — А ну в подвал, живо!

Белый свет в глазах жрицы ужасает. Инстинктивно отскакиваю.

— Спаси, — Кати падает к моим ногам, обхватывает колени. — Они запрут, выдадут за урода, а ты…

— Кати, — рычит Марианна и ныряет в комнату белоснежной волчицей. — За мной, живо!

— Возьми меня в помощницы! — крепче впиваясь в колени, вопит Катя. — Возьми в прислугу, князь разрешит.

Марианна — роскошная, кстати, волчица — застывает с вздыбленной холкой. У Ариана шерсть на загривке тоже дыбом, но разрешать брать Катю в прислугу он не спешит.

— Я хочу с ней поговорить! — голос нервно дрожит, но в сияющие глаза Марианны смотрю уверенно. — Ещё десять минут.

— Она наказана, — рокочет белая волчица. — Она недостойна говорить с тобой.

Не смотрю на Ариана: вдруг злится. За шиворот поднимаю Катю на ноги и задвигаю за себя. Она впивается в ткань моей хламиды и шепчет:

— Помоги, защити.

— Глупая девчонка не понимает, чего просит, — скалится Марианна, припадая к полу, будто хочет прыгнуть. — Она не жила вне дома, не видела других стай иначе, чем на ярмарке.

— Так покажите ей. — Меня начинает колотить от страха перед этими безумными звериными глазами, перед оскаленными зубами. Нос Марианны подёргивается, и она примеряется к прыжку ещё более явно. — Покажите ей, что её ждёт.

— Я не откажусь от Мара! — вопит в ухо Катя.

А Ариан… за нами наблюдает и даже не пытается вмешаться. То ли угрозы не видит, то ли в отместку за осуждение их образа жизни хочет посмотреть, как справлюсь с этой ситуацией.

— Не делай глупостей, Кати, — рычит Марианна. — Ты не знаешь, что такое бедность, низкий статус.

— Доставщик — это не такой уж низкий статус, — спорит из-за моего плеча Катя. — Едой он нас обеспечит, даже троих детей.

— Какой едой? — Марианна ещё ближе приближается к нам. И хотя это иррационально, я боюсь, что она кинется на нас, загрызёт. — Жалкими химикатами! Пародией на нормальную пищу! Думаешь, сможешь каждый день есть мясо? Нет! А если обзаведёшься детьми, то будешь питаться только его запахом.

— Мы справимся! — Катя топает ногами и потихоньку оттягивает меня от Марианны. — Я люблю его! На всё согласна.

Вот вроде с одной стороны любовь, а с другой… вдруг Катя ошибается? Вдруг через год бедной жизни она тысячу раз пожалеет, что добилась своего, а я окажусь виновата?

— Жить в ужасных условиях, — рычит Марианна, — плохо питаться, много работать — не такой жизни мы для тебя хотим.

— А вы спросили, чего я хочу?! — Катя впивается ногтями в моё плечо. — Меня спросили?

Даже после ритуала Велиславы я помню, что это же спрашивала у моей матери.

— Дайте ей узнать, что её ждёт, — кошусь на Ариана, но этот паразит намеренно смотрит в потолок, даже по глазам не давая определить, как относится к этому, разрешает ли помочь.

— Да-да, — подпрыгивает Катя. — Жрица требует меня в прислужницы, с ней я посмотрю на жизнь стай.

Да я ещё не решилась…

— Ничего правдивого ты не увидишь, — неожиданно Марианна как бы обмякает. — Жрице покажут всё лучшее, и тебя будут кормить вместе с ней самым лучшим. Неужели ты не понимаешь, глупая девчонка?

— Но жрица требует меня в прислужницы, и согласно древним правилам… — начинает Катя, но Ариан наконец вмешивается:

— …лунный князь должен разрешить подобное.

Все мгновенно притихают. Он продолжает:

— Поэтому сейчас Кати отправляется к себе, Марианна вызывает сюда уборщиц, а мы со жрицей связываемся с князем и спрашиваем его.

Катя и Марианна приоткрывает рты, но из груди Ариана раздаётся тихий, вибрирующий рык. Он поднимает все волосы у меня на теле, а незваные гостьи слегка проседают.

Секунд черед двадцать мы остаёмся с Арианом наедине.

— Пойдём, — ворчливо требует он и направляется в спальню. — Надо поговорить.

Чувствуя себя провинившимся щенком, плетусь следом. Едва затворяю дверь — меня окутывает туман и выбрасывает в сумерки. Ариан обхватывает меня руками, пружинисто приземляется и ставит на ноги. Не успеваю обернуться, как он обращается в волка.

Стрекот сверчков оглушает. В небе горят звёзды. Запрокинув голову, ищу Большую медведицу… застываю, разглядывая гигантский «ковш».

Ариан заваливается на тихо шелестящую траву. Смотрит снизу. Ворчит:

— Ты глупо поступаешь, потакая этой девчонке. Ей движет страсть, глупое физическое влечение, а партнёра надо выбирать умом.

— Тогда почему сразу меня не остановил? Почему не выгнал её?

— Ты жрица, порой к тебе будут приходить за советом. Возможно, когда-нибудь ты станешь главной жрицей стаи, а может и главной волчицей, ты должна уметь помогать советом, управлять.

Опускаюсь на траву, заглядываю в мерцающие белым и зелёным глаза Ариана. Тихо уточняю:

— Ты надеялся, что я сама отправлю её восвояси? После того, как увидела её в таком виде?

— Её вид — её собственная вина: нечего было подкоп из подвальной комнаты делать и по кустам лазить.

— Нет в тебе романтики, — вздыхаю я.

— Пф! — Ариан вытягивает лапы и кладёт на них морду. В темноте он почти сливается с травой. — Романтику на хлеб не намажешь, в рот не положишь.

— Ой, можно подумать, тебя не кормили. — Треплю холку. — Небось, на лучшем мяске вырос.

— Мой рацион не мешает знать, что у некоторых питание не очень. — Он вздыхает и, проворачиваясь, пытается подставить мне пузо. Убираю руку. — Ладно, я могу разрешить любимой волчице такую малость, как прислужница. Но с одним условием.

— Каким? — С тревожно бьющимся сердцем заглядываю в лунные глаза. — Почесать тебе пузико?

Фыркнув, Ариан потягивается. Вздыхает. Снова смотрит на меня:

— Я тебе разрешу забрать Кати с собой и учить её уму разуму, если разрешишь мне спать в твоей постели.

Тихо шелестит и посвистывает ветерок. Стрекочут кузнечики.

— Что? — переспрашиваю я.

— А вдруг Кати подослана убийцей? Если она останется при тебе, я должен быть рядом, совсем рядом, — звериный голос звучит томно, перекатывается, смущает.

Нервно усмехаюсь:

— Словно без моего разрешения ты ко мне в постель не залезешь?

— Залезу, конечно, но пока ты злишься на меня, сделать это не так просто, и я чувствую запах раздражения, поэтому не так… приятно.

Хорошо, что в темноте не видно, каким огнём наливаются щёки. Но наверняка слышно сбивающееся дыхание. Ариан внезапно наваливается на меня обнажённым человеческим телом, опрокидывает на траву. Волна томления прокатывается по телу, коленки дрожат, а сердце… да оно выпрыгивает из груди. И губы Ариана обжигают мои губы, скользят по ним, дразняще прихватывают. Сердце заходится. Обхватываю Ариана за плечи, запускаю пальцы в мягкие волосы, и ветер тоже треплет их, обжигает разгоряченную кожу ночной прохладой.

Задыхаюсь, но это так приятно. Ариан целует мягко, с какой-то даже осторожностью, будто пробует на вкус. Горячая ладонь скользит по моему плечу, боку, бедру, но не лезет под хламиду.

Ариан резко перекатывается на спину, оставляя меня созерцать цветные вспышки в глазах, спорящие по яркости со звёздами. Он тяжело дышит рядом, и мне не хватает дыхания — внутри всё горит от желания почти неистового, почти непреодолимого.

Сжав мои пальцы, Ариан притягивает руку и целует ладонь. Вздыхает. Переплетает свои пальцы с моими и просто лежит.

Странный он, конечно: то сватает другим, то сам целует.

— После такого… поцелуя, — шепчу я, — как-то страшно тебя в постель пускать.

— Да я бы сам себя не пустил, — усмехается Ариан и снова целует кончики моих пальцев. — Но для твоей безопасности бы стоило, особенно если собираешься таскать за собой малознакомую девчонку.

— Так ты разрешаешь? — хотя не этот вопрос действительно меня тревожит.

Чувствую, что Ариан пожимает плечами. Он отзывается задумчиво:

— Лучше пусть она поедет с тобой, чем сбежит к своему милому и этим позволит Златомиру ободрать стаю Тэмира, как липку. Правда, к сожалению, в этом случае присмотр за горячей головой будет на нашей совести.

— Но ты всё равно согласен?

— Иногда… порой я чувствую… совсем отдалённо… колебания нитей судьбы. Не умею этого понять, не уверен в результате, но, возможно, Кати будет лучше, если она поедет с тобой… А может, и хуже. Не уверен.

— И поэтому предоставляешь выбор мне. Как коварно.

— Не коварно, просто хочу посмотреть, как ты управляешь собой и другими. Жрица — это больше, чем просто гуляющая по землям стаи батарейка, больше, чем простой переправщик грузов или сопровождающее лицо. — Он крепче сжимает мои пальцы. — Лунный дар — это сила и власть, и ты должна разумно ими пользоваться.

— Очередное испытание, — вздыхаю я. Вроде бы надо пальцы из его руки освободить, но так не хочется. И так приятно, когда его губы касаются кончиков, согревают ладонь. — Лучше бы дал мне полноценно отучиться, а не спешил с браком.

— Работа занимает всё отведённое на неё время. Не было смысла давать его больше необходимого, это сильнее бы пугало тебя, давило неизвестностью. А так… — Он нежно прикусывает кожу на моём запястье. — Ты согласна на моё условие? Хочешь прислужницу в обмен на моё право спать с тобой в одной кровати?

— Согласна. Только с ещё одним условием.

— Каким? — почти урчит Ариан, скользит языком по запястью на ладонь.

— Почему ты так ко мне прикасаешься, почему целуешь? — сдерживая стон, выдыхаю я.


— Ответ очевиден, — шепчет Ариан в ладонь, проводит языком по указательному пальцу.

— Не мне.

— Потому что нравится. Нравится тебя целовать, прикасаться к тебе, прижимать собой к земле и слышать, как бешено колотится твоё сердце, носом чуять, как в тебе вспыхивает желание…

Опять его слова завораживают, ползут пламенем по телу.

— То есть целовать меня приятно, но замуж за другого отдаёшь?

— Кроме того, что мы выманиваем убийцу, слово лунного князя нерушимо: я обещал смотрины и право выбора, значит, должны быть смотрины и право выбора. Это не вопрос отношений с подданными, хотя и это важно, это вопрос отношений с даром. Я не вправе его предавать, не вправе отступать от решений, провозглашённых с трона.

— То есть если ты меня сейчас перекинешь через плечо, уволочёшь к себе и откажешься отдавать — лишишься силы? — У меня сердце обмирает.

— Удар будет не по дару, а по судьбе. И мама не сможет этого исправить, отвести беду.

— И зная это… — приподнимаюсь на локте и гневно высматриваю его в темноте. — Ты что, не мог не торопиться? Не мог подождать?

Он долго молчит, продолжая теребить мои пальцы. Потом всё же тихо признаётся:

— Тамара, ты не первая девушка, которая на первый взгляд показалась мне привлекательной. Я не мог предположить, что мне настолько понравится… к тебе прикасаться. К тому же нет гарантии, что это влечение долгосрочное, а не гормональный всплеск брачных игр.

— И именно из-за этой неуверенности ты жаждешь спать в моей постели?

— А вдруг насплюсь и пройдёт? — Ариан удерживает мою руку, хотя выдёргиваю её с силой. — К тому же ты поставила условия, я их принял. С этой ночи я сплю с тобой.

Фыркаю от довольных интонаций его голоса и расслабляюсь. Ведь правда согласилась уже. И если нас ждут неприятности вроде провала вместе с кроватью под воду, то согласилась правильно.

— А что там с племянницей? — придвигаюсь к нему — он тёплый.

— Думаю, будет лучше, если ты сама с ней познакомишься и всё узнаешь из первых рук. А то скажу, что у неё всё хорошо, а ты не поверишь.

— Я вроде в тебе прежде не сомневалась. — Сбросив с колена жучка, прижимаюсь лбом к плечу Ариана.

Тот отвечает тихо, задумчиво:

— Мне показалось, что мы по-разному воспринимаем некоторые вещи, в том числе и семейное счастье.

— Семейное счастье, — шепчу я, — это жить с надёжным человеком… или оборотнем, с которым психологически комфортно.

— Не отличается. — Ариан снова надвигается на меня, загораживает собой звёзды, обволакивает теплом. — Я говорил, что ты красивая?

— Д-да, — под ним жарко, волнительно, уютно.

— Тогда повторюсь: ты красивая. Очень… — Ариан касается губами моих скул, кончика носа.

— Ты же не видишь в темноте…

— Вижу, всё вижу, — и он скользит языком по моим губам, вовлекая в поцелуй.

* * *

В Сумеречном мире мы проводим несколько часов. Успокаиваясь, созерцаем звёзды. Я иногда подрёмываю. Возвращаемся, когда Ариан признаёт, что я не источаю сладких ароматов возбуждения. Верю ему на слово, хотя интересно, как на мои поцелуи и объятия с лунным «воином» отреагировали бы оборотни столь высокомерной стаи: вдруг бы отказались от смотрин и отпустили на все четыре стороны?

Комнаты мои снова в идеальном состоянии, по поводу Кати никто не спрашивает, и решаю повременить, обдумать всё ещё раз.

А на ужине наконец появляется кандидат в мужья. Единственный из всех в строгом костюме-тройке с бриллиантовыми запонками. Улыбчивый, с хищным взором, коротко стриженными соломенными волосами. Ему бы в фотомодели, стал бы звездой. Похоже, по мне решили жахнуть тяжёлой артиллерией: в сравнении с ним кусака-Владислав кажется так себе парнем.

— Пьер, — бархатным голосом произносит кандидат и подхватывает мою руку. Не сводя синих глаз, тянет её к губам, проворачивает, чтобы чмокнуть в запястье.

— Руку отпусти, — рычит Ариан. — Жрица неприкосновенна.

— Я лишь хотел приветствовать её по законам Сумеречного мира. — Пьер отпускает мою руку нарочито неспешно.

— Ты в следующий раз имей ввиду, — цедит Ариан, — что я тоже законы Сумеречного мира знаю.

— Хм. — Пьер демонстративно отворачивается от него и протягивает мне небольшую бархатную коробочку, слишком длинную для кольца. — Позвольте преподнести.

— Спасибо, — забираю, случайно касаясь его холодных пальцев.

Пьер с полуулбкой ждёт. Открываю коробочку: на алом бархате блестит ключ.

— Это от гольф-кара, чтобы вы могли осмотреть наш прекрасный город. Слышал, вы сидите в комнатах, не пользуясь возможностью познакомиться с нашей жизнью.

Вроде и подарок, а вроде и намёк на плохое исполнение обязанностей невесты. Хотя какие женихи, когда Ариан рядом со своими поцелуями… Чувствую, как резко наливаются теплом щёки.

— Обязательно осмотрю. Да, машины мне как раз для этого и не хватало, спасибо за… подарок.

Правда, за рулём ни разу не сидела, но кого это волнует.

Пьер улыбается, но под его взглядом ощущаю себя бабочкой, которую собираются насадить на иглу. И такое неверие внутри: не может такой роскошный мужчина меня добиваться. Перед ним же девушки наверняка штабелями укладываются и дерутся за право согреть его постель.

«Дар, — напоминаю себе. — Он хочет получить лунный дар для своей семьи, только и всего».

Но Пьер ни взглядом, ни выражением лица не выдаёт, что происходящее для него — обязанность. Он отодвигает и придвигает мне стул, садится рядом и весь ужин исправно предлагает отведать то или иное блюдо. Безупречно галантный, идеальный… охотник. И я — та зверюшка, которую он собирается загнать в ловушку и схарчить всем семейством. Передёргиваю плечами.

— Вам холодно? — тут же уточняет Пьер. — Попросить принести плед?

— Нет, спасибо. — Мотаю головой. — Я не привыкла ходить в такой одежде, наверное, простыла, так что пойду к себе.

— Позвольте вас проводить. — Пьер поднимается и сдвигает мой стул на сидящего рядом Ариана.

Тот, конечно, успевает отскочить и молчит, но так смотрит, что даже мне жарко. Пьер демонстративно его не замечает, выставляет мне локоть:

— Прошу.

Конечно, Пьер мне не по душе, но даёт почувствовать себя настоящей леди. Прихватив со стола коробочку с ключом, осторожно кладу руку на обтянутое рукавом предплечье. Мужчина в костюме — да просто мечта. Пьер выше меня, но идёт небольшими шагами, так что даже подстраиваться не приходится.

Выходя из зала, чувствую на себе взгляды и, кажется, не все они добрые. Хоть и говорил Ариан, что лунный дар подавит во мне человеческие гены, но отдавать породистого красавца человеку, наверное, хочется далеко не всем.

Когда мы доходим до лестницы на второй этаж, тихо спрашиваю:

— Если не говорить о необходимости получить в стаю жрицу, разве вам хочется сочетаться браком с обычной женщиной? Я же в волчицу превратиться не могу.

Пьер останавливается. Останавливается за нами и Ариан. Пьер несколько мгновений думает, сосредоточенно глядя на ступени. Почти шёпотом признаётся:

— Трудно сказать. Чтобы не подставить семью, я всегда развлекаюсь в Сумеречном мире, и я уже просто не помню, каково это — отношения с волчицей. — Он несколько натянуто улыбается, но в синих глазах мелькает что-то тёплое. — В каком-то смысле вы для меня идеальный вариант, тем более, я много времени провожу в Сумеречном мире, и общество Софи уже опостылело.

Резкое негативное высказывание не вяжется с его джентльменским стилем, я вздёргиваю брови.

— Простите за откровенность. — Пьер снова тянет меня вверх по лестнице. — Но за десять лет я устал от её ханжества. Поэтому, говоря откровенно, буду счастлив, если вы выберете меня.

— А вы умеете делать комплименты, — с нервной усмешкой замечаю я.

— Это не комплимент. — Пьер останавливается на лестничной площадке, заглядывает мне в глаза. Накрывает лежащую на его предплечье ладонь рукой. — Я действительно буду счастлив, если вы станете моей спутницей в жизни и Сумеречном мире.

И взгляд такой… романтичный у него. Всё портит Ариан:

— А как гулять-то там будешь при живой жене под боком?

Гневно на него покосившись, Пьер вновь заглядывает мне в глаза:

— С такой женщиной, как вы, другие не нужны.

Приятно звучит. Даже если не рассматриваешь мужчину серьёзно, всё равно приятно до мурашек по спине.

— И долго мы на лестнице стоять будем? — уточняет Ариан.

— Может, посмотрите подарок? — Гипнотизируя взглядом, предлагает Пьер. — Хочу посмотреть на вас за рулём. Мне кажется, вы будете выглядеть просто волшебно. Ваши руки… — Мои ладони вдруг оказываются в его руках, — будто созданы для того, чтобы крутить руль, сжимать его, скользить по нему на повороте…

— Вы фетишист? — вырывается внезапно. Хочется прикрыть рот, но руки заняты. — Ой, простите.

Пьер растерянно моргает. То ли вопрос его ошарашил, то ли вправду фетишист и решает, признаваться ли в этом. Ариан смеётся, насколько позволяет звериная форма, и это похоже на фырканье вперемешку с подвыванием.

Внезапно Пьер начинает краснеть. Отпускает одну мою руку, вторую укладывает себе на предплечье и молча доводит меня до спальни. Чеканно произносит:

— Надеюсь, ваше самочувствие улучшится настолько, что завтра утром вы подарите мне счастье совместной поездки по городу.

Надеюсь, рулить при этом будет он, все эти гольф-кары выглядят слишком ненадёжно для первых попыток вождения. Но всё равно киваю:

— Да, конечно. Я же здесь, чтобы присмотреться к стае.

— Благодарю, — улыбается Пьер и целует мне руку. — До скорой встречи. Я буду ждать.

Он уже почти не красный. И морда Ариана не перекошена оскалом-улыбкой.

Проводив широкую спину Пьера взглядом, захожу в комнату, даже не попытавшись прищемить один наглый чёрных хвост.

— Так он фетишист?

— Да. — Ариан ныряет на диван и переворачивается на спину. — Любит надевать женское бельё, порку и женское доминирование. Постоянный участник нескольких тематических клубов. Софи, кстати, он недолюбливает потому, что она его из них вытаскивает. Позор семьи, в общем. Так что с волчицами он действительно не общается — у него другие интересы.

— Ты серьёзно или просто дискредитируешь соперника?

Ариан жмурится:

— Конечно, серьёзно. Я как князь присматриваю за делами подданных в Сумеречном мире, а любимые клубы Пьера очень дороги, такую статью расходов трудно скрыть.

— И это тебя не оскорбляет? То, что мне подсовывают бракованного кандидата?

— Я об этом как бы не знаю, — потягивается Ариан и переворачивается набок. — Он сильный, обладает достаточным статусом, способен к размножению — подходящий кандидат. Его постельные предпочтения к делу не относятся. Был бы он импотентом, тогда другой разговор, а так имеет значение лишь способность дать потомство.

Пробую представить Пьера в женском кружевном белье. Не получается. И всё равно кажется, Ариан обманул или слегка приврал.

— Так что ты решила по поводу Кати и моего предложения? — спрашивает он, и взгляд такой серьёзный-серьёзный.


Глава 18

— А это памятник моему деду, купившему контрольный пакет акций… — будто издалека доносится голос Пьера.

Выехали смотреть город мы не с утра, а в обед, потому что утром я пыталась отоспаться после бурной ночи с Арианом. Нет, ничего пошлого… ну если только совсем немного, но он то ногу на меня закидывал, то руку, то сопел в ухо. И при этом делал вид, что спит. А ведь я знаю, что спать он умеет тихо и незаметно. И на все возражения наглый морд отвечал: «Мы договорились, я не обещал быть паинькой». Одно утешало: ночью Ариан отлучился явиться стае в княжеском виде, подтвердил мои права на Катю, и её переселили из подвала в соседнюю с моей комнату.

Катя, наверняка, спала, а я расплачивалась за доброту душевную.

И продолжаю расплачиваться, вымученно слушая объяснения Пьера, так и не уломавшего меня сесть за руль. Луна в тёмном небе создаёт ощущение ночного времени, и спать хочется сильнее, но теплю краткие прикосновения Пьера к моим рукам. Он бы и за колено тронул, но Ариан сидит позади нас в корзинке для клюшек, бдит и при малейших поползновениях рычит Пьеру на ухо. Даже интересно, как далеко Ариан готов зайти в защите меня от домогательств.

Экскурсия с Пьером значительно обширнее, чем со Златомиром, и теперь я имею представление об истинном размере города. Насколько понимаю из объяснений, оборотни предпочитают жить небольшими группами, и десять тысяч жителей на одной огороженной территории — редкость, а так же знак особой силы правящей стаи.

Помешательство стаи на экономическом вопросе тоже становится очевидным: ни одного памятника военным делам, но всюду вехи развития торговли и взаимодействия с Сумеречным миром.

На одной из улиц мы проезжаем мимо рулящей белоснежным гольф-каром Элизы. Она улыбается и машет нам.

— Отправляется исполнить свой жреческий долг, — поясняет Пьер, и его подарок становится более чем двусмысленным.

Вида не подаю, хотя Пьер косится, явно ожидая реакции. Не дождавшись, продолжает возить меня по залитым электрическим светом улицам.

— Хочешь посмотреть теплицы? — интересуется Пьер.

Первый момент хочу отказаться, но потом вспоминаю разговоры с Арианом: о том, что этой стаей нельзя пренебрегать, об ответственности, и неохотно киваю:

— Да, конечно.

Следующие два часа я имею сомнительно счастье узнать о том, что здесь благодаря теплицам, лампам и современному оснащению дважды в год снимают урожай картошки, моркови, свёклы, а так же о наполеоновских планах глобального развития сельского хозяйства, ведь нельзя надеяться только на Сумеречный мир, который может в любой миг кануть в пучину атомных войн. Зря я подумала, что Пьер мастер соблазнения: он зануден, как и все представители стаи.

Возвращаемся мы к ужину, и я вдруг соображаю, что до моей свободы осталось около суток. Перспектива убраться отсюда настолько воодушевляет, что даже Элиза это замечает, улыбается:

— Вижу, прогулка вам понравилась.

— Очень, — киваю я и принимаюсь за говядину под сметанным соусом.

С другой стороны стола на меня восторженно поглядывает Катя. Отмытая, с хорошо уложенными волосами, она больше похожа на принцессу. Даже халат у неё не как у всех, а с прорезями на плечах и приталенный, так что подчёркивает высокую грудь.

После ужина Катя увязывается со мной и чуть не прыгает вокруг нас, мешая Пьеру говорить комплименты.

— Надеюсь ещё увидеть вас сегодня. — Пьер целует мою руку и откланивается.

Пропускаю в комнату Ариана, за ним захожу сама и пускаю Катю. Та, оглядевшись, усаживается на мой диван и опасливо коситься на Ариана, устроившегося на своём законном месте.

— Ну, рассказывай, — я сажусь рядом с ней.

Катя так смотрит на меня, ей только хвоста виляющегося не хватает для сходства с Васей.

— Мар самый лучший, — заявляет Катя.

— Это я уже слышала.

— Но ты не поняла насколько! — подскакивает Катя и садится по-собачьи. — Он такой лапочка…

О боже…

* * *

Из-за щебета Кати, а потом ночи в компании одного раскладывающего на меня руки и ноги, сопящего в ухо оборотня весь следующий день я злая и рассеянная. Считаю часы до освобождения, вполуха слушая заверения в моей прекрасности, в том, что меня здесь ждут.

После обеда явившиеся лунные воины избавляют меня от Кати: Ариан позаботился, чтобы её в следующую стаю доставили отдельно. Значит, нас ждёт очередная совместная поездка.

Жду-жду-жду. Проходит обед. Заканчивается ужин в честь меня. Элиза со Златомиром отправляют Пьера провожать нас к воротам, и мне безумно хочется, чтобы гольф-кар ехал быстрее. Но он ползёт по улицам. И Пьер касается моей руки:

— Жаль, что у меня было так мало времени, чтобы очаровать вас.

Невольно представляю, как он очаровывает меня своим женским кружевным бельём, и едва сдерживаю нервный смешок. Даже если Ариан приукрасил, вряд ли смогу относиться к Пьеру серьёзно.

Вывезя меня за ворота, Пьер галантно предлагает руку, помогает выбраться, но не выпускает ладонь, склоняется для поцелуя. Лунный свет серебриться в его синих глазах, бледностью ложиться на скулы.

— Ваш автомобиль будет ждать вашего возвращения, — с придыханием обещает Пьер. — Как и я.

— Удачного ожидания, — желаю я.

Между мной и Пьером вклинивается Ариан, и меня охватывает туманом.

Родной мир ослепляет пурпурным светом солнца, искрами в капельках росы.

— Так… — хмурюсь. — Что-то не пойму, а здесь и там время одинаково идёт?

— Одинаково. — Ариан довольно ловко заползает в свой влажный от росы балахон, внутри позвякивают ключи.

— Тогда почему в тот раз, когда мы переместились перед ужином, здесь был ясный день, а в этот раз — рассвет?

Ариан хитро смотрит на меня из ворота балахона:

— Да, здесь был день, а там — время сна. Ради тебя все поднялись и устроили второй ужин, чтобы показать гостеприимство.

— О… — тяну я. — Знаешь, я хочу часы.

— Зачем?

— Чтобы не попадать в такие… — взмахиваю рукой. Теперь понимаю, почему Златомир меня сначала катал, а потом Элиза разговорами отвлекала: ужин готовили. — Глупо же получилось.

Обратившись в человека, Ариан поправляет на себе белое одеяние и пожимает плечами:

— В глупой ситуации оказалась стая Златомира, ведь ты могла не узнать, как высоко они оценили честь тебя принимать.

— В твоём мире я…

— Это теперь и твой мир, — резко перебивает меня Ариан, смотрит исподлобья. — Твой мир, Тамара.

Поднимается, отряхивается. Влажная ткань липнет к мускулистому телу, очерчивает кармашки с телефоном и ключами. Невольно умиляюсь: волшебство волшебством, а без такой бытовой мелочи не обойтись.

— Тамара, — зов Ариана похож на рык. — Неужели ты не понимаешь, что возврата нет?

Складываю руки на груди:

— Не рычи на меня. Я не прибор, переключаться с одного щелчка не могу. Нужно время, чтобы привыкнуть.

Закрыв глаза, Ариан тяжело вздыхает и проводит ладонью по волосам.

— Просто когда так говоришь, у меня ощущение, что ты не собираешься оставаться, что готовишь побег или что-нибудь вроде этого.

Вздёргиваю бровь: как он догадался, что такие планы были? Впрочем, наверное, в желании сбежать нет ничего удивительного.

— Ладно, поехали. — Ариан протягивает руку. — Кати будут везти долго, сможем отоспаться, не слушая о прекрасном Маре.

— Ох уж этот Мар. — Помедлив, вкладываю ладонь в руку Ариана, и он привычно переплетает свои пальцы с моими. — Я уже хочу на него посмотреть.

Пальцы Ариана сжимаются сильнее, он улыбается:

— Мар уже занят.

— Но это не мешает мне любопытствовать.

Ариан притягивает меня к себе и до машины ведёт, обняв за плечи и то и дело прижимаясь губами к виску.

* * *

Путь к третьей стае оказывается долгим, да ещё по бездорожью и ухабам. Даже в мягком салоне проделать его оказывается болезненно для некоторых частей тела. Поэтому к моменту выхода в Лунный мир я готова всех убивать.

Но…

Тут слишком… невероятно: деревья с десятиэтажные дома. Огромная луна просеивает голубоватый свет сквозь гигантские ветки без листьев.

Стволы обвиты многоярусными площадками и гирляндами разноцветных фонариков, а в самих деревьях жёлтыми искрами теплятся окна. Плетёные навесные мосты соединяют исполинские дома.

— А, — приоткрываю рот, слабо приподнимаю руку. — А…

Словно в сказку попала. Запрокидываю голову, изучаю вязь веток, посадивших луну в «клетку» тёмных росчерков.

Тишину разрывает вой. Загорается втрое больше фонариков, даже на самых верхних ветках вспыхивают гирлянды. Здесь светло почти как днём, но всё в неровном, пёстром волшебном свете. Дух захватывает! Оглядываюсь на Ариана: морда у него угрюмая и шерсть дыбом. Сердце ёкает.

В окнах мелькают и застывают тёмные силуэты жителей. Но открывается всего несколько дверей. На три площадки выходят мужчины в меховых плащах, смотрят на нас сверху.

— Приветствую тебя, жрица. — Произносит старший мужчина с проседью в тёмных волосах. — Силы твоим лапам, остроты зубам, плодовитости семени, лунный воин.

Даже удивительно, что я не поперхнулась. Улыбка невольно растягивает губы. Но Ариан серьёзен, твёрдо отвечает:

— Благополучия твоей стае, силы твоим лапам, остроты зубам, плодовитости семени, высокий Ивар.

С верхней площадки нам сбрасывают верёвочную лестницу. Кошусь на Ариана. И как он заберётся?

— Высокий Ивар, жрица не привыкла забираться по таким лестницам, — строго сообщает Ариан.

Помедлив, Ивар свысока заявляет:

— Женщина должна быть сильной и привычной к нагрузкам.

Он кивает в сторону. Что-то щёлкает, и один из навесных мостов начинает опускаться. Ариан пятится, я с ним, и через минуту мы уже ступаем на стянутые стальными тросами доски. Тросы не сразу заметны под обвившими дорожку проводами и лозами плюща… кажется, синтетического.

Наклон довольно резкий, мы стараемся преодолеть его быстрее, когти Ариана звонко цокают по доскам, а я едва сдерживаюсь, чтобы не ухватиться за плющ или обвисшие перильца.

Останавливаемся перед делегацией двенадцати укутанных шкурами. Ниже пояса не смотрю во избежание. Только на лица: крупные черты, мясистые носы, бледная кожа расцвечены голубым, красным, зелёным — рядом мерцает новогодняя гирлянда. И эти отблески в глазах смешиваются с зеленоватыми бликами в зрачках-зеркалах.

Возможно, мне только кажется, но все эти жилистые высокие оборотни смотрят на меня то ли с пренебрежением, то ли с превосходством.

Ивар приподнимает руку и указывает на строящего рядом молодого мужчину с красноватым оттенком коротко стриженых волос.

— Это Заря, — сообщает Ивар. — Твой будущий муж.

Приоткрываю рот возразить, но в этот миг подручные Ивара мощным пинком отправляют Ариана на поползший вниз мост. Неверяще оглядываюсь, успеваю увидеть, как Ариан боком валится на доски, проламывает их и соскальзывает в дыру, но тут Заря швыряет меня на плечо и под гогот приятелей куда-то бежит.

Визжу. Растопыриваю руки, но меня втаскивают в широченный проём. Пальцы бессильно скользят по косяку, по деревянной стене, гирляндам с цветами. Удушающе пахнет сладким.

— Совет да любовь! — ржут молодые оборотни и захлопывают дверь.

Меня швыряют на щекотные шкуры.

Заря сбрасывает плащ. Он голый и… готов.

— Ну что, малышка, — скалится он, наступая на меня, — сейчас покажу тебе, что значит настоящий мужчина, и никаких смотрин не потребуется.

Отползая, оглядываю комнату в поисках оружия, но тут нет даже мебели, лишь шкуры на полу, посуда с фруктами и выпечкой, кругом гирлянды цветов и фонариков.

На лодыжках сжимаются сильные пальцы, и Заря рывком притягивает меня к себе. Надвигаясь, рычит:

— Иди сюда, сладкая девочка…

Снаружи доносится треск, крики, вой. Заря обмирает, но продолжает стискивать мои лодыжки. Комната вздрагивает три раза, будто о дерево чем-то стучат всё ближе к нам.

Дверь оглушительно разлетается в щепки. Крики и вой. Чёрный всклокоченный волчище уже внутри. Отскакивая от меня, Заря оборачивается, превращаясь в серого волка. Его сметает чёрный вихрь с белыми искрами. Визг. В мерцающем свете светильников ярко очерчивается громадный тёмный волк, сжимающий горло лежащего под ним серого.

Рывок — и серый безвольной тушей летит в выбитую дверь. Тёмные брызги веером разлетаются от него. На моей хламиде расцветают алые пятна.

Ариан рычит, надвигаясь на меня, увеличиваясь в размере. Прыгает, расплескивая туман. Меня охватывают руки, лапы. Свет дня. Свет комнаты в дереве. Снова свет дня, и я приземляюсь на белоснежную огромную спину.

— Слезай, — рычит Ариан.

Скатываюсь на влажную от росы траву. Машина рядом.

— Никуда не уходи. — Скалится Ариан и шагает в туман, развеиваясь, возвращаясь в Лунный мир.

А я сижу на земле рядом с его белой одеждой, тяжело дышу. При переходе кровь с меня исчезла. Только царапины и синяк на лодыжке напоминают о том, что нападение не привиделось, что где-то там, за гранью этой реальности, одна слишком самодовольная стая расплачивается за глупую попытку меня совратить.

* * *

Постоянно бояться человек не может, поэтому страх постепенно отпускает. В одежде Ариана я нахожу ключи и запираюсь в машине. Некоторое время меня слегка потряхивает от осознания, чем мог кончиться визит, и понимания, что сейчас происходит с той стаей.

Их даже жалко, хотя если бы со мной был не Ариан, а обычный оборотень, я бы им не сочувствовала.

Время, как бывает в подобных случаях, ползёт. Точно у операционной палаты, когда ожидание — сплошная пытка и ужас. Иногда я заламываю пальцы, пытаясь представить, что творится в Лунном мире, но тут же отмахиваюсь от кровавого зрелища. Обхватываю колени. Зачем-то касаюсь водительского сидения, пытаясь уловить тепло давно покинувшего его Ариана.

Страх отступает, и я, вопреки поднимающемуся солнцу, вопреки привычке к дневной жизни, начинаю клевать носом.

Просыпаюсь, когда мотор уже гудит, а джип трясётся по ухабам.

Дёргаюсь, ударяюсь виском о стекло и вдавливаюсь в пассажирскую дверь, глядя на Ариана. Он… не такой. Лицо холодное, точно высеченная из светлого камня маска, и человеческие глаза горят лунным светом.

— Кто-нибудь спасся? — пытаюсь сказать шутливо, но получается натянуто. Он молчит. И прикасаться к нему, отвлекать от просёлочной дороги страшно. Тихо зову: — Ариан…

Он стискивает руль до побеления пальцев:

— Тамара, пожалуйста, не надо мне сейчас ничего говорить, я ещё не отошёл от драки.

— Они снова напали? Даже когда ты был в княжеском облике?

Ариан моргает, и свет в его глазах тускнеет. Смягчаются застывшие черты лица, хотя голос сохраняет прежнюю напряжённость:

— Когда стоит вопрос о жизни и смерти, статусы значения не имеют, есть только ты и желание выжить.

— Но стая?..

— Да живы они, живы. — Ариан проводит пальцами по растрёпанным волосам. — Не все, правда, и теперь у них перераспределение власти, но стая в целом не пострадала, я не настолько безумен. Тем более это была инициатива правящего рода. Они всегда считали себя героями-любовниками, а похищение невест у них нормальная практика. Но раньше жриц похищали по предварительному сговору.

Он морщится. Ударяет ладонью по рулю и поддаёт газа. Молчу. Разглядываю его. Если бы не просторная хламида, он бы выглядел нормальным цивилизованным мужчиной. Но стоило задеть эту культурную оболочку — и выскочил хищник. Мурашки по коже от ощущения его близости, от осознания его силы. Мурашки и животное удовольствие от того, что он рядом и защищает меня.

Перевожу взгляд на дорогу. Роса больше не серебрит зелёные полотна трав.

— Хочу отдохнуть от этих смотрин. — Подтягиваю колени к груди, обхватываю. — Хотя бы день.

— Думаю, день отдыха нам необходим, — признаёт Ариан почти обычным своим бархатисто-чарующим голосом.

* * *

— Тамара… — нежный шёпот. Мягкое прикосновение к волосам. Поцелуй в висок. — Вставай.

Ариан согревает мою спину. Приоткрываю глаза: стёкла в оранжевых бликах заходящего солнца, вся спальня окутана тёплым светом, тени резкие и густые, фиолетового оттенка. Сердце щемит от сочетания этих цветов, ведь в Лунном мире никогда таких не будет.

«Я смогу приходить сюда, — напоминаю себе. — Я научусь перемещаться между мирами».

Ариан скользит носом за моим ухом, касается губами шеи.

— Вставай, завтрак ждёт. — Он чмокает меня в щёку и уходит.

Всё же странные у нас отношения. Сажусь на кровати, зачарованно разглядывая пятна солнечного света на полу и стенах.

«Не последний раз солнце вижу», — тряхнув головой, отправляюсь в ванную. Из-за сумбура в мыслях чувствую себя странно. Не понимаю, как отношусь к методам наказания в Лунном мире.

Разумная часть протестует против такого самоуправства, безнаказанности самого князя.

Но под этим разумным слоем словно что-то животное, хищное согласно с его действиями, считает, что он был в своём праве — праве сильного. Возможно, во мне говорит дух волчицы, которую усмотрел лунный дар и сам Ариан.

Это противоречие смущает, раздражает, лишает привычных ориентиров.

Надев джинсы-паруса и водолазку из набора «чтобы ты мужа себе не нашла», спускаюсь на кухню. Опирающийся на тумбу Ариан, — тоже в джинсах, в светлой рубашке, — вскинув бровь, оглядывает меня, но ничего не говорит. Берёт стоящую рядом корзинку для пикника и направляется ко мне, перехватывает руку и тянет за собой.

Иду за ним. Сердце бьётся слишком часто.

Ариан выводит меня во двор и усаживает в джип. Ставит корзинку на заднее сидение к пледу и садится за руль.

Похоже, мы едем на природу, и выбор одежды вроде кстати, но близость Ариана отзывается томлением в теле, тревогой, возбуждением и всё более нарастающим сожалением: надо было цветной сарафан надеть, не зря же он мне такой выбрал.

«Выкинь эти мысли из головы», — приказываю себе. Жаль, работает плохо.

* * *

— О, только не говори, что собираешься сдать меня очередной стае, — выдыхаю я, когда нас, вышедших из машины возле ручейка, охватывает туман перехода.

— Нет, — отвечает Ариан, когда над нами вспыхивает огромная луна. — Я просто хочу показать тебе кое-что.

Зажимая под мышкой большой плед, легко удерживая корзинку, он за руку ведёт меня дальше, а я оглядываю залитый лунным светом луг. Здесь нет ручейка, оставшегося позади нас в Сумеречном мире. Голубовато-белый свет, густые чёрные тени, застывшая в безветрии трава, очерченный тёмными кущами деревьев горизонт — всё выглядит ненастоящим, точно вплавленным в стекло. Фотографией или картиной удивительно кропотливого мастера.

Ариан ведёт меня к густым провалам теней впереди. В этих провалах вспыхивают отражения звёзд. Но ведь звёзд на небе нет.

— Это же разрывы! — удивлённо смотрю на Ариана.

Он кивает. Улыбается одним уголком губ, как и Велислава. Крепче сжимает мои пальцы. Подводит совсем близко к краю. Отпускает, оставив разглядывать россыпь галактик через щель в земле.

Поставив корзинку на землю, расстилает плед. И приближается ко мне вплотную, заглядывает в глаза.

— Наверняка кто-нибудь тебя сюда приведёт. Но только я могу показать всю красоту разрыва. — Сплетя свои пальцы со своими, он тянет меня в бездну. — Не бойся, со мной ты в безопасности.

Я так зачарованна тёмными глазами Ариана, что понимаю смысл его действий, только когда нога проваливается в пустоту. Страх захлёстывает удушающей холодной волной. Беззвучно вскрикиваю, пытаюсь ухватиться за плавающие в воздухе клочки земли, но проваливаюсь за Арианом.

Мы будто окунаемся в воду. Или даже не в воду, а в сотни мягких эластичных рук, оберегающих нас от стремительного падения. Позади остаётся разрыв в полотне туманностей и галактик, и в этот разрыв видна неестественно большая луна.

— Не смотри назад, — весело предлагает Ариан. — Смотри вперёд!

Поворачиваюсь.

Мы словно провалились в звёздное небо, только вместо звёзд горят разноцветными пятнами галактики. Прямо под нами — спиральная галактика. Перламутровая дымка её рукавов и сердцевины переливается всеми цветами радуги. Края вращаются медленно, но заметно для глаза. Будто в замедленной съёмке распускается цветок.

— Как… — выдыхаю я, касаюсь шеи, груди. — Как это возможно? Всё это?

Ариан с улыбкой меня разглядывает. Свободной рукой он слегка двигает, точно человек, удерживающийся на воде.

— Я пытался изучать астрофизику, но мой разум, кажется, просто не способен воспринять все эти формулы и теории, так что… — Он улыбается шире. — Без понятия, как. Давай сосредоточимся на том, что это божественно красиво.

Тоже улыбаюсь в ответ. И тут же испуганно оглядываюсь на разрыв — он далеко, не дотянешься рукой. Внутри опять разливается паника.

— Не бойся. — Ариан обхватывает меня за талию. — Луна приведёт меня назад.

— Но воздух, — шепчу я. — Космический холод…

— Тут что-то вроде воздушного кармана. Или какое-то искажение пространства. Мы не задохнёмся и не замёрзнем, а в опасную зону я просто не попаду. — Он опять улыбается одним уголком губ. — Луна держит меня крепко, как на поводке.

— Н-надеюсь.

Только двадцать минут спустя я успокаиваюсь настолько, чтобы наслаждаться фантастическим видом. Мы отдаляемся от разрыва, и кажется, что парим прямо в космосе. Дух захватывает от невозможности такого обзора, от вида галактик: их тысячи, а то и сотни тысяч, у них разные формы, яркость и оттенки цвета, все они двигаются, куда-то плывут, а мы с Арианом здесь — такие невероятно маленькие.

— Песчинки в океане, — шепчу я.

Восторг и инстинктивный страх обостряют все чувства, я воспринимаю ярче каждую «звёздочку» с миллионами звёзд и планет в своём далёком нутре. Острее воспринимаю жар ладоней Ариана, его губы на моей шее, скуле. Его поцелуй, его язык, играющий с моим. Горячий ток крови по телу, сладкую пульсацию возбуждения. Полёт в невесомости, путешествие в нежных почти неуловимых руках Луны, держащей нас над звёздами. Горячо, остро, страстно. Чувствую каждое, даже самое маленькое движение, прижимаюсь к Ариану, охватываю его ногами — то ли из страха упасть, то ли от желания сильнее ощутить выпуклость в его паху. Кровь ревёт в ушах. Поцелуй неистовый, яростный выжигает остатки здравого смысла, и если бы не одежда, наверное, я бы не удержалась от соблазна слиться ещё плотнее, ощутить Ариана внутри, проверить, каково сделать это в парении, когда вокруг водит хоровод сама вселенная…

* * *

В следующую стаю мы едем молча. Я всё ещё удивляюсь тому, что мы удержались от большего, чем поцелуи. Но какие это были поцелуи! До сих пор горят губы, и каждое воспоминание — вспышка дикого звериного желания.

Закрываю лицо руками:

— С ума сойти. Это было… волшебно.

И не уверена, что говорю о полёте в космосе, а не о поцелуях Ариана.

— Одна не пытайся так развлекаться, — предупреждает он. — Только у меня достаточно сильная связь с этим миром, чтобы вернуться назад.

— Как-нибудь ещё меня туда… — не могу подобрать слов.

— Конечно, — улыбается Ариан и переключает передачу. — С удовольствием.

С удовольствием — это он, конечно, прав. Удовольствия было более чем достаточно. До сих пор бросает в жар и сладко-сладко ноет внутри.

— Не думай об этом, — рокочуще просит Ариан. — Запах…

Краснея, раздражённо уточняю:

— Как вы вообще живёте с такими чуткими носами?

— Нормально живём, — пожимает плечами Ариан. — Лучше, чем люди, ведь это удобно: чувствуешь, когда тебя ненавидят, чувствуешь, когда тебя хотят.

И улыбается так, что хочется треснуть по самодовольной башке.

— Готова поспорить, ты меня тоже хочешь.

Усмехнувшись, Ариан качает головой:

— Конечно я тебя хочу, это совершенно очевидно. Тамара, ты привлекательная женщина, о тебе думает в таком смысле едва ли не каждый встречный мужчина. Тем более ты в одежде, для оборотней, не бывающих в Сумеречном мире, это всё равно, что для мужчины начала прошлого века расхаживающая голышом женщина — вызов, эпатаж, желание.

— Хоть раздевайся, — глядя на колени, фыркаю я. — И если это такой уж вызов, почему ты дал мне одежду, закрывающую меня по максимуму?

— Потому что я часто бываю в Сумеречном виде, — улыбается Ариан.

Он останавливает машину на краю перелеска.

— Подожди. — Выскакивает наружу и заходит за джип.

Я нервно жду, но его поведение объясняется просто: из-за машины выходит серый волк с одеждой в зубах. Без слов поняв его молчаливый взгляд, убираю одежду в салон, запираю автомобиль и подкладываю ключи под колесо.

— Надеюсь, на этот раз будет без приключений. — Поправляю водолазку. — Надоели эти смотрины и неадекватные кандидаты.

— Эта стая хорошая, дружелюбная, — сообщает Ариан. — У них должно быть хорошо и без эксцессов.

Серым волком становится рядом со мной, и нас окутывает туман.

Лунный свет обливает серебром частокол и распахнутые деревянные ворота. Видные в проём терема вдоль брусчатой дороги напоминают иллюстрации истории языческой Руси. Гудят голоса. Пахнет хлебом, печёным мясом. Где-то там, в весёлом городке, поют.

Лежащие возле ворот бурые волки подскакивают, как ошпаренные. Ожидаю приветствий, но караульные, обернувшись людьми, пулей заскакивают внутрь и захлопывают ворота.

Один короткий вой — и городок затихает. Единственный звук — шелест травы и близлежащих деревьев. Потом — топот лап по брусчатке.

Из-за ворот доносится нервный мужской голос:

— Ж-жрица, простите, но мы тут подумали. В общем, мы отказываемся от притязаний. Передайте Лунному князю наши извинения и уверения в уважении и преданности. Мы отказываемся, потому что наш кандидат недостаточно хорош, мы не хотим оскорбить вас таким недостойным предложением. Ещё раз простите и извините за беспокойство.

Поворачиваюсь к Ариану. Морда у него озадаченная. Молчит. Тихо интересуюсь:

— И что будем делать?


Глава 19

Мягкие шаги в темноте. Белая шерсть мерцает в тонком серебристом луче. Вспышка звериных глаз — и кровать проминается под тяжестью громадного волка, но прижимается ко мне уже человек.

Горячее дыхание Ариана скользит по плечу, шее, щеке. Тёплая рука тянет за плечо, переворачивая на спину, и сердце срывается в бешеный галоп. Вскипает кровь, разливая по телу сладкое тепло.

Ладонью Ариан упирается над моим плечом, надвигается, прижимает собой, вклиниваясь между обнажённых ног. Оказывается, я уже и без одеяла, и без сорочки лежу. Ловко…

В глазах Ариана вспыхивает лунный свет. Не могу не смотреть в них. Пальцы скользят по моей груди, очерчивают пупок. На мгновение застывают внизу живота и соскальзывают ниже. Вздрагиваю. Жаркая волна заливает меня, жжёт щёки. Ариан улыбается одним уголком губ. Мышцы на его плече перекатываются в такт движениям пальцев. Моё дыхание сбивается. Выгибаюсь, кусая губы, постанывая от растущего напряжения. Задыхаюсь. Стремительное движение бёдер Ариана пронзает меня судорожной волной удовольствия.

Стон срывается с губ, глаза распахиваются: Ариана нет. Лишь темнота комнаты и пронзающие опутанное сорочкой тело отголоски наслаждения. Зажмуриваюсь. Хочется вернуться в сладкий сон, продолжить…

— Надеюсь, тебе снился я, — рычит Ариан над самым ухом.

Взвиваюсь. Сердце бешено колотится. Глаза волка-Ариана пылают серебристым светом. Пятясь, сползаю с кровати. Ариан тянется за мной, скалясь и превращаясь в человека.

— Это абстрактно было, — краснея, бормочу я. — Никого определённого.

Ариан прыгает с кровати. Отскакиваю. Пробегаю несколько шагов — и сильная рука притискивает меня спиной к груди Ариана.

— Куда побежала? — рокочет он на ухо. Скользит клыками по шее. — Ты же моя волчица.

Страшно, но приятно. Возбуждение сна ещё играет в крови, кожа чувствительная, и сквозь сорочку чувствую, как горяч Ариан, как крепки его мышцы.

— Как же сладко ты пахнешь, — шепчет он. Уцепляется зубами за сорочку и резким движением разрывает. Треск обнажающей спину ткани. Мурашки по коже. И сердце — точно гигантский барабан в стеснённой груди. — Не убежишь…

Поцелуи-укусы вдоль позвоночника. Жар дыхания. Сильные руки, освобождающие от ткани. Желание слишком неистовое, чтобы ему сопротивляться. И я застываю. Горю в объятиях Ариана. Наслаждаюсь тем, как он поворачивает и притискивает меня к стене. Глядя в глаза, поднимает мои руки над головой, стискивает запястья одной ладонью. Холод стены — жар тела. Пьянящий контраст. Лёд и пламя. Рык. Сияющие глаза не человека и не зверя, а неземного волшебного существа. И его губы, скользящие по скуле, смыкающиеся с моими губами. Язык и острые зубы. И трепетная нежность поцелуя контрастом к подавляющей силе рук, одна — лишает меня возможности двигаться, другая ласкает грудь, скользит к бедру, охватывает, приподнимая. Я знаю, что сейчас случиться, и хочу этого до безумия. Хочу узнать, делать это у стены так ли приятно, как показывают в фильмах. Всхлипываю, оказавшись на Ариане. Он обхватывает меня и двигается. Это чистый восторг, экстаз. Наш жар согревает даже стену. Стон Ариана, его волосы в моих пальцах, каждый толчок, каждое движение вместе возносят в ослепительную и одуряющую высоту, и там, в этой высоте блаженства меня сотрясает в судорогах страсти, и стон вырывается из груди. Волна за волной оргазма, вышибающие меня из рук Ариана в кровать, под одеяло, в тесный плен сорочки.

Меня ещё слегка потряхивает от этого приснившегося удовольствия, когда наконец возвращается способность воспринимать окружающее нормально: спальня в доме Ариана, сумрачно, сквозь портьеры едва-едва проникает свет. Даже не понять, лунный или просто пасмурно.

Я вся мокрая, разморённая. От истомы мышцы кажутся ватными, но заставляю себя подняться: ещё не хватало, чтобы Ариан унюхал, что мне тут… снилось.

Господи, ну откуда столько всего в моей голове, а?

Злая, красная как рак, я на подгибающихся ногах влетаю в ванную. Включаю свет, он ослепительно вспыхивает на светлом кафеле. Жарко, мне по-прежнему слишком жарко после такого двойного сна.

Встаю под холодный душ. Взвизгиваю. Но холодные тугие струи помогают остудить тело и мысли. Только когда не остаётся и намёка на сладострастное томление, добавляю горячей воды и начинаю мыться.

Когда нас отказалась принять очередная стая, Ариан решил, это даже хорошо, и нам лучше потренировать переход между мирами. «На дереве это бы не помогло, — выруливая на очередную просёлочную дорогу, глухо пояснил Ариан. — В Сумеречном мире ты бы оказалась в воздухе и могла разбиться. Но научить тебя, пожалуй, стоит уже сейчас. Если пообещаешь никуда не сбегать». Пришлось пообещать. И у себя дома Ариан заставил меня перемещаться до предела, после чего я рухнула на колени. В голове звенело, и сил не было настолько, что Ариану пришлось нести меня в спальню. По дороге я отключилась.

По-идее, теперь могу сама перемещаться между мирами. Но на втором этаже проверять такое не стоит: ноги-то не казённые.

Да и не поможет переход в Лунный мир, любой побег, ведь судя по сну, самое страшное у меня внутри — желание получить Ариана, принадлежать главному местному волчище. Которому не подхожу происхождением. И чьи чувства и поступки понять не могу.

Чего он добивается, помимо поимки убийцы и пристраивания некондиционной жрицы?

Чего на самом деле хочет?

Не понимаю.

Может, и сам он этого ещё не осознаёт?

От всех этих мыслей в голове нарастает противная ноющая боль. И я сосредотачиваюсь на необходимости отмыть запах своего желания.

* * *

Ариан поджидает на кухне, тронутой рыжеватыми отблесками заходящего солнца. Значит, в Лунном мире наступает утро. Пока смотрю на окно, Ариан наливает вторую чашку чая и достаёт из холодильника бутерброды с рыбой, перехваченные прозрачной плёнкой.

В доме, кстати, очень чисто. Порядок восстановлен, и от этого как-то неприятно: значит, никакие инстинкты больше не заставляют его трепетно охранять территорию? Всё прошло?

Тоска сжимает сердце так, что трудно дышать. Тряхнув влажными волосами, прохожу к столу и сажусь напротив бутербродов. Ариан прислоняется к тумбе возле плиты и, попивая чай, разглядывает меня. Вздрагивающие ноздри выдают его попытки принюхаться. Но я мылась хорошо, да и у рыбы приятный и достаточно интенсивный запах.

Ем. Даже не давлюсь под изучающим взглядом.

— Ещё одна стая отказалась от смотрин, — ровно сообщает Ариан.

Дожевав и проглотив кусочек, отзываюсь:

— Мало ты их напугал.

Его звонкая усмешка. И волна мурашек по моей коже. Пока смотрю на тарелку, Ариан пускается в обход стола. Наклоняется, вдыхая запах у моего плеча, задевает пряди волос, перемещается за спиной, продолжает идти вдоль стола, пока не оказывается на прежнем месте.

Молчит. И это нервирует.

— Какие планы? — Отпиваю чай, чтобы согреть горло, сдавленное волной непонятных эмоций.

— Отправиться к следующему кандидату.

— Мм. — Пожимаю плечами. — Надеюсь, они не буйные.

— О, эти точно не буйные.

— И надеюсь, кандидат у них достойный. А то как-то плоховато у вас с интересными мужчинами. Так пройдут все смотрины, а выбрать будет не из кого.

Ариан приподнимает брови. Взгляд такой… нечитаемый.

Куда-то не туда разговор идёт. Вздохнув, спрашиваю:

— Есть подвижки с расследованием взрыва?

— Нет, всё глухо.

— А компенсацию хозяйке квартиры выплатят? — гляжу на Ариана исподлобья. — Она так дёшево её сдавала, и такая «награда» за доброту…

— Она так дёшево сдавала не столько из-за доброты, сколько из-за соседки, доводившей всех квартиросъёмщиков до истерики.

— Аа, — тяну я. — Антонина Петровна, наверное, может. Хотя меня она не слишком доставала.

— У неё сын с женой съехали на другой конец города, приходится разрываться на два фронта.

Такая осведомлённость удивляет. Задумчиво глядя на бутерброд — съесть или фигуру поберечь? — интересуюсь:

— Откуда такие сведения?

— Тамара, это был не бытовой взрыв в многоквартирном доме, там всех до десятого колена проверили. И тебя тоже. — Вздыхает. — Но не переживай, обвинений тебе не предъявят.

— Очень на это надеюсь. — Всё же стягиваю с тарелки бутерброд. — А то накроются медным тазом все мои сопровождения будущего дорого мохнатого супруга и родственников в другие страны.

У Ариана дёргается глаз. Невольно улыбаюсь. Оно, конечно, не смешно, но улыбку вызывает. Не прошли у него желания, и мой в высшей степени непристойный, но такой горячий сон ещё имеет возможность осуществиться. Щёки согревает прилившая кровь, вдоль позвоночника скользит жар…

— Думаю, перед поездкой тебе надо помыться ещё раз. — Звонко поставив чашку на столешницу, Ариан покидает кухню.

А приятно его дразнить. Но ведь подобные игры не в моём характере!

Похоже, я меняюсь…

* * *

На этот раз поездка тоже долгая, до глубокой темноты. Но дороги нормальные, так что всё в порядке. Если не считать хронически мрачного Ариана. Такой у него взгляд, так заострились от напряжения скулы, что на месте оборотней я бы разбегалась.

Вскоре мы выезжаем на асфальтированную дорогу. Она прорезает поля, перелески — и обрывается в просторном поле. Будто там дальше невидимый полигон или корабль инопланетян, хотя понятно, что всё объясняется проще: в Лунном мире тут начинается город.

Такие объяснения кажутся теперь простыми — удивительно!

Припарковавшись на обочине, Ариан вновь галантно помогает мне выбраться из высоченного джипа, отводит на дорогу. До её конца — шагов тридцать, не больше. Конусы жёлтого света фар утопают во тьме.

Снова Ариан возвращается к машине, чтобы снять хламиду, выключить фары. Темнота опускается непроглядным пологом. Сквозь трели и стрекот слышен цокот когтей по асфальту. Притрусив ко мне, Ариан касается боком длинного подола «монашеского» платья.

— Ну что, перемещай нас, жрица.

Как-то нервно, хотя во дворе у Ариана переместиться получилось.

— Ты справишься, — снова ободряет он.

Понимаю, что из-за мандража не дышу. Выдыхаю. Снова вдыхаю.

Закрыв глаза, представляю огромную луну, вечно тёмное небо… тут и там, там и тут… Шагаю туда. Трели птиц и насекомых стихают, зато появляются голоса.

Мы стоим на площади, окружённой цилиндрическими белыми домами с крышами-полусферами из соединённых перемычками стёкол. Нет ни одного фонаря, свет только лунный, очень яркий, усиленный белизной стен. Резкие-резкие тени, из-за которых трава на газонах и кусты в садах кажутся чёрными.

Несколько десятков белоснежных волков застывают на середине движения. Вопросительно смотрят на нас, посверкивают глазами. Некоторые продолжают путь, а некоторые так и стоят, разглядывая меня.

На близлежащих улицах нет ни одного оборотня в человеческом виде. Сквозь натянутые в дверных проёмах шторы высовываются морды. Тоже смотрят.

А я смотрю на Ариана. Он в облике серого волка. Велислава права: чёрный эффектнее. Особенно на фоне стольких белоснежных красавцев.

Прохладный ветер налетает на нас, взъерошивает шкуры, дёргает подол и мои волосы. Зябко поведя плечами, обхватываю себя руками.

— Ну что, жрицу кто-нибудь встречать будет? — рычит Ариан. — Или нам можно уходить?


Всё познаётся в сравнении. Стая Златомира казалась чопорной? Это было до знакомства со стаей Свэла. Как правильно охарактеризовала их Катя, они больше похожи на сборище белобрысых ледышек.

Сходство усиливают дома, формой напоминающие жилища эскимосов, только более крупные и со стеклянными крышами. Сейчас мы в одном из таких. Искусственных светильников нет, только холодное сияние луны, разломленное на куски переплётами.

В центре — стол-круг, вместо стульев — шкуры.

Катя сидит слева напротив меня рядом со своим мохнатым женихом и дует губы. Она единственная, кроме меня и моего потенциального жениха, находится в человеческом облике. У нас, двуногих, плоские тарелки, вилки и ножи. Остальные сорок семь гостей званого обеда — белоснежные волки. И серый Ариан возле меня. Он ест рубленое варёное мясо из миски.

Это первый раз, когда Ариан выглядит менее привлекательно, чем жених: на носу волокна мяса, капает слюна. Хруст и причавкивание такое, что об аппетите можно забыть. Впрочем, он ничем не отличается от остальных.

Снова поднимаю взгляд на жениха. Ламонт — один из тех парней, что отбил меня у Тэмира и Златомира. Белокурый, темнобровый, накачанный. Красивый чувственной красотой, но сдержанный, как статуя. У него потрясающий цвет глаз — словно драгоценные изумруды, подсвечиваемые звериными зрачками. Ради меня он принял человеческий облик и надел узкие чёрные кожаные штаны, что сделало его похожим на рок-звезду.

Ещё одно отличие этой стаи от стаи Златомира — отсутствие рекламы. Никаких «наша стая лучшая, самая-самая», но то, с каким царским достоинством держится каждый встреченный представитель стаи, говорит об их высоком о себе мнении лучше всяких слов.

Только вот во время еды они чавкают, как и всякая собака. Хорошо хоть воду не лакают, а всасывают, но и в этом случае звуки те ещё. Даже Катя на каждый слишком громкий звук закатывает глаза. Заметив это, Ламонт улыбается, и в глазах мерцают весёлые искорки. Он мне подмигивает. Ариан прекращает есть. Выпрямляется, мохнатость ревнивая, и облизывается.

Еда на моей тарелке почти не тронута, но мне уже хочется скорее завершить звериный пир. Нет, я понимаю: они показывают себя такими, какие есть, чтобы потом претензий не возникло, но могли бы помягче в свои традиции вводить.

— Вижу, вы закончили, Тома, — мягко произносит Ламонт. — Возможно, предпочтёте прогуляться?

На мгновение все застывают, глядя на него, но тут же продолжают есть.

— И я тоже прогуляюсь, — сообщает Катя.

Её жених с явной неохотой отрывается от миски и басит:

— С превеликим удовольствием.

В том, что Ариан пойдёт с нами, сомнений нет. У чавкающего громадины Свэла возражений не находится, так что мы впятером покидаем круглый стол.

* * *

— Ну и как они тебе? — Ариан, позёвывая, вытягивается на сшитой из заячьих шкур подстилке на полу возле стены.

Мне шкур выделили побольше, но они тоже на полу, серебрятся в лунном свете, падающем сквозь крышу. Стая жутко экономная: ни кроватей, ни диванов. И освещение дополнительное почти нигде не установлено, все предпочитают просто сделать крышу прозрачной. И кажется, никому даже в голову не приходит обеспокоиться тем, что сверху легко заглянуть внутрь. Такое чувство, что находишься под колпаком в лаборатории, а сверху направлен микроскоп.

— Нормальные, — ворчу я, укладывая шкуры поуютнее.

Наверное потому, что любой может заглянуть, Ариан и не пытается перебраться на мои шкуры. Его серая шерсть почти сливается с заячьим мехом, и волчару заметно только по блеску глаз.

— Только и всего? — урчит Ариан.

Застываю, обдумывая его вопрос.

— Ламонт мне понравился.

Он действительно милый. Более живой, чем его семья. Чуткий: спас меня от страшного обеда. Без него я запуталась бы в кривых улочках городка и удивительно похожих домах. Он вывел меня на берег. Река отражала лунный свет так ярко, как никогда не бывает на Земле, словно свет источала сама вода, выплёскивала рябью и волнами.

И смотрел на меня Ламонт с неприкрытым восхищением. Сказал, я создана для Лунного мира, ведь лунное сияние делает меня похожей на фею, подчёркивает совершенство черт лица. И ещё много приятностей, ничуть не испорченных фырканьем Ариана и его попытками вернуть нас в город. Ламонт с потрясающим равнодушием пропускал мимо ушей его недовольство, покатал нас на лодке, показал луга и овечек, белыми облачками бредущих по тёмным душистым травам.

С ненавязчивой предупредительностью Ламонт отправил волчонка с просьбой приготовить нам ужин на вынос. Но вместе с корзинкой еды явилась Катя, и очарование было нарушено её щебетом. Ламонт спокойно выслушал все её шпильки по поводу их общестайной тормознутости и бесчувственности, и даже восхваления стаи Тэмира, в которой за женщинами признавалось больше прав, он выслушивал лишь с лёгкой улыбкой, дико раздражавшей Катю. «Вот все они такие! — Она взмахнула рукой. — Ледышки!» На что Ламонт улыбнулся шире, наклонился к ней и утробно предупредил: «Это только так кажется, малышка. Мы можем быть очень горячими, если задеть за живое». И так оскалился, что она отшатнулась, а он выпрямился и рассмеялся: «Трусишка». Катя хотела швырнуть в него булкой, но не стала. А несколько минут спустя к нам присоединился её запыхавшийся жених, и прогулка утратила последнюю непринуждённость.

Но все эти впечатления трудно сформировать. И «нормальные», пожалуй, самая близкая характеристика к тому, как я их оценила. Потому что стая в целом — не очень из-за их высокомерной холодности, а Ламонт — тёплый, приятный, и он мне тоже понравился, хотя отчуждённой манерой похож на Ариана. Или именно потому, что похож на Ариана? Надо признать, меня просто тянет на мужчин с ноткой холодности в обращении. Но только когда это лишь нотка, и я понимаю их чувства.

Дверь приоткрывается. Заглядывающая Катя смотрит на Ариана, поцокивает языком. Шёпотом тянет:

— Вооин, эээй…

Распластавшийся на шкуре Ариан мерно дышит. То есть я тут потенциального жениха похвалила, а он дрыхнет?

Катя расплывается в улыбке, шире открывает дверь, и в комнату влетает беловатый волк. С него сыплется порошок. Да это же волк другого цвета, просто присыпался чем-то, а в пасти — коробка. Секунда — и передо мной стоит обвалянный в муке Вася с коробкой ожерелья в зубах. Выплёвывает её на руки и восторженно произносит:

— Привет.

Хорошо, что я ещё в платье. Ариан даже ухом не ведёт. Делаю несколько шагов к нему, но Катя мотает головой:

— Не дёргай его, пусть спит.

Изумлённо смотрю на неё, попутно вытаскивая одну из шкур моей ложи.

— Я ему снотворное в молоко подлила, — гордо сообщает Катя.

— Гнева князя не боишься? — Швыряю шкуру в Васю, чтобы прикрылся.

Он роняет коробку, подхватывает её, снова суёт в зубы и пытается обвязать шкуру вокруг бёдер. С него так и сыплется мука. А Катя разъясняет коварный план:

— Молоко было с кухни стаи. Я не виновата, что они так плохо приглядывают за жрицей, что её лунного воина усыпляют, а к ней самой пробираются посторонние.

И взгляд такой хитрый-хитрый. Что-то не завидую я её официальному жениху.

— А я ожерелье достал. — Вася протягивает обслюнявленную коробочку.

Это уже становится традицией, но ожерелье с опалами не роза, его я «ронять» не собираюсь. Осторожно открываю коробку. В лунном свете опалы сияют загадочно и романтично. Вася краснеет. Машет хвостом, и шкура с его бёдер падает.

Теперь уже краснею я.

— Ой, прости. — Вася наклоняется, демонстрируя холмики упругих ягодиц, и выпрямляется, прикрываясь шкурой. — Жаль, не прогуляешься с тобой, у Свэловцев природа вокруг красивая очень. И мясцо они вялят очень и очень отменное. Ну, для звериной формы. Они его обрабатывают, так что шанс подхватить паразитов почти ничтожный.

Полусырое мясцо, паразиты, романтика!

Коробочка с опалами приятно тяготит руки, и я не выдерживаю соблазна, вынимаю за цепочку гроздь мерцающих камней. Сердце обмирает.

— Давай помогу, — шепчет Вася.

Совсем как в прошлый раз я поворачиваюсь, и опять моя шея спрятана за высоким воротником. Поднимаю волосы, чтобы не мешались. Вася возится с застёжкой, прикасается к спине пальцами.

— Да что ты возишься, криворукий. — Катя толкает его в бок. — Давай я.

— Но…

Ещё один тычок в бок, и Вася послушно передаёт кончики цепочки в её руки. Катя защёлкивает замок за секунду.

Я вдыхаю, приноравливаясь к ощущению тяжести на груди. Глажу камни и обвившие их нити металла.

— Ладно, присаживайся и рассказывай. — Первая сажусь на шкуру. — Как ты достал ожерелье?

— Так князь такое устроил, что мы всё дно перерыли, — морщится Вася. — Нашли столько всего, утопленников даже.

Нет, с романтикой у Васи определённо туго: пробраться на чужую территорию, застать девушку почти одну, всю в лунном свете — и болтать о таком.

Он хватает отброшенную на шкуру коробочку и начинает вертеть в руках, открывать и закрывать.

— Ну и отец, конечно, лютовал, — продолжает Вася. — Заставил каждую сваю проверить. А их ведь тысячи! Так что я был занят очень. Да и у Златомира до тебя не добраться, там охрана о-го-го. — Он взлохмачивает волосы. Глаза мерцают, в лунном свете зубы будто светятся. — Да и тут я уж боялся, что не разберусь в этом белом муравейнике, но Кати так удачно удирала от жениха…

— Вы встретились перед тем, как ты нашла нас с Ламонтом? — перевожу взгляд на ухмыляющуюся Катю.

Она кивает. А я вот думаю: она согласилась провести ко мне постороннего. При этом усыпить охранника. А если бы на месте Васи был убийца?

Конечно, Катя не знает о моей проблеме, но предыдущую жрицу убили, а это значит, что я тоже могу быть в опасности. Хочется постучать ей по голове, но как это сделать так, чтобы не выдать нашу с Арианом ловлю убийцы на живца?

— Это Кати придумала меня мукой обсыпать. — Вася выпячивает грудь. Коробочка в его руках жалобно щёлкает и разламывается пополам. — Ой.

У него очаровательно виноватый вид.

— Да ладно. — Снова касаюсь опалов. — Самое ценное ты мне уже отдал.

— Ага. — Вася улыбается во все зубы. — Своё сердце. Так что если надумаешь меня выбрать — просто скажи об этом в день решения.

— День решения? — Продолжаю теребить опалы.

Катя подаётся вперёд, точно отличница-ученица, жаждущая скорее поделиться знаниями:

— По старинной традиции так называли день, когда жрица сообщает, кого из кандидатов выберет в мужья. — Она снова садится прямо. — Я в архивах посмотрела. Жаль, смотрины теперь не проводят, весёлое же дело. Раньше их с размахом праздновали, представители стай друг к другу в гости ездили, внеочередную ярмарку устраивали. Не то что сейчас. — Катя вздыхает.

— Да ладно. — Вася толкает её локтем. — Ты так печалишься, будто это тебя смотрин лишили.

— Ну и лишили. — Катя скрещивает руки на груди и надувает губы. — Просто сосватали и всё. За этого белобрысого зануду. А мне белобрысые не нравятся.

— Ну да, — кивает Вася и взлохмачивает тёмную шевелюру. — Блондины — это вообще не то. Блеклые они какие-то.

— И занудные, — тоже кивает Катя. — Особенно в этой стае.

— В этой стае — да. Мы с ними торгуемся иногда, и это страшно. Так что если понадобится ещё раз на женишка твоего что-нибудь уронить — обращайся. — Вася похлопывает Катю по плечу и переводит взгляд на меня. — А ты, Тамарочка, этих зануд не выбирай. Ты меня выбери.

— Так ты выбыл из состязания, — улыбаюсь я.

— Но ты можешь попробовать. — Вася пожимает плечами и разводит руками. — Это будет твой выбор, лунный князь обещал это с трона, а такое обещание нерушимо.

Тень рядом с его коленом приходит в движение, вытягивается. Резко оборачиваюсь, смотрю вверх: с края стеклянной крыши нас разглядывает тоненькая фигурка. То ли женщина, то ли подросток.

— Беги! — Катя подскакивает, тянет Васю за руку.

Тот медлит несколько мгновений. Наблюдатель соскальзывает с крыши. В следующий миг тихий вой просачивается сквозь стену. Вася обращается бурым с белёсыми проплешинами волком и пулей выскакивает из комнаты. Что-то звонко роняет. Рычит ругательство. Хлопает дверь — дома только днём стоят открытые и со шторами, на ночь здесь всё же запираются.

Катя в один прыжок оказывается под потолком, цепляется за выступ под стеклом и, наклонив голову, высматривает, что там снаружи. А я так и сжимаю в руке самый большой опал.

— И что с ним будет, если поймают? — уточняю я.

Спрыгнув, Катя потуже перетягивает пояс халата и чешет макушку:

— Побьют. Но он запомнил дорогу, думаю, успеет удрать. — Она застывает со странным выражением лица. Сцепляет руки, и выражение сменяется на мечтательное. — Подкупить подругу возлюбленной, пробраться в чужую стаю, усыпить лунного воина… вот это любовь. — С улицы доносится отдалённый вой. Катя обращает ко мне мерцающие глаза. — Как тебе повезло! А давай я помогу вам сбежать? Это будет так романтично.

— Пф, — доносится со шкуры у стены.

Подскочив, Катя уносится в соседнюю комнату. Снова заглядывает, всматривается в Ариана. Ей видна лишь его макушка и мерно вздымающийся бок, а вот мне — открытые мерцающие глаза.

Интересно, много ли он слышал и видел?


Глава 20

— Катя, ты спать ложись. — Улыбаюсь ей. — Или прогуляйся, посмотри, как там… погода.

Она продолжает смотреть на Ариана. Он подёргивает лапой и вдруг перекатывается на другой бок.

— Спит? — почти одними губами спрашивает бледная Катя.

— Спит, но ты лучше иди, а то вдруг разбудишь. Зачем оно нам?

Подумав, она мотает головой и закрывает дверь с той стороны. Поворачиваюсь к Ариану. Он, положив морду на вытянутые лапы, снова смотрит на меня.

— Притворялся? — спрашиваю я.

— У снотворного специфический запах, его даже мёд не перебивает.

За дверью раздаётся шорох. Возможно, Катя слишком эмоционально отнеслась к тому, что её уловку раскусили. А я продолжаю допрос:

— Зачем притворялся?

— Хотел посмотреть, зачем она это сделала… И может быть даже показать тебе, что не стоит доверять первым встречным.

Он прав, но сейчас мне это очень не нравится!

— Сноб, — бормочу я. Нет подушки, чтобы бросить в него, поэтому закутываюсь в шкуру и под прикрытием меха расстёгиваю платье. — Исходя из этой логики, я и тебе доверять не должна.

— Я далеко не первый встречный, — неожиданно мягко напоминает Ариан. Опаловое ожерелье мешается, замок путается в волосах, и я раздражённо их отдираю. — И ты лунная жрица, а заботиться о жрицах — моя обязанность.

— Ну да, именно потому, что ты так здорово выполнял свои обязанности, я сейчас здесь.

Борьба с платьем так увлекает меня, что не сразу замечаю — Ариан молчит. Не отвечает долго. Поворачиваюсь: он стоит надо мной, глаза светятся. Дёргаюсь отпрянуть, но запутываюсь в шкуре, подоле и рукавах.

Постояв немного, Ариан отходит к своей шкуре и растягивается на ней спиной ко мне.

Наконец я выбираюсь из неудобного платья. Теперь на мне лишь кружево белья. Ариан лежит в прежней позе, мерно дышит. Снаружи не доносится ни звука. Тихо и за дверью.

Плотнее укутываясь в шкуру, снова вспоминаю оформленный звериными черепами и костями душ, в который меня загнали на водные процедуры перед сном, унитаз с кольцом из полированного дерева. Думаю, что перед Арианом всё же стоит извиниться. Вспоминаю уборные с низкими раковинами и у самого пола установленными унитазами, пытаюсь представить, как этот зверинец справляет нужду. И перед Арианом стыдно за резкие слова. А интересно, повара готовят в человеческом виде или зверином? И Ариан… Ариан… Ариан…

* * *

— К тебе пришли, — мрачно сообщает Катя и отступает от распахнутой двери в спальню.

Спросонья ничего не понимаю. Придерживая сползающую шкуру, пытаюсь протереть глаза. В комнату шагает Ламонт. Опознаю его по узким кожаным штанам, облепляющим длинные стройные ноги. Лицо закрывает букет алых роз. Их десятка три, не меньше. От неожиданности чуть не отпускаю прикрывающую меня шкурку.

— Доброе утро, — взмахнув цветами, улыбается Ламонт. — Простите… прости, что разбудил, но у нас мало времени, а я бы хотел использовать его по полной.

Лунный свет, заливающий комнату и мерцающий в зелёных глазах, упорно не вяжется в моей голове с утром. Честно говоря, глаза устали от этого ненормального контрастного сияния.

— Можно включить электрический свет? — сипло прошу я. Опомнившись, натягиваю любезную улыбку. — Спасибо, и тебе доброго утра.

Ламонт смеётся. Смех у него грудной, низкий, очаровательный. Кошусь на заячьи шкуры в стороне. Ариан лежит, только глазами посверкивает. Сердится.

— Можешь выйти на минутку? — киваю Ламонту на дверь. — Не привыкла переодеваться перед малознакомыми мужчинами, даже если мы перешли на «ты».

— Но он тебе не мешает? — На Ариана Ламонт не смотрит, но и так понятно, о ком речь.

— Ну, мне от него при всём желании не избавиться, — с деланным сожалением признаюсь я. — Уже привыкла. Для меня это вроде как часть интерьера.

У части интерьера вырывается фырк-рык. И глаза наверняка сверкают, только я поддерживаю линию поведения Ламонта и в ту сторону не смотрю.

* * *

Пронизанная лунным светом вода приятно скользит по ногам. Растопыриваю пальцы, и она щекотно скользит между ними. Рядом так же растопыривает пальцы ног Ламонт. В мерцающей глубине вспыхивает чешуя рыбок. Спокойно. Даже хорошо. Не хватает только согревающего тепла солнца.

— Тебе, наверное, странно у нас, — задумчиво произносит Ламонт и пытается ухватить ногой юркую рыбину.

Невольно поднимаю взгляд на гигантскую луну. В её лучах серебрятся пики елей на противоположном берегу. Мы сидим на краю пирса почти посередине реки. Волны плещутся о многочисленные лодки, и те глухо стукаются друг о друга. Хорошо, но…

— Очень странно, — признаюсь откровенно.

— В Сумеречном мире я впервые побывал год назад. И это было страшно. Думал, ослепну.

— А мне видно плохо. То есть, конечно, в пределах нормы, но темновато. И глаза быстро устают.

Ламонт пристально смотрит мне в лицо:

— Мне помогли простые солнечные очки, а вот тебя… разве что прибор ночного видения спасёт. Кажется, у людей такие есть.

Представляю себя с прибором ночного видения на носу… Смеюсь. Ламонт улыбается, и на щеках появляются ямочки. Вот ведь прелесть!

И как близко ко мне сидит эта прелесть, даже не заметила, как подобрался. Уже и колени наши соприкасаются, и голый торс вот-вот коснётся плеча. Хватаюсь за опалы на груди. Прохладные твёрдые камни напоминают о создателе украшений, и я наконец решаюсь поинтересоваться:

— Ты ничего не хочешь меня спросить?

— Станешь моей женой? — щурится Ламонт.

Стукаю его по плечу, улыбаюсь:

— Я не об этом.

Продолжая щуриться, Ламонт скользит кончиками пальцев по моему запястью, охватывает ладонь, переплетает наши пальцы.

Пирс узкий, и Ариан сидит позади нас, поэтому не видит этого прикосновения. Интересно, зарычал бы? Или, как обещал с трона, позволил выбирать?

— О чём? — томный голос, томное прикосновение губами к тыльной стороне ладони.

Но ведь Васю видели, не может быть, чтобы не догадались о нашей встрече, знакомстве… Молчу, строго глядя на Ламонта.

Вздохнув, он опускает наши сцепленные руки себе на колено и переводит взгляд на блестящих рыбок.

— Интересуешься, не хочу ли я узнать подробнее о ночном госте?

«А лунный князь тебе случайно не родственник?» — рвётся с языка, но сдерживаюсь. Родственника Ариана как-то иначе звали. Но эти двое поведением так похожи!

— Или тебе интересно, не поймали ли мы его? — Ламонт хищно улыбается, и глаза вспыхивают.

— Не поймали, — вскрывает интригу Ариан.

Взгляд Ламонта застывает, губы изгибаются, словно он собирается оскалиться, но в последний момент лишь улыбается. Воздух тяжелеет, электризуется от внезапного напряжения. У меня волоски дыбом встают под платьем. Не хватает только звериного рыка.

— Ламонт! Ламонт! Ламонт! — взвиваются над рекой звонкие девичьи голоса.

Он неотрывно смотрит на меня, и расстояние между нами уменьшается. А я оглядываюсь: по реке стремительно несётся байдарка с тремя белокурыми девушками в купальниках. Смеясь, они ловко подгребают и вгоняют нос узкого судёнышка в стойбище у свай. Лодки всколыхиваются поднятой волной. Девушки прыгают на узкую дорожку пирса. Доски поскрипывают, шатаются. Две девушки запускают пальцы в шерсть Ариана.

— Какой серый лапушка.

Налетели на Ариана, налетели! Чешут, гладят.

— А как пахнет приятно! — одна из девиц нагло утыкается лицом в его холку. — Прелесть.

Самая статная перепрыгивает через девушек и Ариана и, сияя клыкастой улыбкой, подходит к нам.

— Меня зовут Аша. — Она садится на корточки, будто не замечая наших с Ламном сцепленных рук. — Троюродная сестра этого красавчика. Я из их старшей вассальной стаи.

Краем глаза слежу за Арианом: спину он гладить разрешил, но никакие воркования и уверения в его чудесности не соблазняют его перевернуться пузом кверху.

— Вассальной стаи? — Заглядываю в мерцающие зеленью зрачки Аши.

— Такова судьба всех маленьких стай, — пожимает она округлыми плечами. У неё потрясающая кожа. И фигура спортивная, гибкая даже на вид. И в купальнике она, как и другие девушки, выглядит превосходно. — Мы слишком незначительны, чтобы иметь полноправных представителей перед лунным троном. Но стая Свэла честна и всегда следует законам, так что мы в надёжных руках.

— Хвост не трогайте, — рычит Ариан.

— Но он у тебя такой большой, — жалуется одна, а другая подхватывает:

— Просто невозможно устоять.

Кажется, они подразумевают не хвост. Вопросительно смотрю на Ламонта, но тот щебета расшалившихся девушек и даже Ашу словно не замечает. Статусом она не вышла? У нас такое его поведение сочли бы оскорбительным и недопустимым, но ей, кажется, всё равно. Аша пристально меня разглядывает:

— Тебе холодно? — вдруг спрашивает она.

— Нет.

— Тогда зачем такое платье? — Аша наклоняется, принюхивается. Дрожь ноздрей и зеленоватые отблески зрачков даже в человеческом виде помогают ей сохранить сходство со зверем. Я отодвигаюсь на самый край пирса. — Ой, прости, забыла, что у вас так не принято. Просто пахнет…

Ариан с рыком приподнимается. Вздрогнув, Аша натянуто улыбается и машет руками:

— Нет, ничего. Не обращай внимания, это я так.

Через её плечо грозно смотрю на Ариана, с двух сторон обвешанного девицами. Что он там за подлянку с запахами устроил, пользуясь моей человеческой нечувствительностью?

Совсем рядом всплескивают вёсла. Юркая лодочка с невысоким гребцом мчится по серебрящейся реке. Едва не зачерпнув воды, подскакивает к нам. Аша распластывается на досках, помогая гребцу затормозить, держит борт. На её мускулистых руках сверкают капли воды.

Ламонт соскакивает в качающуюся лодку, протягивает мне ладонь.

— Только попробуй! — Ариан рычит, придавленный двумя девушками.

— Ну что, прогуляемся без присмотра? — улыбаясь, Ламонт и наклоняется ко мне. — Обещаю, со мной ты будешь в полной безопасности. — Его глаза радостно искрятся. — Ну же, решайся. Это будет весело.


Глава 21

Конечно, я не соглашаюсь. И Ламонту приходится извиняться перед взъерошенным Арианом за неудачную шутку. Аша так и лежит на пирсе, придерживает лодку.

— Ещё одна такая выходка, — рычит Ариан, — и стая вылетит из состязания.

— Я скорее умру, чем позволю причинить жрице вред. — Ламонт перепрыгивает на дощатое покрытие. — Со мной она была бы в полной безопасности.

— Твоя верность лунному князю и стае похвальна, но полной безопасности не существует. — Ариан дёргает хвостом, высвобождая его из рук девушки. — Есть только полная беспросветная самонадеянность.

Ламонт поджимает губы, хмурится — не получается у него игнорировать Ариана, а тот знай ворчит:

— И в вашем лабиринте любви нет ничего такого, чего нельзя показать мне. Ну что ты так смотришь? Ведь наверняка собирался жрицу туда прокатить. Так вези, я вам компанию составлю.

У Ламонта лицо аж слегка перекашивает. Ариан ухмыляется.

— Что за лабиринт любви? — интересуюсь в мрачной тишине.

Протяжный вздох Ламонта заглушает вопрос Аши:

— А лодку держать или пусть плывёт?

* * *

Ламонт отказывается портить мне сюрприз и рассказывать о лабиринте любви. Держащая лодку Аша в ответ на вопросы лишь хитро щурится. У Ариана я не спрашиваю. А он не спешит объяснять, следом за Ламонтом прыгает в лодку. Пристально наблюдает, как Ламонт помогает мне забраться в покачивающееся судёнышко. Под весом четверых оно сильно проседает.

— Ты бы вылез, — советует Ариан Ламонту. — Слишком здоровый, можем начерпать воды.

Тот отвечает презрительным взглядом, взглядом же отправляет гребца прочь и садится на вёсла. Позиция, как я успела убедиться, выгодная: лунное сияние подчёркивает совершенство светлой кожи, красиво оттеняет каждое движение крепких мышц. Чувствую себя то ли в рекламе дезодоранта для активных мужчин, то ли в ролике о спортзале.

— Отпускай, — приказывает Ламонт.

Аша разжимает пальцы и окунает руки в светящуюся воду.

— Погодите! — доносится резкий вскрик. — Стойте! Не оставляйте меня с этим дебилом!

Взглядом нахожу мчащихся друг за другом белых волков. Впереди — юркий и мелкий, позади — большой и припадающий на одну лапу.

— Кто это? — оглядываюсь на Ламонта и Ариана.

— Кати. — Ариан зевает и вытягивает лапы мне под ноги. — Греби быстрее, а то догонит.

Так Катя белая волчица. Понятно, почему её сосватали в эту белую стаю. Других, наверное, не берут, чтобы не портить экстерьер.

Катя отчаянно пытается нас догнать. Её жених постепенно отстаёт. А она выскакивает на узкую светлую полосу берега, вскидывает лапами фонтанчики песка. Но лодка несётся намного быстрее, и вскоре белая волчица превращается в мечущуюся точку.

С некоторым отголоском стыда наблюдая за неизбежным проигрышем Кати в скорости, интересуюсь:

— А вы только белых волков себе сватаете?

— Да, у нас так повелось, хотя это и создаёт некоторые трудности. — Не теряя дыхания, Ламонт помогает лодке вёслами.

— Какие? — Потеряв Катю из вида, поворачиваюсь к нему.

Дёрнув бровями, Ламонт сознаётся:

— Не все стратегически и тактически выгодные невесты белы.

— Красота требует жертв, — «сочувственно» добавляет Ариан.

* * *

Ариан и раньше везде меня сопровождал, но теперь напряжение между ним и Ламонтом стало явно ощутимым. Даже несмотря на то, что они молчат. Не понимаю: то ли Ариан, пока я спала, умудрился поссориться с Ламонтом, то ли того так раздражает непочтение лунного воина.

Эти гадания помогают скрасить затянувшееся путешествие. Похоже, земли стаи довольно обширны. На берегу встречаются поселения с белыми домами и прозрачными крышами. Но попадаются и иные постройки: квадратные с соломенными крышами, землянки. И волки не только белые, но и серые, бурые, чёрные. В человеческом обличии только рыбаки и женщины, плетущие им сети.

Луна ни капли не двигается по небу. Даже когда мы поворачиваем на излучинах. С астрономическими законами тут что-то очень не так. Ощущение, что луна — иллюзия. И кто знает, может, так оно и есть.

Серебрящиеся волны обнимают лодку, расплескиваются в стороны, мерцают. Временами кажется, мы плывём по реке из ртути — так странно непрозрачной кажется вода. Еловые леса сменяются на лиственные, переходят в плакучие ивы с голубыми косами. Ив становится больше и больше, они превращают реку в змеящийся коридор. И в этом коридоре показывается отворот — более мелкая река впадает в большую.

К этому рукаву Ламонт направляет лодку, ловко входит в русло против слабого течения. Вода горит отражением лунного света, «стены» из плакучих ив неестественно светлые, и кажется, источают лёгкое сияние. Дыхание перехватывает: я словно в сказке.

Дно лодки о что-то ударяется, скрипит, миг остановки — и мы продолжаем плыть. Речушка сильно изгибается, поэтому трудно оценить её длину. Мы сворачиваем то вправо, то влево. Луна заглядывает к нам в сужающуюся щель между плакучими ивами. Жужжат комары. Я сгоняю одного, другого. Ивы серебрятся, качают гирляндами плакучих ветвей. Протягиваю руку — касаюсь холодных шелковистых листочков. Улыбаюсь Ламонту и понимаю, что он больше не гребёт. Лодка плывёт сама — против течения.

— Но как мы движемся? — выдыхаю я и пришлёпываю севшего на скулу комара.

Вокруг Ламонта насекомых в разы больше.

— Волшебство, — улыбается он. — Если двое предназначены друг другу, воды реки Любви сами…

— На дне рельсы, — прагматично сообщает Ариан. — Цепляешься пазами на лодке, автоматика делает остальное.

Как на него Ламонт смотрит — словами не передать. А мне немного обидно за разоблачение романтического фокуса.

— Это очень здорово, — как можно более ласково уверяю Ламонта и сгоняю стайку комаров с колен. — Спасибо, что привёз в это очаровательное место.

— Мы только начинаем путешествие, — томно прельщает Ламонт.

Звенящую от писка тишину нарушает мой нервный шлепок по плечу — минус один комар. Улыбаюсь, чтобы не портить красивый момент. Лодка несёт нас по речушке, а голубые плакучие ивы обрамляют этот путь мерцающими склонёнными ветвями.

К жужжанию комаров примешивается нежная мелодия. Сладко напевает где-то вдали. Ламонт берёт меня за руку, и отмахиваться от комаров теперь сложнее. Прекрасный торс Ламонта искусан мерзкими кровопийцами, и места укусов даже без расчёсывания вздуваются. На них смотреть страшно — у самой всё чесаться начинает. Поэтому смотрю в глаза Ламонта.

Мы плывём. Лабиринт любви — уверена, это он — не кончается. С увитых глициниями арок свисают подвязанные на ленточки кости.

— Это девушки оставляют, — поясняет Ламонт. — Верят, что кость, подвешенная на арку Пути, приманивает суженного.

На одном участке берег огорожен забором из погрызенных жердей.

— Считается, что пара, укусившая это ограждение, будет весь брак жить счастливо. — Ламонт продолжает гладить мою руку. Сгоняю с его щеки комара. — Здесь есть отпечатки зубов моих родителей. Когда-нибудь будут и мои.

Кошусь на искусанные в щепки жерди. Что-то не хочу я эту деревяшку кусать. Да и лодка довольно быстро мимо плывёт, есть риск повиснуть на заборе, а потом рухнуть в воду. Но прежде, чем успеваю прояснить, делают ли здесь технические остановки, мы выплываем на открытое пространство.

И я понимаю, что ошибалась. До этого был не лабиринт любви, лабиринт любви лежит перед нами: озеро или искусственный водоём, покрытый узорами из травяных дорожек. В этих узорах есть изогнутые дуги и завитки, ими на блестящей поверхности воды «нарисованы» огромные цветы и сердца, некоторые из которых пробиты стрелами. Далеко впереди — стена живой изгороди, подсвеченная оранжевым. В сердце лабиринта нас что-то ждёт. Трепещет и вьётся инструментальная музыка. Лодка останавливается возле причала.

Пока Ламонт перебирается на травяной настил, я отгоняю комаров. Ариан прыгает следом за ним и чутко наблюдает, как тот помогает мне выбраться на газон. На причале и дорожках трава газона практически касается воды, и в ярком лунном свете невозможно разглядеть перемычку, удерживающую землю фигурных тропок.

Ширина травяных полос такова, что вместе могут идти лишь двое, и Ариану остаётся плестись следом, в то время как Ламонт за руку ведёт меня дальше. Свободной рукой отгоняю насекомых, брыкаюсь ногами, передёргиваю плечами.

— Тут принято в зверином облике ходить, — замечает Ариан. — В шерсти комфортнее.

Сквозь шелест аккуратной травки улавливаю вздох Ламонта.

Бредём по незамысловатому, но изящному узору. Порой перепрыгиваем с завитка на завиток. Трава под ногами плотная, я невольно поражаюсь фантазии и работе неизвестного ландшафтного дизайнера. И всё любопытнее, что же ждёт нас под прикрытием живой изгороди?

Наконец мы добираемся до обвитой плющом арки и ступаем в залитый лунным светом лабиринт. Ламонт уверенно ведёт меня по закоулкам, Ариан бесшумно ступает следом, и вот мы выходим на берег круглого озерца. Дорожка ведёт к островку в центре. Четыре опорных столба беседки перевиты белой тканью. Она голубая вверху, на свете луны, и огненно-жёлтая там, где её озаряет сияние свечей и маленьких светильников. Там стол и столик с мисками и тарелками под стальными колпаками, два стула.

Выдыхаю что-то неопределённое. Ламонт отгоняет от меня комара и ведёт по травяной дорожке к сердцу лабиринта. Островок маленький, к стулу приходится идти по самому краю мимо столика с посудой. Убедившись, что я устроилась и падать не собираюсь, Ламонт садится напротив.

Места Ариану нет, разве что под столом. Он не отчаивается: протискивается ко мне под стул и утыкается носом в пятку.

Ламонт смотрит мне в глаза, но по выражению лица понимаю — ему близость Ариана совсем не нравится. Ариан с подфыркиванием выдыхает мне в ногу, словно, даже не глядя на соперника, понимает, как его достал.

Мотнув головой, Ламонт с улыбкой снимает металлический колпак с блюда в центре стола. Шашлычный запах ударяет в ноздри. Кусочки мяса выглядят очень аппетитно, а я невольно вспоминаю, с каким восторгом Катя рассказывала, как Мар угостил её шашлыком.

— Мясные подарки у вас имеют какой-то особый смысл? — Тыкаю пальцем в шашлык — ещё тёплый.

— Это знак серьёзных намерений. А сладкое — предложение свободных или временных отношений. — Ламонт улыбается. — Но я помню, что у вас всё иначе, поэтому заготовил сладкий десерт. Без всякого двойного смысла.

— Кроме желания понравиться, — ворчит под стулом Ариан.

— Естественно. — Ламонт пожирает меня взглядом. — Разве можно удержаться от соблазна, когда рядом такая восхитительная женщина? Могу понять твоё раздражение, ведь жрицы в любом случае не для лунных воинов.

Ариан лишь усмехается мне в пятку. Лижет её влажным шершавым языком.

Маячащий перед носом комар отвлекает от их спора. Комары и мошки неистово вьются возле свечей и светильников, но подыхать отказываются. Ламонт резким движением сгребает комара и отбрасывает сплющенное тельце. Хмурится:

— Прости, я не предполагал, что будет столько комаров. Обычно их в разы меньше, а сегодня… просто удивительно, словно со всей округи слетелись. Кстати, ты могла бы попробовать избавиться от них лунным даром.

— Как? — Раздражённо сгоняю комаров с себя и, наклонившись вперёд, отмахиваю от губ Ламонта, у него и так на скуле и подбородке уже вспухают красные пятна, ему в этом плане совсем не везёт.

Поймав ладонь, он прижимается к ней спасёнными губами и шепчет:

— Выкинь их в Сумеречный мир.

Задумываюсь: если владеешь даром, это отличный способ. И, наверное, при желании можно из Сумеречного мира сюда комаров накидать, чтобы было побольше их и поменьше романтики…

Толкаю пяткой мокрый наглый нос. Очень надеюсь, что комары — не шутка Ариана.

— Я только-только осваиваю дар. — Опускаю взгляд на шашлыки. Сглатываю слюну. — Вряд ли получится.

Ламонт переплетает наши пальцы:

— Поверь в себя. Ты справишься. Ты не хуже предыдущих жриц, а любая жрица это умеет.

Он смотрит так уверенно, так ободряюще держит за руку, так в меня верит, что соглашаюсь попробовать. Надо же как-то спасаться от озверевших тварей.

* * *

Только через полчаса, ценой миллионов моих нервных клеток, убитых на неудачные попытки, получается изгнать кровососов на Землю. К этому времени шашлык остывает, и уже не до романтики. Да и Ламонта волдыри от укусов не красят, хотя он их не замечает.

А ведь это могло быть самое романтичное свидание в жизни. Если не считать полётов с Арианом… Нет, пожалуй, даже это прелестное место не сравнится с красотой Вселенной и умопомрачительными поцелуями в невесомости.

Воспоминание о них разжигает внутри меня пламя, его жар прокатывается по телу. Глаза Ламонта темнеют, ноздри трепещут. Ариан приподнимается под стулом. Напряжение расплёскивается в воздухе. Ламонт прижимается губами к моей ладони, целует запястье, тянет с него ткань, пытаясь освободить руку.

Страх колючками пробегает по сердцу, но томный взгляд Ламонта исподлобья, влажное тепло его языка на нежной, обострённо чувствительной коже, прикосновение меха Ариана к ноге, воспоминания о поцелуе, осознание, что оба зверя чувствуют отголоски проснувшегося во мне желания — всё это так остро, опасно будоражит. Дыхание перехватывает. Чувствую угрозу, но что-то звериное внутри меня жаждет этой опасности, жаждет увидеть сцепившихся хищников и принадлежать сильнейшему прямо сейчас, и рык Ариана и вторящий ему рык Ламонта только подстёгивают это пьянящее желание…


Глава 22

Выбравшись из-под стула, взъерошенный Ариан упирается лапами на стол и зло разглядывает Ламонта. Тот сжимает мою руку почти до боли.

— Жрица в полной безопасности, воин, — цедит-рычит Ламонт. — Убери лапы со стола. Исчезни.

По коже пробегают мурашки, сердце аж заходится — так неистово стучит. Смотрю то на оскаленные зубы Ариана и его вздыбленный загривок, то на застывшее злое лицо Ламонта. И в такт обезумевшему пульсу в голове бьётся мысль: «Неужели они подерутся? Неужели подерутся из-за меня? Из-за меня — ещё недавно обычной девушки, которую Михаил считал недостаточно привлекательной и ценной, чтобы предложить больше, чем роль любовницы?.. Невероятно!»

У Ариана дёргаются уши. Ламонт на миг отводит взгляд, но тут же вновь гневно уставляется на Ариана, а я… я хочу, чтобы Ариан напал, чтобы показал своё отношение ко мне, порвал соперника — если считает Ламонта таковым, если действительно хочет меня.

Треск кустов и топот отвлекают от кровожадных мыслей. По дорожке к нам мчится белая мокрая грязная волчица, у самого островка обращается в Катю и садится по-собачьи. Тяжело дыша, выдавливает:

— Вы чего меня оставили? Я же просила подождать.

Её раскрасневшееся лицо облеплено мокрыми волосами, грудь часто вздымается, но, несмотря на наготу и грязь, выглядит она совершенно невинно.

— Знаете, как трудно было вас догнать? — капризно жалуется она. — Я несколько раз чуть не теряла след. На воде очень трудно вынюхивать добычу, просто чудо, что запах так долго оставался чётким.

Ариан передёргивает шкурой, становится весь такой отстранённо-пренебрежительный, садится рядом со стулом.

— Ты вовремя, — ласково обращается он к Кате. — Еды полно, а эти двое не справятся.

— Ой, здорово. — Катя кидается к столику и поочерёдно снимает колпаки, выхватывает с блюд куски мяса, овощей, выпечки и закусывает кремовым пирожным. — Мм, вкуснятина.

Значит, она нас выискала по удивительно хорошо сохранившемуся запаху? А с помощью лунного дара не только комаров можно перекидывать, Ариан говорил, что может убрать следы запаха, если пожелает. Может, он и сохранить их способен?

Вместо того чтобы подраться, Ариан просто превращает свидание в фарс. Подло, но эффективно. Наверное, для правителя это привычный способ действия, — не всё же клыками решать, и манипулировать надо уметь, — но меня почему-то бесит неимоверно. Судя по выражению глаз Ламонта, его вмешательство посторонних тоже выводит из себя.

Я злюсь, Ламонт злится, Ариан спокоен, как удав. А Катя знай ест.

— Пироженки просто прелесть! Язык можно проглотить, — радостно сообщает она.

* * *

Следом за Катей является её потрёпанный путешествием по лесу жених. И хотя Ламонт совершенно нетактично отсылает их прочь, настроение безвозвратно испорчено. Ариан спокойно укладывается под стул. Но я знаю: он доволен, и это бесит.

Пообедав, мы в тяжком молчании возвращаемся в город. Иногда бросаю на Ариана взгляды: в выражении морды чувствуется улыбка.

Ещё и ужин приходится провести в волчьей компании: мать Ламонта вернулась из дальнего поселения и пожелала на меня посмотреть. Причём это пожелание исполняет буквально: сверлит взглядом так, что кусок в горло не лезет. И Ариану, похоже, нравится, что мне неуютно. Этакая партизанская война против собственных подданных. Бесит!

И бесит, что раздражение невозможно скрыть от волков: они принюхиваются, переглядываются. Ламонт, выводя меня на подлунную прогулку после ужина, тоже смотрит настороженно, не пытается взять за руку. Даже не видя Ариана, уверена — он доволен таким поворотом. Непроизвольно стискиваю кулаки.

— Что-нибудь случилось? — осторожно интересуется Ламонт и жестом показывает, что надо повернуть вправо.

Вдохнув и выдохнув несколько раз, приглаживаю волосы, тихо признаюсь:

— Устала от всего этого. Кажется, надо выспаться.

Ламонт робко улыбается:

— Да, конечно. Тогда нам сюда. — Теперь он указывает вправо. — Прости мою невнимательность, я ведь знаю, как потрясает новизна другого мира, но всё равно пытаюсь показать тебе как можно больше. А ведь важно не количество, важно качество.

Просовываю руку под его локоть, прижимаюсь, склоняю голову на голое плечо:

— Как хорошо, что ты меня понимаешь.

Поглаживая мои пальцы, Ламонт тихо продолжает:

— Тебе тяжело, но это необходимая жертва, ведь надо узнать семью будущего мужа.

— Надо, — раздражённо выдыхаю я.

— Сейчас это может казаться обременительным, но… так ты быстрее поймёшь, что к чему. И в то же время тебе не стоит слишком бояться наших различий. Ты — дитя Сумеречного мира, и в какую бы стаю ни вошла, там будут ценить твои знания о родине, будут отправлять на сопровождение членов стаи в Сумеречном мире.

Раздражение почти ослепляет, но его слова заставляют задуматься. Хмурясь, уточняю:

— Ты вроде только недавно начал бывать в Сумеречном мире. Ты там учился? Учишься? Работаешь? Собираешься туда ездить?

— Был пару раз, — неохотно признаётся Ламонт. — Я имею о нём представление, обучен наукам, необходимым для работы там, но желания развиваться в этом направлении у меня не было. Пока не встретил тебя.

Сердце сладко замирает от этого признания, и щекам становится тепло. Всё же приятно, когда за тебя сражаются, даже если это не драка, а состязание в духе телешоу.

— Мы собираемся увеличить влияние в Сумеречном мире, тебя и твои знания здесь оценили бы по достоинству. — Он продолжает гладить мои пальцы, и выражение лица в своей задумчивости почти нежно.

— Что-то я не заметила, чтобы меня стремились очаровать и заполучить.

Ламонт странно на меня косится, сжимает пальцы.

— Разница восприятия печальна тем, что все твои порывы для непонимающего могут казаться пустяками, тленом. Ах, Тамара. — Он останавливается и поворачивается ко мне, сжимает мои руки в своих тёплых ладонях, смотрит в глаза. — Тебя пригласили к столу самых важных членов стаи, ни один человек не удостаивался такой чести.

— Зато для жриц это не честь, а норма, — насмешливо поясняет Ариан. — Попробовали бы вы её туда не посадить — вылетели бы из состязания.

Нахмурившись, Ламонт продолжает:

— Жриц выдают замуж за представителей правящего рода, но я не просто из такого рода, я сын вожака.

Ариан фыркает и поясняет:

— А у вас неженатые сейчас только сыновья Свэла, все остальные либо заняты, либо возрастом не вышли.

Прикрыв глаза и явно до скольких-то досчитав ради успокоения, Ламонт продолжает:

— Лабиринт любви для нас священен, мы не водим туда абы кого. То, что я повёз тебя туда — знак моих самых серьёзных намерений.

— Конечно у тебя серьёзные намерения, вы же жрицу заполучить хотите, а это возможно только…

— Да заткнись ты! — развернувшись к Ариану, рявкаю я. Он округляет глаза. — Я хочу, чтобы мне говорили приятные вещи! Хватит всё портить! Мне нравится, когда за мной ухаживают!

Меня трясёт от негодования и обиды. Ламонт хватает мою ладонь, которую я случайно высвободила при повороте, сжимает её.

— Но он лжёт! — Ариан аж подскакивает.

Слёзы застилают глаза, дрожь усиливается. Голос срывается:

— Да знаю я! Знаю, что всё это только потому, что я жрица! — Вырываю руку, стискиваю кулаки. Зажмуриваюсь, пытаясь удержать слёзы. — Всё прекрасно понимаю, не маленькая я! Но я хочу сказки! Хоть немного!

Задыхаюсь от обиды. От жалости к себе. От несправедливости: почему так, почему я? Неужели каждый будет мне лгать?

— Тамара… — Ламонт обнимает меня за плечи.

Вывернувшись из его рук, закрываю лицо ладонями. Слёзы струятся по пальцам, меня продолжает трясти. Просто нечем дышать.

— Оставьте, — бормочу я, задыхаюсь от рвущихся рыданий, — оставьте меня в покое, дайте отдохнуть.

Ламонт снова обнимает меня за плечи, и нет сил его оттолкнуть, хотя невыносимо стыдно за истерику.

— Я отведу тебя в дом, — мягко обещает он. — И принесу что-нибудь сладкое.

Стыдно. Противно от себя самой. Но я так устала быть ценным призом. Зачем Ариан напомнил об этом? Неужели все, даже Вася, лишь притворяются, чтобы заполучить жрицу?

— Возможно, — шепчет Ламонт, — тебе стоит попросить в сопровождение другого воина.

Ариан на это молчит. Конечно, я же не могу ему перечить, он же Лунный князь, всё тут решает, распоряжается жрицами, как своей собственностью! Тоже мне, блюститель законов и морали, защитник и хозяин гарема.

Неуклюже двигаясь в объятиях Ламонта, пытаюсь успокоиться и собраться с мыслями. Но те мысли, что бродят сейчас в голове, только больше расстраивают: во мне прежде всего видят полезное приобретение, и только потом — женщину. Если вообще видят женщину. И от этого не сбежать. И это давит, точно каменная плита. Злит и обижает. И снова давит, и даже платье кажется тяжёлым, сковывающим всю меня, и подол путается в ногах.

Из мрака тоски и отчаяния меня вырывает звон и скулёж. Отрываю лицо от груди Ламонта — сама не заметила, как оказалась под его рукой, в тёплых, но не успокаивающих объятиях.

На дороге перед нами пытается подняться весь в чём-то измазанный волк. В дверях близлежащего дома стоит Катя с огромным деревянным ковшом, который держит, как биту.

— Отстань, — рычит Катя. — По-хорошему прошу.

Судя по измятому виду жениха, его не только облили, но и побили. И если это — по-хорошему, то до по-плохому ему лучше не доводить. Оскалившись, волк делает шаг вперёд и припадает на лапу. Стискивает зубы. Наверное, чтобы не заскулить.

Заметив нас, Катя гордо вскидывает голову: на то, что её прогнали, она страшно обижена.

— Гирдх, шёл бы ты отдохнул, — сочувственно предлагает Ламонт. — Видишь, девушка не в духе.

Жених с ломающим язык именем глухо рычит в ответ. Мотнув головой, дёрнув хвостом, гордо удаляется — насколько это возможно, прихрамывая на одну лапу и покачиваясь.

Сквозь мрачное настроение пробивается мысль: «А я ещё не самый худший вариант для Ламонта. В сравнении с Катей».

* * *

Ламонт изгнан. Катя дуется в своей части дома. Ариан после резкого требования дать мне поспать тихо лежит у стены. А я уснуть не могу. Верчусь в щекотных шкурах. Закрываюсь ими от вездесущего лунного света, но под шкурой душно, я раскутываюсь, и свет вновь бьёт сквозь веки.

Тошнотворные, полные жалости к себе и злости на Ариана мысли не отпускают.

Вздохнув, с ненавистью смотрю на тёмное пятно платья, разложенного на полу. Я сбежала от навязанного брака и такой вот закрытой одежды, чтобы в итоге в другом мире оказаться перед необходимостью выйти замуж по почти религиозному расчёту и носить подобную одежду.

Неужели это моя судьба? В любом месте, в любом мире — так?

Не верю. Не хочу!

Сажусь, прижимаю шкуру к груди. Ариан лишь слегка дёргает ухом. Глаза открыты, но ко мне не поворачивается. И это злит, ведь он испортил мне настроение, вывел из благостной заторможенности, заставил острее ощутить всю ущербность моего положения.

— Ариан, — глухо зову я. Внутри клокочет злость. Пальцы непроизвольно стискивают мягкие шкуры. — Ариан, так продолжаться не может. Ариан, я прошу… Нет, я требую…

— Что? — Он вскидывает голову и смотрит на меня.


— Что ты хочешь, Тамара?

Вопрос на несколько мгновений подавляет мою решимость. Но я дёргаю головой, крепче сжимаю кулаки и начинаю говорить:

— Мне нужно…

Стыд накатывает внезапной волной. Стыд и тревога — непонятная, тяжёлая. Господи, как это всё глупо и невероятно до такой степени, что сама не верю.

Нас окутывает туман, и мы оказываемся на вытоптанном поле. Сияет солнце. Быстро закрываю глаза рукой.

— Это нечестно, — бормочу обиженно, — ты специально нас переместил, чтобы я растерялась.

Ариан отвечает совсем близко:

— Я переместил нас, чтобы никто не услышал. Говори.

Крепче прижимаю к груди шкуры, захваченные из Лунного мира, и, давя всколыхнувшийся страх, борясь со стыдом, начинаю:

— Ариан, ты обещал мне возможность выбрать мужа, так какого… почему ты мне этого не даёшь? — Гнев снова нарастает, заставляет повышать вибрирующий из-за него голос. — Почему ты делаешь всё, чтобы ни один жених не пришёлся мне по душе? Почему не позволяешь меня сосватать?

Ариан молчит. Возможно, ему нужно время, чтобы сформулировать ответ, но у меня нет сил ждать, и я выплёскиваю накопившееся раздражение в слова:

— Я не твоя домашняя собачка, не тобой воспитанная жрица, я человек! Я не привыкла к такому обращению! И я не хочу носить такие уродские платья. Я женщина и хочу одеваться соответственно, хочу выглядеть привлекательно, хочу очаровать своего будущего мужа, а не быть просто носителем полезного дара! Неужели ты этого не понимаешь? Мне нужно не только кружевное бельё, мне нужна косметика, нужна привычная, нормальная одежда, а не страшный балахон. Я хочу, чтобы за мной ухаживали! Чтобы говорили комплименты! И чтобы ты это не портил! — Убираю руку от глаз и отскакиваю: Ариан сидит передо мной в человеческом виде, едва прикрывшись шкурой. Лицо — точно каменная маска. Гнев вновь берёт верх и управление языком. — Ты понимаешь? Ты обещал смотрины, говорил, что данное на троне слово нарушить не вправе, но нарушаешь! Нарушаешь каждый раз! Не даёшь мне присматриваться к мужчинам, узнавать твой мир. Не даёшь выбирать.

На его лице начинают играть желваки, взгляд полон ледяной ярости и лунного света. Губы вздрагивают, обнажая левый клык.

— Ты меня слышишь? Ответь! — ударяю его в плечо.

Он рывком поднимается, хватает меня поперёк талии вместе со шкурами и тащит куда-то.

— Ариан! — Пытаюсь вывернуться, колочу его по бедру, но лишь сбиваю кулак о коленку. — Стой!

— Глупая, глупая женщина. — Он практически швыряет меня об машину, придавливает к заднему крылу, открывает дверцу на заднее сидение.

Воздух из лёгких выбит, силюсь вдохнуть, возмутиться, но не могу даже пискнуть. Ариан вталкивает меня на заднее сидение, ныряет следом и, захлопнув дверь, протискивается меж моих ног и придавливает собой. Прижимает макушкой к двери. Ему тесно. Мы застываем, глядя друг другу в глаза. Ариан тяжело дышит, я тоже, и когда вдыхаю, грудь соприкасается с его грудью.

— Зачем тебе красивое платье? — хрипло спрашивает он.

Зачем? Чувственное очарование нарушено.

— Ты идиот? — распаляюсь я. — Конечно для того, чтобы нравиться мужчинам, я же мужа ищу!

От скрежета его зубов бегут мурашки. Снова стукаю его по плечу:

— И не смей говорить, что всё это фарс и холодный расчёт! Я хочу верить, что могу понравиться и так! Хочу, чтобы за мной ухаживали, чтобы меня добивались! Исполни своё дурацкое обещание, дай всем шанс.

— Зачем тебе этот самообман?

— А что, думаешь, если они по-деловому начнут предлагать мне отношения, будто сделку заключают, это лучше?

— Так ты сможешь выторговать что-нибудь. Все эти охи-вздохи — пустые слова, а деловой контракт можно заставить блюсти, — рычит Ариан у самого моего лица.

Он прав. И это бесит больше всего, просто выжигает изнутри. В жизни иногда проводится такая же деловая сделка, когда внешность, черты характера и родственные связи обмениваются на сожительство или брак, — тут уж как повезёт, — но это смягчено романтикой, а здесь… здесь…

— Чувствую себя живым товаром на аукционе, — шепчу я и, сдерживая слёзы, закрываю глаза.

— Я тебя не продаю. — Ариан скользит губами по моим ресницам, мягко касается скулы, уха. Шепчет: — Это даже близко не так. И мне совсем не хочется, чтобы тебя кто-нибудь обманул…

Ведёт кончиком языка по моим губам, и я поджимаю их. Ариан прикусывает, тянет, принуждая разомкнуть. Но я борюсь, и он целует подбородок, шею, прихватывает кожу над ключицей. Двинулся бы и ниже, но дверь подпирает его, не даёт развернуться. Зато даже сквозь шкуры чувствую, как возбуждает его близость. Жар захлёстывает меня, вынуждает глубоко вдохнуть, и Ариан прижимается к губам. Его язык упруго проскальзывает в рот, и я могла бы его прикусить, даже почти хочу этого…

Прикусываю.

Отпрянув, Ариан вновь склоняется, прижимается клыками к шее, выдыхает:

— Что же ты такая соблазнительная, такая сладкая? И дело не в одежде… — Скользит губами, целуя, к ключицам. — Совсем не в одежде, тебе она не нужна…

Его рука оказывается под шкурами, зацепляет трусики. Они впиваются в кожу, а в следующий миг с треском разрываются. По бедру скользят когти, тянут разделяющую меня и Ариана шкуру прочь…

— Нет. — Хватая край шкуры, упираюсь локтем в спинку сидения.

— Ну ты же мужчину ищешь, разве нет? — рычит Ариан, целуя и кусая шею, мочку уха.

От прикосновения зубов по коже расползаются мурашки. Хочу напомнить, что не мужчину, а мужа, но мешает поцелуй Ариана, — не глубокий, без языка, — его ладонь, пробирающаяся ко мне между ног. Упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю. Хватаю зубами его губу, но в последний миг Ариан выдёргивает её из захвата. Смотрит сверху, тяжело дыша, и на скулах разливается румянец.

— Нет. — Закрываю ладонью его рот. — Если хочешь, чтобы я осталась, дай сесть сверху, так я буду уверена, что ты не позволишь себе лишнего.

Вздохнув, Ариан просовывает ладонь мне под поясницу, прижимается к спинке и соскальзывает по ней, вытесняя с сидения. Прежде, чем успеваю свалиться в проход, сильные руки тянут меня на грудь Ариана. Едва успеваю протиснуть колено между его боком и спинкой. Усаживаюсь на его пах… шкура сместилась, и твёрдая плоть оказывается зажата между мной и Арианом. Щёки опаляет жаром. Выпрямляюсь и упираюсь макушкой в потолок.

— Всё, я повержен, — томно рычит Ариан и тянет меня за бёдра, принуждая скользнуть по его горячей плоти.

Внутри полыхает настоящий пожар острого желания, злости, стыда и наслаждения шальным выражением лица Ариана, пылающих глаз. Говорят, возбуждение — лучший инструмент, чтобы добиться от мужчины желаемого.

Соскальзываю на прежнее место. Снова поддаюсь предложению сдвинуться вперёд и снова откатываюсь назад. Склоняюсь, дразня дыханием его приоткрытые губы.

— Хочу красивые платья… — шепчу Ариану в губы, прихватываю осторожно и снова двигаю бёдрами, обещая ему желанное проникновение. — Оочень красивые.

Задыхаюсь от желания, это делает игру почти невыносимой. Как останавливаться-то потом?

— Я подарю тебе очень красивые, — шепчет Ариан, и его руки, гладящие мои бёдра, дрожат, — и очень длинные платья.

От возмущения, но ещё больше от накатившего желания, не могу вымолвить ни слова. А горячие ладони скользят под шкурой выше, добираются до груди. Его ласка почти груба, но всё во мне отзывается на неё. Вырывается предательский стон, и я понимаю, что надо отступить, но не могу отказаться от наслаждения плавиться под этими сильными руками.

— И косметику хочу, — сбивчиво бормочу я, пытаясь выровнять сиплое, в такт давлению его пальцев, дыхание. — И украшения…

Ладони соскальзывают по бокам, по бёдрам, снова возносятся к груди. Меня трясёт, и Ариана тоже, и ласки его почти болезненно торопливы. Никогда бы не подумала, что буду вытворять что-нибудь подобное в машине, не думала, что могу позволить такое мужчине, который не имеет серьёзных намерений, но… но…

Вновь меня сотрясает дрожь нестерпимого желания. И ногти, оказывается, уже впиваются в плечи Ариана. Внизу живота просто горит, от возбуждения почти больно.

И сверху я тоже не пробовала. Опираясь ладонью на грудь Ариана, приподнимаюсь, помогаю ему рукой и снова опускаюсь. Вскрикиваю от накрывшего меня удовольствия. Ариан тянет меня, вжимаясь бёдрами, и я сотрясаюсь в сладких судорогах, задыхаюсь, теряюсь в ослепительных вспышках.

Позволив в полной мере насладиться этими мгновениями, Ариан приподнимается. Придерживая меня, в несколько движений разворачивается, так что теперь он сидит, опираясь на спинку. Одной рукой обнимая, другую запускает мне в волосы, вынуждая запрокинуть голову. Целует шею, подталкивает в затылок, прижимает мои пересохшие губы к своим. И потихоньку раскачивает, призывая двигаться вверх-вниз. И вроде бы попросить его о чём полезном, но каждое движение, каждый поцелуй слишком большое удовольствие, чтобы отвлекаться на слова.

Ухватившись за плечи Ариана, подталкиваемая его сильной рукой, я продолжаю упоительное скольжение на грани просто удовольствия и экстаза…

* * *

Жизнь всегда подбрасывает что-нибудь новенькое, умудряется опрокинуть твои представления о действительности. Но иногда и подтверждает уже известное. Так я теперь точно знаю, что валяться вдвоём на заднем сидении джипа неудобно, даже если ты на горячем широком теле. И быть сверху, оказывается, очень даже приятно и легко. А рассказы о том, что было так здорово, что потом сидеть и ходить никак — не преувеличение ради красного словца.

Но ещё удивительнее: море удовольствия можно получить, можно довериться на все сто процентов, даже вне долгих отношений, почти не зная друг друга. А ведь я считала это невозможным, очередной выдумкой для оправдания распущенности.

И вот я лежу на Ариане, с которым знакома меньше месяца, который ничего мне не обещал, ничего не предлагал, и всё случилось в машине, но, чёрт возьми, это лучший раз в моей жизни!

— Хорошо, — шепчет Ариан и проводит рукой по плечу. — Но надо возвращаться, пока нас не хватились.

— Всегда можно списать отсутствие на спонтанное перемещение, — утыкаюсь ему в шею, скулой ощущаю пульсацию жилки.

Слишком хорошо, слишком хочется ещё полежать в его объятиях.

— И тогда за тобой отправят других жриц.

Эта простая фраза разворачивает передо мной персональную бездну тоски: всё же Ариан стыдится отношений со мной. Нет, конечно, дело может быть в поиске убийцы, в надежде поймать его на смотринах, а смотрины вряд ли продолжатся, если невесту найдут в объятиях мужчины, и всё же обида стискивает сердце ледяными когтями.

— Тамара?.. — Ариан проводит ладонью по моей лопатке, зарывается пальцами в волосы.

— А если я забеременею? — шепчу ему в шею.

— Нет, овуляция уже прошла.

То есть он ещё и безопасного периода дождался, прежде чем ко мне подкатывать?

— Тебя это огорчает? — Ариан перебирает мои волосы.

— Радует. Я помыться хочу. — Приподнимаюсь и нарочито пристально смотрю в окна. — Можешь переместить нас прямо в душ?

Помедлив, Ариан отзывается:

— Да, конечно, — и выпускает меня из тёплых объятий.

* * *

В душе нас никто не застаёт, в спальню мы возвращаемся по Сумеречному миру, сразу засыпаем, а уловить запахи против воли Ариана никто не может, так что утро встречает меня ничего не подозревающим Ламонтом с букетом роз взамен привядших вчерашних.

Мне стыдно за случившееся ночью. Ариан, никак это не прокомментировавший, дарение созерцает с насмешливым превосходством, от самодовольства чуть не лопается, косится на меня по-хозяйски. Ну конечно: ухаживает Ламонт, а все плюшки ему. Нечестно это. Моё обострённое чувство справедливости — и уязвлённая гордость, поднявшая голову, едва отбушевала страсть и отошла истома — взывают к мести.

Разок захотелось развлечься? Развлёкся. Теперь моя очередь.

Ну, князюшка, ну, погоди.


Глава 23

Самые простые методы часто самые действенные. Вроде бы просто ласково говорю:

— Розы самые прекрасные цветы в мире, всегда мечтала получать их по утрам.

Вроде просто улыбаюсь Ламонту, касаюсь его тёплой руки — а княжеская морда уже вытягивается, мохнатые бровки уползают вверх с видом крайнего недоумения, словно это не он предлагал близость без обязательств.

У Ламонта от перемены в моём настроении лицо тоже немного странное. Но зрачки расширились, это даже в лунном свете видно. И ноздри трепещут. Секунду кажется, он всё поймёт обо мне и Ариане. Розы упругим каскадом сыплются к ногам, Ламонт стискивает мою ладонь и шепчет проникновенно:

— Сегодня ты просто дивно хороша, ты само очарование. Ты…

— Я здесь для мебели, что ли, нахожусь? — вскакивает Ариан. — Лунную жрицу не трогать!

Резко обернувшись, Ламонт оскаливается. Вибрация рыка прокатывается по его лицу почти неуловимо быстрой трансформацией в морду и обратно. Когти на мгновение сдавливают мою ладонь и исчезают, сменяясь мягкостью пальцев. Скрипя зубами, Ламонт вдыхает и выдыхает несколько раз.

Медленно поворачивается ко мне:

— Тамара… — дальнейшее он почти выдавливает. — Прости мою несдержанность.

Он меня не поцарапал даже, но кожа помнит короткое прикосновение молниеносно отросших когтей. Надо осторожнее с ними. И в то же время я имею полное право заигрывать с Ламонтом, улыбаться ему, подпускать к себе ближе. И не только его.

Гордо вскинув голову, улыбаюсь.

— Ничего страшного. Я… мне даже нравится… — скольжу пальцами по его бицепсу, — звериная сила.

У Ламонта такой взгляд, словно… словно он готов перекинуть меня через плечо и утащить в пещеру с весьма недвусмысленными целями. Недели так на две. Меня бросает в жар, к лицу и ушам приливает кровь.

— Что-то тут жарко. — Я отступаю, по ногам скользят колючки роз, пятки зарываются в мех постели из шкур. Ламонт пожирает меня взглядом, а я больше всего хочу увидеть выражение морды Ариана. Но сдерживаюсь. — Прогуляемся перед завтраком?

— С удовольствием, — томно признаётся Ламонт.

Подавшись вперёд, вдыхая запах его чистого тела и трав, понизившимся голосом продолжаю:

— И я разрешаю взять меня за руку. Совершенно невозможно без прикосновений… — шепчу, раздумывая, добавлять ли «и близости», но завершаю рокочущим: — выбрать мужа.

Улыбка растягивает губы Ламонта. На Ариана я коварно не смотрю, будто его здесь нет.

* * *

Так много гуляла я лишь в юности, когда на улице искала спасения от домашней тирании. Надо сказать, что идти даже в длинном закрытом платье из нежной дорогой ткани намного удобнее, чем в синтетической юбке до пят и душной колючей водолазке.

Не по улицам мрачного городка красться в одиночестве, опасаясь, что встретятся одноклассники, высмеют или попробуют ударить, а брести по пляжу в сопровождении сексуального мужчины с залитым лунным светом мускулистым торсом просто здорово.

Тогда зачем сейчас, когда жизнь, несмотря на неожиданные приключения, несравнимо лучше, я вспоминаю о дурном? Я же освобождена от этого прошлого, от той другой судьбы…

Что за печаль съедает моё сердце?

— Тебя что-то беспокоит? — Ламонт, сжимая мою ладонь, сбавляет шаг. Остановившись, запускаю босые пальцы в прохладный песок. Ламонт склоняется ко мне. — Я могу чем-нибудь помочь?

Как же приятно, когда о тебе заботятся. Робко улыбаюсь и, не отводя взгляда от серебрящейся реки, тихо говорю:

— Не хочу уезжать. Хорошо у вас.

Краем глаза вижу, как губы Ламонта приподнимаются в грустной улыбке.

— Нет, — в его голосе чарующая вибрация. Но в сравнении с глубокими и многогранными вибрациями голоса Ариана это лишь блеклое подражание. — Дело вовсе не в этом. И моя стая тебе не понравилась. Я же видел выражение твоего лица на трапезах.

Пытаюсь смехом заглушить неловкость, но не получается. Затылок зудит от тяжёлого взгляда Ариана. Этот взгляд почти прожигает, ежесекундно напоминает о своём хозяине. Я и сама будто острее чувствую присутствие Ариана: кожей, сердцем… душой.

— Слишком всё непривычно. — Пытаюсь улыбнуться. — Устала. И мне в самом деле не хочется от вас уезжать, потому что тут спокойно. И ты очень милый.

Осмелев, касаюсь щеки Ламонта. Ариан отзывается рыком. Не глядя на него, бросаю:

— Я мужа выбираю, не мешай.

Запрокинув голову, Ламонт звонко смеётся. Поймав мою ускользающую от щеки ладонь, целует кончики пальцев. С улыбкой поясняет:

— Всё же есть прелесть в даре жрицы: можно лунного воина на место поставить.

— А у тебя смелости на это не хватит, — рокочет Ариан, и в его голосе звенит искренняя злоба. — Разве нет?

Облизнув губы, прикусив нижнюю, Ламонт глухо поясняет:

— У меня выбора нет. Стаю подставлять я права не имею. Даже если очень хочется перегрызть тебе горло.

Ариан усмехается. Ламонт до скрипа стискивает зубы, его передёргивает. И голос звучит ещё глуше:

— Странные игры ты затеваешь, лунный воин. Если нападу на тебя — стая лишится права участвовать в состязании за жрицу. Если отрекусь от семьи ради драки с тобой — лишусь права участвовать в состязании за жрицу. И всё же ты своим дерзким поведением делаешь всё, чтобы именно это я и сделал.

— Стоп. — Поворачиваюсь к ощетинившемуся Ариану. — Это правда?

Ариан молчит, лишь злобно сверкают зеленью глаза. Желудок сжимается от страха. Но я заставляю себя перебороть оторопь и повторяю громче:

— Ты в самом деле пытаешь бесчестно вывести его из состязания?!

— Если этот белобрысый трус хочет драки… — рык Ариана звенит в напряжённом воздухе.

Ламонт подаётся вперёд, и на его хребте прорастает и дыбится шерсть:

— Держи язык за зубами. Легко оскорблять, когда ты неприкосновенен! Легко рычать на того, кто ответить не может.

Отступаю от слишком разгорячённых оборотней. Вскрикиваю:

— Прекратите!

Ариан выглядит дико. Того гляди набросится на Ламонта. Выплёвывает злые слова:

— Если ты такой смелый, я готов отказаться от звания лунного воина и сразиться с тобой. — Ухмылка кривит оскаленную пасть Ариана. — Ну что, рискнешь, трусишка? Или ты только языком трепать да розочки дарить можешь?

Ламонт белым волком кидается вперёд. Штаны спутывают лапы, он приземляется, ткнувшись носом песок. Успевает увернуться от клыков, катится в сторону, избавляясь от пут. Ариан наскакивает следом, щёлкает зубами, целит в нос. Зацепляет ухо, на белую шерсть брызгает кровь.

Волки прыгают друг на друга, сверкают клыки, бешеные глаза. Их рык будоражит кровь.

— Хватит! — Меня захлёстывает жадный восторг, любопытство: как оно у них происходит? Как далеко они готовы пойти? Но разумом боюсь, что Ариан вырастет и просто раздавит Ламонта.

Бой продолжается в равных размерах. Ариан ухватывает Ламонта за щёку. Рычит. Ламонт пытается добраться до его шеи, бока. Препираясь, они поднимаются на задние лапы, обхватывают друг друга лапами. Глухо рычат. Их ярость непреклонна. Возбуждающа. И страшна.

Но я совсем не хочу, чтобы Ламонта загрызли.

— Хватит! — Оглядываюсь. — Эй, кто-нибудь! На помощь!

На том берегу реки вспыхивают глаза. Даже в кустах, кажется, кто-то есть.

Бешеный рык. За те мгновения, что я осматривалась, на белой шкуре расцвело больше кровавых пятен. Даже не увеличив рост, Ариан давит, прёт на Ламонта так, что тот отступает. Его клыки наконец впиваются в серую шерсть у плеча Ариана. Тот, резко дёрнувшись, стискивает клыки на носу. Ламонт мотает головой, пихается. Ариан рычит.

Да они всерьёз сцепились! Не до первой крови, не до согласия подчиниться, как бывает у не слишком агрессивных собак, как следовало бы ожидать от существ разумных и цивилизованных, а всерьёз!

Как их разнять? Швыряю в них песок. Без толку. Ведро бы воды на них вылить. Палкой треснуть. Оглядываюсь, но между берегом и деревьями широкая полоса травы, а ветки кустов слишком мелкие.

Что делать?

Взгляд зацепляет в траве что-то длинное и тёмное. Ствол молодого дерева. Тяжеленный, наверное. Ариан и Ламонт качаются на задних лапах. По белой шерсти расползается кровь.

Подскакиваю к стволу. Рывком поднимаю. Ужас помогает одолеть тяжесть. Крича, я с разбега ударяю обоих стволом. Их отшвыривает на песок. И снова они кидаются друг на друга. Снова бью. Они катятся по земле, рычат, цапают друг друга, а я дубинищей луплю их, оттесняю к воде.

Рухнув в серебристые воды, они подскакивают и уставляются друг на друга, замирают.

— Обоих убью! — рычу я. Ствол вырывается из рук и падает в песок. Пальцы дрожат. Меня всю колотит. Обхватив себя за плечи, стуча зубами, выдавливаю: — Идиоты. Какие же вы идиоты!

Злость вынуждает снова схватить ствол. Швыряю его. Брызги обливают помятые мокрые шкуры. Хочется столько всего сказать. Настучать по мохнатым башкам: я же хотела, чтобы они за мной ухаживали, а не друг друга трепали.

На белой шкуре шире расползаются подтёки крови. Всё могло кончится убийством… Схватив горсть песка, швыряю в Ариана. Он отворачивает морду, глухо рычит. Пятится, настороженно следя за Ламонтом.

— Никаких драк! — снова швыряю песок.

Фыркнув, Ариан демонстративно отходит в сторону и садится на берегу.

* * *

Педагогичней обидеться на обоих, но я решаю утешить проигравшего. В конце концов, у Ламонта хоть намерения серьёзные. Поэтому помощь ему оказывается в выделенном мне доме. Поэтому белокурая голова лежит на моих коленях, и я накладываю заживляющую мазь на прокушенный нос. Двадцать минут назад почти всё лицо было сплошной отёчной припухлостью. Краснота и раздражение спадают быстрее, чем у людей, но лицо утратило львиную долю привлекательности.

— И у вас такое поведение считается нормой? — Осторожно колдую мазью и ватной палочкой над разодранной кожей. — Вот так взять и подраться?

— Конечно, женщина должна видеть, что мужчина может её защи… — Ламонт поджимает губы, и глаза темнеют.

Похоже, неспособность меня защитить его смущает. Снова хочется укоризненно посмотреть на сидящего у стены Ариана, но я сдерживаю порыв, наказывая его подчёркнутым безразличием: нечего моих женихов грызть.

— Шрамов ведь не останется? — Осторожно касаюсь его напряжённой губы с запёкшейся кровью в уголке.

— Только от сквозных прокусов на щеке. — Ламонт улыбается и тут же болезненно кривится.

Бросаю на Ариана гневный взгляд и снова обращаю всё внимание на Ламонта. Глажу его мягкие встрёпанные волосы.

— Шрамы красят мужчину. — Накручиваю светлый локон на палец. — Это было безрассудно, но очень смело.

Ариан едва слышно фыркает. Попробовал бы ввернуть ехидное замечание — швырнула бы в него флаконом с перекисью водорода. Вместо этого ласково касаюсь предплечья Ламонта, на котором алеет соединённая тонкими полосками лейкопластыря рваная рана.

— Это точно не надо обработать лучше? Перевязать?

— Пройдёт. — Ламонт сжимает мою ладонь.

Ободряюще улыбаюсь ему, хотя внутри всё до сих пор подрагивает. И не уверена, что от ужаса, а не от удовольствия. Всё же приятно, когда мужчины настолько хотят тебя получить, что готовы подраться. Ещё бы это не угрожало их жизни и здоровью… Но, наверное, тогда бы этот жест не впечатлял.

Сильнее меня удивляют последствия боя: раз лунный воин выступал в драке как частное лицо, то всё в порядке. Когда мы добрели до города, на нас пристально смотрели, но Ариана задержать не пытались, не мстили. И ни словом не возразили, когда он вместе со мной и Ламонтом вошёл сюда и уселся на свою шкуру.

Даже у Ламонта, кажется, претензий к этому нет, хотя он напряжён и временами скашивает взгляд на царственного соперника.

Получается, если у меня будет сын, и он вдруг подерётся с другим оборотнем, и тот оборотень его подерёт, я, как и мать Ламонта, — а она просто оглядела его, выдала мне аптечку и ушла, — должна буду всё это стерпеть без малейших претензий? Ни глаза обидчику выцарапать, ни шкуру спустить?

Раздаются шаги, и в комнату заскакивает растрёпанная Катя:

— Поздравляю!

— Э, — окидываю взглядом её помятый, грязный балахон, листочки и веточки в волосах. — С чем?

— Ну как же, — она всплескивает руками, и лунный луч вспыхивает на кулоне на её груди. — За тебя же подрались! Далеко не за каждую невесту дерутся. Честно говоря, во многих стаях эта традиция поддерживается удручающе редко.

Пожалуй, здесь спокойнее иметь дочерей.

— Это правда здорово. — Усевшись рядом с Ламонтом, Катя восторженно смотрит на него. — Ты крут! Я почти жалею, что меня не за тебя сосватали.

— Гирдх тоже сразился бы за тебя, — вступается за её жениха Ламонт.

— Пф. — Катя приглаживает волосы. — Он слабый.

«Да и этот проиграл», — сказал бы Ариан, если бы не дулся. Ну, мне так кажется, даже будто голос его услышала.

— Ты просто не даёшь ему шанса. — Ламонт слабо улыбается. — Простилась бы ты с ним, тебе скоро уходить.

— Куда это? — удивляюсь я.

Впечатление от обратившегося ко мне томного взора Ламонта изрядно портят припухлости и ссадины в белёсой мази.

— Скоро кончится срок, подаренный нашей стае на общение с тобой. — Ламонт переплетает наши пальцы. — Кати пора отправляться, если она хочет сразу встретить тебя в следующей стае.

Как-то совсем вылетело из головы, что скоро мне возвращаться в Сумеречный мир. С Арианом. Наедине. В джип, где мы устроили такое… пропахший нами джип. И всё это один на один с ревнующим зверем…

— Я поеду с Катей. — Мои щёки вспыхивают от страстных воспоминаний.

— Это неудобно, — глухой голос Ариана подтверждает опасение, что он захочет воспользоваться нашим уединением.

И, честно говоря, немного страшно остаться с ним наедине: он сильный и наверняка сердится. И кто знает, не наговорим ли мы такого, после чего даже нейтральные отношения станут невозможными. Или того хуже: снова соблазнюсь его привлекательностью, уступлю, и он ни за что больше не воспримет меня серьёзно. Или… не знаю, просто страшно остаться наедине. Страшно, что он опять предложит близость без обязательств, скажет, что подрался из-за глупого собственнического инстинкта, и в этом нет ничего личного.

— Мне предстоит жить в этом мире, — упрямо напоминаю я. — Хочу узнать его ближе. Путешествие — отличный способ познакомиться.

— Придётся идти пешком. — Ариан чуть повышает голос. — Не надо упрямиться.

Конечно, он может перекинуть меня в Сумеречный мир, забросить в машину и отвезти. Но он хочет сохранить конспирацию, а значит, ему придётся действовать, как обычному оборотню.

— Значит, пойдём пешком. — Разворачиваюсь к нему. — Лунный князь обещал знакомство со стаями, а оно будет неполным без знания их окружения. Или ты хочешь нарушить княжеское слово?

Оскал Ариана появляется и исчезает так быстро, что не уверена, действительно ли его видела.

— Хорошо, — выплёвывает он и, трепеща ноздрями, опускается на шкуру.

— Вместе идти веселее. — Катя радостно потирает руки. — Скорее бы отправиться в путь.

— У меня есть ещё несколько часов. — Ламонт осторожно касается моей щеки. — Сейчас время летит так быстро. А когда ты уедешь, до положенного нам свидания будет ползти, точно черепаха, я просто уверен в этом.

В груди разливается тепло, мои губы растягиваются в улыбке.

Ариан едва слышно фыркает. И я хмурюсь: он неисправим.

* * *

Только неспешно шагая бок о бок с Ламонтом, понимаю, что он мне нравится. Не так взрывоопасно страстно, как Ариан, но нравится, как может нравиться красивый, ухаживающий за тобой мужчина. Нравятся розы по утрам, хотя это немного глупо.

Пусть Ламонт не мастер ухаживаний в стиле любовных романов, но его мягкая манера, предупредительность, его терпение в отношении нарывающегося Ариана и то, что он провожает меня, лишь дольше побыть вместе, производят слишком приятное впечатление, чтобы не предположить, будто у него есть надежда завоевать моё сердце.

Если Ариан его из состязаний не вышвырнет.

— Раньше я думала, что браки по политическим соображениям — это ужас, — признаюсь я. — Но теперь…

— Ужас-ужас, — ворчит шагающая впереди Катя. Она в волчьем обличии, и пакет с её вещами пока несёт Ламонт. — Пережиток прошлого, от которого надо скорее избавиться.

Ламонт улыбается, и эта улыбка красит его почти зажившее лицо.

— Кто-то печалился, что драки за невест отменили, — весело напоминает он, — а ведь это такой же пережиток прошлого.

— Нет. — Обернувшись, Катя хмуро смотрит на него. — Драки — это романтика, без которой любые отношения становятся пресными.

— Драка может кончиться слезами на кладбище, — странно слышать это от зачинщика драки Ариана.

— Чья бы корова мычала, — бубню я под нос.

После таких разговоров признаваться Ламонту, что он понравился, как-то глупо. Ну в самом деле, как сейчас сказать: «Но теперь, познакомившись с тобой, я изменила мнение, и брак по расчёту кажется не таким уж наказанием…»

Мы всё дальше уходим от города стаи Свэла, а я никак не придумаю начало разговора. И может, Ламонт мучается тем же… А я снова затылком, спиной и даже попой чувствую тяжёлый взгляд Ариана. В голове полный бардак. Всё запуталось. Если бы тогда в машине не поддалась соблазну, сейчас было бы проще. Но я поддалась.

* * *

Когда наступает время прощаться, я слишком вымотана физически и морально, чтобы давать какие-то авансы. Даже, пожалуй, я хочу быстрее продолжить путь, добраться до места и завалиться на гору шкур.

Но я, ни словом не выдавая своего желания, жду, что скажет Ламонт. Он уже минуту сжимает мои пальцы в своих горячих ладонях. Глядя на землю между нами, молчит. Вздыхает. Закусывает губу и снова вздыхает.

— Тамара, можно я тебя поцелую? — робко шепчет Ламонт.

Прежде, чем успеваю сообразить, Ариан рыкает:

— Тогда тебе голову сам князь откусит! Жрица со стаями знакомиться, а не женихов на вкус пробует!

Приподнявшись на цыпочки, коротко чмокаю Ламонта в губы. Поспешно отступаю, чтобы ему не досталось за мою дерзость.

— Буду ждать свидания, — машу рукой и пячусь дальше.

— Я тоже. — Ламонт растерянно машет мне вслед.

Шесть на загривке Ариана стоит дыбом, но он, не глядя на соперника, шагает дальше. Катя почему-то усмехается.

Ещё немного пройдя спиной вперёд, разворачиваюсь. Между полей и лесов стелется дорога к следующей стае и новому жениху… Что же меня там ждёт?


Глава 24

Говорили мне, что упрямство до добра не доведёт.

Предупреждал Ариан, что пешком идти неудобно.

Но не предупреждал, что идти так далеко!

А мы идём. И идём. Дорога всё не кончается. Я бы подумала, что он нарочно издевается, провоцирует перейти в Сумеречный мир и дождаться машины, но Катя, весело повиливающая хвостом, не возмущается странным выбором маршрута, а значит, до следующей стаи действительно просто далеко.

Ещё и дорога всё больше в гору.

И через тёмный сосновый лес. Я прямо красной шапочкой себя ощущаю. Тем более серый волк не сводит с меня взгляд. Тяжёлый такой.

Густые кроны пропускают лунный свет только над узкой дорогой. Жутко. Холодно.

— Хватит! — рявкает Ариан. Вздрогнув, оглядываюсь. Он бредёт, хмуро глядя перед собой. Рычит: — Я тебя чувствую, выходи!

Останавливаюсь, и мои сопровождающие тоже встают. Глядя в глубину леса, Катя машет хвостом. Там, в сумраке, вспыхивают зелёным глаза, и к нам что-то скачет.

Рыжеватый волк вылетает к моим ногам, прыгает, тыкается мордой в колени. Виляет хвостом так, что кажется, тот отвалится. И по этому-то вилянию я его и опознаю:

— Вася!

— Я-я-я. — Он продолжает скакать, припадать к земле и подпрыгивать. Утыкается в колени, лижет. Смотрит преданно. — Тамарочка!

Прихватив платье зубами, судорожно покусывает его, будто блох выкусывает.

— Эй. — Дёргаю обслюнявленный подол. — Блох у меня нет.

— Точно? — виляет хвостом Вася и снова утыкается мне в колени, смотрит преданно-преданно. — Тамарочка…

Ариан наблюдает за нами со странным выражением морды: то ли разочарованно, то ли устало, то ли презрительно. Васиного поведения стыдится? Разочарован моей снисходительностью?

— До границы можешь с нами идти, — бросает Ариан и продолжает путь размеренно и важно.

— Спасибо, лунный воин. — Скачет Вася. — Спасибо-спасибо-спасибо! Ты хороший, не то что предыдущий. Спасибо!

Что-то Ариан слишком добрый… Или опасается, что, если он подерёт Васю, я за тем ухаживать начну?

Или получил своё, и теперь всё равно, с кем я?

И почему мне вдруг сейчас мучительно стыдно за то, что поцеловала Ламонта?

Мы продолжаем путь. Вася носится вокруг меня, притаскивает палки, грибы, выдранные зубами кусты ягод, смотрит преданно. А у меня в душе полный и беспросветный разлад. Тяжко так, что впору сесть и разрыдаться.

Что делать? Как вести себя с Арианом? Кто я для него? Просто приманка?

* * *

Свет, очерчивающий валы холмов на горизонте, даёт надежду на скорый отдых.

В спину доносится вой оставшегося на границе Васи. Границу обозначала горка зацементированных звериных и человеческих черепов, так что покладистость Васи, не решившегося зайти на территорию стаи без приглашения, можно понять.

И, конечно, не последнее влияние оказал Ариан: от его мрачного настроя, хоть и не выраженного ни единым словом, погрустнели оба моих дружелюбных спутника. И Катя всё тревожнее взглядывала на него. Возможно, её пугал его запах.

Вой впереди отвлекает от мрачных размышлений. Он множится, уносится к желтоватому горизонту. Возвращается новой волной воя.

— Подвезут нас. — Катя, потянувшись, усаживается на землю. Зевает. — Давайте подождём, что лапы топтать.

Бросив сумку с её немногочисленными пожитками на обочину, сажусь сверху. Оставшийся стоять Ариан задумчиво смотрит на луну. Она ласкает его светом… Серебряное сияние скользит по узкой морде, окутывает мощное тело, мерцает на шерсти. А ведь Велислава не права: Ариан и простым серым волком хорош!

Отворачиваюсь. Так и сижу, пока не раздаётся топот.

Поднимаюсь, прихватывая Катину сумку, вглядываюсь в источник шума.

По дороге к нам, понукаемая десятком разноцветных волков, несётся двуколка.

Запряжённая белым козлом. Козлом!

Стая удивляет с самого начала.

Оборотни подлетают, встают полукругом. Только один, чёрный, подбегает ближе, мордой тормозит козла и бодро предлагает:

— Садись, жрица.

Вроде бы надо чёрного волка разглядеть, вдруг жених потенциальный, но смотрю на козла: мощный, с громадными рогами. Наверное, какой-нибудь горный. На домашних совсем не похож.

— Вдвоём влезем. — Катя запрыгивает в изножье двуколки. — Давай, поехали.

— Не бойся, — посверкивает глазами чёрный погонщик. — Такое сокровище не провороним.

Ну чего я боюсь? Наверняка козёл вышколенный, не посадят же меня на дурного.

Решительно шагаю к двуколке. Меня рывком разворачивает — сумка зацепилась за оглоблю.

Бахает гром. С щелчком взвиваются над двуколкой щепки. Падают Кате на нос.

Меня мохнатым телом придавливает к земле.

Шум. Гам. Топот.

— Охранять! — рявкает Ариан. — Найти стрелка!

Козёл тревожно блеет. Волки взвывают оглушительно и грозно. Зажимаю уши ладонями. Лопаткой чувствую бешеный стук сердца Ариана.

Стреляли… Это в меня сейчас стреляли? Опять проклятый убийца?

* * *

Меня накрывает туманом, он истаивает в свете восходящего солнца. Тихо. Холод влажной земли пронзает меня, вытесняя страх. И вместо волка на мне уже человек. Оглядывается, продолжая рычать по-звериному.

— Ты обещал, — стискиваю траву в брызгах росы, — ты говорил, что пулю остановишь.

Ариан застывает. Тяжело дышит.

— Я… я потерял бдительность. — Он упирается ладонью возле моего плеча. — Прости. Я не должен был… отвлекаться.

Дрожь передёргивает меня. Платье всё больше пропитывается росой. Ариан опять оглядывается.

— Этого не повторится. — Он впивается пальцами в землю. — Мы сейчас вернёмся, надо проследить за охотой. Только не бойся.

— Может, лучше оставить меня здесь?

— Одну я тебя не оставлю. Всё.

Рука, терзающая землю, обращается лапой серого волка. Он несколько раз шумно вдыхает и выдыхает, точно готовится к чему-то страшному.

Нас окутывает туман.

Вой режет уши, бьёт по нервам. Страшно блеет козёл.

Вой-вой-вой.

Взвывает и Ариан. Вибрация этого громоподобного воя пробивает меня.

Воцаряется тишина. Пронзительная настолько, что слышен комариный писк. Даже козёл молчит.

Со всех сторон поочерёдно по-военному чётко завывают волки. Семнадцать раз — семнадцать отчётов, смысл которых мне не понять. Но ощущаю, как напряжение чуть отпускает Ариана.

Поймали стрелка? Или тот убежал настолько далеко, что пока можно не опасаться?

Ариан взвывает снова — не так мощно и грозно, но тоже внушительно.

И отступает от меня, командует человеческим голосом:

— От лица Лунного князя я принимаю пояснение стаи: снайпер стрелял с нейтральной земли, вы не виновны. Лунным правом даю разрешение на широкий поиск вне территории стаи. Пошлите лучших охотников. Переберите винтовку, может, хоть одна деталь сохранила запах владельца.

Несколько раз взвывают оборотни.

— Есть хочу, — хныкает Катя. — У меня стресс. Меня чуть не застрелили! Хочу кабанятины молодой и нежной.

— Будет, — ворчит кто-то из встречающих.

Взъерошенный чёрный волк приближается и склоняет голову:

— Жрица, окажите честь своим визитом.

Двое его бурых помощников, пока я встаю и отряхиваю влажное, липнущее к коже платье, подталкивают козла с двуколкой ко мне.

— Я пешком, — категорично заявляет Катя.

Ей легко, она домой может вернуться. А мне все смотрины проходить в любом случае, князь же обещал!

Устроившись в двуколке, обхватываю себя руками. Ариан пристраивается возле правого колеса, чёрный — у левого. Козёл заходит на поворот и припускает к озарённым светом холмам.

Со всех сторон то и дело доносятся вои-отчёты, порой чёрный волк отзывается звенящим воем.

Двуколка нынешняя поудобнее Васиной, но на перекладине под ногами белеет выбоина от пули, притягивает взгляд, мешая любоваться открывающимся видом на город.

А посмотреть есть на что: дома вырыты прямо в холмах, выступают из толщи земли волнистыми белыми слоями, точно гигантские древесные грибы. Ни одного острого угла, ни одной грани — царство плавных линий и асимметрии. И если в озёрном городе неровность вызывает тревогу и ощущение ненадёжности, то тут глухие белые стены создают впечатление нерушимой мощи. Фонарики и горящие окна озаряют их жёлтым светом.

На вьющихся серпантином перекатывающихся с холма на холм улицах, на соединяющих верхние ярусы мостах ходят волки и оборотни в человечьем обличье. Разглядывают нас. Дети и женщины машут мне рукой, точно я путешествующая в карете принцесса. Впрочем, если учесть, что жриц выдают за представителей правящего рода, мой статус что-то около того.

Ариан сосредоточенно бежит рядом. Наверное, ждёт выстрела. Холодок побегает по спине. Нет, не надо думать об этом и призывать неприятности. Пытаюсь сосредоточиться на городе холмов: кто знает, не придётся ли мне здесь жить?

Множество поворотов, подъёмов и съездов спустя мы выкатываемся к более высокому холму, опоясанному грибами балконов и окон не белого, как везде, а голубоватого цвета. Улица перед ним замощена голубыми мерцающими плитками абстрактной формы.

Но самое необычное — белая арка над дорожкой к двойным дверям. Эта арка, эта идеально ровная дуга — единственная чётко геометричная фигура во всём городе. Отполированная до блеска поверхность отражает голубоватый лунный свет и желтизну электрических огней. Она надвигается на нас, и чем дольше смотрю, тем отчётливее вижу: в глубине её белизны что-то перетекает и мерцает, и это не блики, как можно подумать изначально, это… звёзды и галактики. Словно в разрыв рассматриваю Вселенную, но вместо черноты у неё изумительно белый фон.

Вид арки так зачаровывает, что факт остановки я замечаю, когда чёрный волк произносит:

— Добро пожаловать, жрица.

А я понимаю, что сижу, запрокинув голову, и ничего вокруг не замечаю.

Моргнув, опускаю взгляд на голубоватые плиты. Выбираюсь с уютного сидения. Арка манит, будто просит ещё взглянуть на неё. Каждый шаг к ней заставляет сердце трепетать, колотиться меж рёбрами пойманной птицей.

Чёрный оборотень первым проходит сквозь арку. Я всё медленнее ступаю следом, высматривая узоры галактик в волшебной белизне.

Под аркой оказываюсь в невидимой пелене и, миновав её уютное тепло, будто просыпаюсь. Вздрогнув, смотрю на арку и вздрагиваю вновь: она сплетена из костей.

Следом за мной под аркой, блаженно жмурясь, проходят оборотни сопровождения. Проходит Катя и стряхивает шкуру, как после купания.

— Ну вот, я думала, это интересней, — жалуется она.

И только Ариан стоит по ту сторону воплощением мрачности. Свернув с мерцающей дорожки на траву, он идёт в обход арки.

— Эй, стой. — Чёрный волк одним прыжком оказывается перед ним. — Через арку.

— Я лунный воин, — высокомерно напоминает Ариан. — Мой нейтралитет неоспорим. Предложение пройти через арку — оскорбление.

Чёрный скалится, щёлкает белоснежными зубами:

— На жрицу напали. Никто из наших не знал, что она должна появиться в это время и в этом месте. А ты знал.

— Даже если арка почернеет, это не будет доказательством моей вины, — чеканит Ариан. Шерсть на его загривке поднимается дыбом.

— Только доказательством недобрых мыслей о стае, — рычит чёрный, пригибаясь, точно готовясь к прыжку.

— Какие ещё у меня могут быть мысли, если на вашей земле жрицу едва не убили? — Ариан шире расставляет лапы, всё тело напрягается, выражая готовность к обороне. — Я не позволю оскорблять воинов Лунного князя и не пойду сквозь арку.

— Для входа в главный дом все обязаны проходить сквозь арку правды.

— Члены стаи и гости, — рычит Ариан. — А я не гость. Не член вашей стаи. Я — лунный воин, представитель князя, считай, всё равно что сам князь. И я не пойду через арку.

Чего он боится-то?

Чёрный скалится сильнее, он похож на сжатую пружину, готовую к немедленному броску.

Воздух наполнен глухим рыком.

Этот напряжённый рокот гаснет в далёком вое.

— Стрелка поймали. — Катя поднимается на задние лапы и всматривается в извилистый узор улиц и холмов.

Вой повторяется ближе. На дороге между холмами появляются волки. Они скачут, перекатывая между собой сферу-клетку, в которой что-то болтается. К этим волкам присоединяются другие. Те, что в человеческом облике, падают на четвереньки и, сбросив шкуры и набедренные повязки, вливаются в толпу. Чем они ближе, те отчётливее звучат рык и вскрики.

Толпа выкатывает шар к основанию холма. Козёл уносится вместе с двуколкой, но его не останавливают.

Вблизи видно, что от шара к нескольким волкам тянутся цепи. Самый крупный встаёт, обращаясь в человека, только глаза его сохраняют звериный блеск.

— Мы поймали стрелка! — его голос похож на тявканье.

Рывок за цепь — и шар-клетка подкатывается ближе. Ещё двое обратившихся в людей размыкают замок. Вытаскивают со дна сферы волка с рыжими подпалинами, швыряют на голубые плиты.

— Это он! — рявкает вожак прибежавших.

А я, не дыша, смотрю на медленно поднимающегося подранного волка. Он дёргано виляет хвостом. И хотя я не слишком привыкла различать оборотней, уверена — это Вася.


Глава 25

— Это не он! — восклицаем мы с Катей одновременно и снова пробегаем под аркой, приближаемся к арестанту.

Четверо охотников выступают вперёд, всем видом предупреждая, что не подпустят.

— В лесу пахнет им, — рычит предводитель их отряда.

Взволнованно переступая с лапы на лапу, оборотни рычат:

— Покушение на жрицу!

— Озёрный!

— Они завидуют.

— Хотят лишить нас жрицы!

— Убить!

Вася съёживается, вздыбливает шерсть. Так жалко его. Шагаю навстречу, и охотники тоже подступают.

— Он провожал нас до границ стаи, — рычит Ариан. — Его запах в лесу — не доказательство вины.

К накрывающему меня страху добавляется благодарность: Ариан Васю не жаловал и даже ревновал меня к нему, но на расправу не отдаёт.

— Провести сквозь арку! — взывает толпа.

Поднявшись на задние лапы, Ариан рявкает:

— Они почернеют! — Пользуясь замешательством толпы, продолжает. — Если ему и в самом деле мила жрица, то вашей стае он не друг!

— Мила! — Вася жалобно на меня смотрит. — Это не я стрелял. Я просто…

Оборотни взывают. Подступают к нему — ощерившиеся громадные. И он приседает, но всё равно кричит:

— Я побежал на выстрел!

— Ты что, идиот?! — отзывается кто-то из толпы.

Вася опускает голову. Жалобно смотрю на Ариана. Он снова стоит на всех четырёх лапах и кажется больше размером — то ли не удержался и вырос, то ли это эффект вставшей дыбом шерсти.

— Доказательства! — рычит он. — Дайте доказательства!

— Не виноват я! — скулит Вася, умоляюще смотрит на меня.

А вокруг скачут, рычат, тявкают волки. И слишком часто звучат возгласы: «Убить!»

— Принесите винтовку! — Ариан перекрикивает всех. — Именем Лунного князя требую доказательств и тишины! Тихо!

Вырвавшийся из его пасти рык больше похож на львиный.

— Видать, родственник князя, — доносится из толпы тихий шёпот.

Смотрю на чёрного волка, потому что он, похоже, тут главный, а он смотрит на своих, но то и дело косится на Ариана.

— Винтовку, — глухо приказывает чёрный.

Охотники отряда взывают. Из толпы выходят двое, тянут громадную винтовку на её ремне. Я такие, с оптическим прицелом, только в фильмах о крутых шпионах и киллерах видела. Кажется, они стреляют на несколько километров.

— Она уксусом протёрта была, — поясняет чёрный волк, — а внутри запах смазочных материалов и пороха слишком силён, так что никакой беды в том, что мои охотники её трогали, нет.

Волки укладывают винтовку перед Арианом и, пригибаясь к земле, пятятся, скалят зубы.

— От Василия пахнет уксусом? — Ариан поворачивается к чёрному волку.

Тот медленно подходит к Васе. Склоняется, нюхает его лапы. Морщится и нехотя признаёт:

— Не пахнет. — Нависает над Васей. — Видел кого-нибудь?

— Нет. Я сначала за Томарочкой хотел бежать, а потом, когда сообщение услышал, рванул к месту выстрела, да было поздно.

Металлический бок винтовки ярко отражает лунный свет. Большая и наверняка дорогая. Почему преступник не взял её с собой? Боялся, что продвинутый князь экспертизу гильзы и пули устроит? Так пуля смята, а гильзу можно было с собой утащить.

Или убийца бросил винтовку из-за её веса? Не сбежал в Сумеречный мир, не спрятал там, а бросил здесь. Что, на этот раз жрица не участвовала? А ведь если бы я спряталась в Сумеречном мире, меня там при свете дня было бы проще застрелить.

А если жрицы не было, то почему? Занята? Испугалась? Её убрали, как свидетельницу?

— Проваливай, — рявкает чёрный волк. — И чтобы я тебя здесь не видел!

Поджав хвост, Вася снова жалобно на меня смотрит. Оставить бы его, подлечить, напоить, накормить. Стая сверлит его злобными взглядами. Чёрный волк рычит.

— Береги себя. — Надеюсь, по моему взгляду Вася поймёт, что о случившемся я сожалею.

На его морде отражается облегчение, он разворачивается и осторожно подступает к толпе. Оборотни рычат, щёлкают зубами, но пропускают его. И он, всё быстрее и быстрее, уходит от нас. А, оказавшись вне толпы, припускает так, что только пятки мелькают.

На последнем видимом изломе дороги Вася перекидывается в человека, поворачивается и с улыбкой машет мне рукой.

Кажется, не всё так плохо.

Вслед ему воют, и он уносится прочь.

— Продолжим, — рычит чёрный волк и косит взгляд на разглядывающего винтовку Ариана.

Толпа рассеивается вмиг. Мои сопровождающие, кроме двух подхвативших винтовку, выстраиваются в прежнем порядке. Мы снова проходим под аркой. Ариан демонстративно топчет газон.

Скользя взглядом по мерцающим голубым плитам дорожки, думаю о Васе: как он? Не поймают ли его ещё раз, подальше от моих глаз и присмотра Ариана? На сердце тревожно из-за милого волчишки.

Оглядываюсь на Ариана: он мрачнее тучи, в глазах слишком ярко вспыхивают отблески света. И шерсть на загривке дыбом. И, кажется, шкура посветлела.

Меня отвлекает движение впереди: округлые створки распахиваются в стороны, хотя никто их не трогает. Впечатление магии быстро рассеивают едва заметные в верхней части дверей обыкновенные земные механизмы.

В белых внутренностях дома всё столь же покато и округло, как в наружных частях домов. Стены идут лёгкой волной, потолок скруглён. Точечки светодиодов напоминают светлячков. Не сказать, что освещение очень яркое, но ярче лунного, теплее и привычней для моих глаз.

Ни ковровых дорожек, ни фанфар, только всё громче, насыщеннее рокот: то ли мотор, то ли отзвук множества голосов. И с каждым шагом всё таинственнее кажется лабиринт коридоров, изгибающиеся колонны небольших холлов.

Процессия постепенно замедляет шаг, а рокот всё громче, ближе. И внутри всё вибрирует от него. Катя приникает ко мне боком, поджимает уши. Но Ариан смело шагает рядом, и это вселяет уверенность, что стая, несмотря на нежелание слушать лунного воина, князю всё же лояльна.

Впереди показываются голубые двустворчатые двери неровной органической формы. Мы минуем предваряющий их холл с колоннами-грибами.

— Добро пожаловать, жрица. — Чёрный волк, а следом за ним и остальные, отступают в сторону, и створки приходят в движение.

* * *

Пахнет жареным мясом. Пиршественный зал огромен, два десятка похожих на сросшиеся сталактиты и сталагмиты колонн поддерживают вогнутый тёмный потолок со светодиодами в форме созвездий. Всепроникающий рокот, почти мучительный гул — это возгласы барабанов, на которых пляшут размалёванные белой краской женщины и мужчины в шкурах.

Длинный с ответвлениями стол петляет по полу, складываясь в растительный узор, и гости сидят за ним на скамьях и стульях: хмельные, но чинные, в шкурах и цветных тканных сорочках — что мужчины, что женщины. На всех блестят, вспыхивают в сиянии электрических свечей украшения: серьги, бусы, ожерелья, браслеты. И зубы, зубы у всех сверкают рекламной белизной.

Меж узоров стола тянется красная дорожка к изгибу стола на возвышении, где на золочёном кресле с медвежьими мордами по бокам сидит мужчина в шапке с перьями и золотым орлиным клювом, свисающим над его острым ноздристым носищем. Кожа мужчины отливает бронзой, тёмные волосы спутаны с пёстрыми кожаными косичками и бусинами. На широких плечах скреплена бурая медвежья шкура, и лапы свисают на мускулистую грудь.

«Шаман», — приходит первейшая мысль.

Глаза шамана вспыхивают голубоватым отсветом. Барабаны гудят, рокот усиливается, темп ускоряется. Сквозь него пробивается трепет свирели, струнный звон.

Взгляд шамана, весь его яркий вид притягивает взгляд, мешает рассмотреть сидящих справа от него кудрявых юношей в шкурах и сидящих слева девушек в расшитых яркими узорами платьях. Но сидящий следом за тремя девушками мужчина резко и непреклонно заставляет обратить на себя внимание, потому что он сияет. Не слишком ярко, но его кожа источает жёлтый, сочащийся сквозь белую рубашку свет. И волосы точно из расплавленного золота, по скулам вьётся узор из золотых чешуек, а глаза… тут достаточно светло, чтобы понять: у него вертикальные зрачки. Чешуйки и на пальцах, настолько длинных и тонких, что это кажется неестественным.

Рядом с ним сидит такая же золотистая строгая женщина в венке из жёлтых и белых ажурных цветов. Белое платье плотно облегает её тело, и сияющая кожа, высвечивая каждый изгиб тела, создаёт усиленный эффект наготы.

Эти существа настолько неместные, что почти тяжело на них смотреть.

— Лунная жрица Тамара, — громовой бас шамана заставляет музыку умолкнуть, а танцорам на барабанах перейти на лёгкий рокочущий ритм. — Приветствую тебя в стае высоких холмов.

И вот стою я на дорожке красной и не знаю, что ответить.

— Приветствую стаю высоких холмов.

— Лунный воин. — Шаман кивает Ариану, затем Кате. — Кати из стаи за стеной.

Аутентичные у них названия, ничего не скажешь. С другой стороны, сразу всё понятно.

— Представляю вам моих сыновей. — Царственный жест вправо. — Орой. И Улай. Дети первой крови. С сыном второй крови, Дьаару, вы уже знакомы.

Кивок за наши спины. Неосторожно поворачиваюсь: там стоит хмурый голый мужик. Среди оставшихся у дверей волков сопровождения нет чёрного. Ну и так, судя по наглости поведения, этот длинноносый голыш — наш чёрный волк, настаивавший на проходе Ариана под аркой.

— Представляю вам моих дочерей. — Шаман указывает влево. — Милике, Саану, Эскинчи.

Надеюсь, мне не потребуется называть их по именам. Шаман между тем руку не опускает. Выдерживает многозначительную паузу и с некоторой даже гордостью продолжает:

— А это мои гости из Солнечного мира.

Судя по торжественному выражению лиц окружающих, это — знак высокого статуса или особого положения.

— …быстрокрылый Ярейн и легкокрылая Лимери.

— Ящерицы, — шепчет Катя.

Ариан выступает вперёд и совсем чуть-чуть склоняет голову, тут же вскидывает нос:

— От лица лунного князя приветствую солнечных гостей. Урожая вашему миру, безоблачного полёта на долгие года вам.

— Благодарю, лунный воин, — тоже едва-едва склоняет голову Ярейн. — От лица солнечного князя приветствую тебя. Урожая вашему миру, неиссякаемой силы твоим лапам на долгие года.

Шаман хлопает в ладоши и расплывается в широченной улыбке:

— А меня зовут Амат. Вот и познакомились, присоединяйтесь к столу, угощайтесь. Сразу столько добрых гостей в доме всегда в радость. Садитесь-садитесь.

Танцоры на барабанах вновь ускоряют ритм, верткие слуги приставляют к узору стола новый завиток напротив места семьи вожака, и, сев, я оказываюсь напротив Ороя и Улая. Катю тоже устраивают напротив них, а Дьаару и Ариана — напротив девушек. Причём Ариан только в последний момент успевает присесть между мной и голым оборотнем, и хоть он жаловался на невнимание женщин, эти три девицы взглядом его практически пожирают. А одна бросает в серебряное блюдо перед ним ломоть шоколадки.

Так, вроде у них сладости значат предложение коротких отношений без обязательств. Очень хочется взять блюдо и треснуть бесстыдницу по хитрому лицу. Ну в самом деле: при отце, при высоких гостях — и такое откровенное предложение!

И Ариан ещё нюхает шоколадку!

А если он её лизнёт, то всё, считай, предложение принял?

Хочется демонстративно отвернуться, но тревожное волнение пересиливает. Даже барабанные вибрации, пронзающие всё тело, отступают на задний план. Из пасти Ариана выскальзывает красный язык, пробегается по куску шоколадки. У меня сердце в пятки уходит, и тут Ариан ухватывает зубами край миски и переворачивает. Шоколадка слетает на пол. Бросившая её девица поджимает губы, ноздри её гневно дрожат, а глаза вспыхивают.

Ариан преспокойно берёт с поднесённой девчонкой-разносчицей миски рульку, прижимает её лапами к столу и вгрызается в мясо. На губах дракона Ярейна проскальзывает улыбка, но взгляд остаётся цепко-змеиным. Задерживается на мне, проходит по телу горячей волной и ощущением, что меня раздевают. И ведь не оспоришь, не скажешь ничего в ответ на его чуть более широкую, чем прежде, улыбку.

С демонстративной заинтересованности оглядываю стол, на который выкладывают всё больше и больше блюд с мясом: тут и рёбрышки, и ещё рульки, и гусь, и горка маленьких тушек — то ли перепела, то ли цыплята.

Яростно хватаю птичье тельце, вгрызаюсь в грудку. Вкус у мяса будто концентрат курицы. Отрываю нежное мясо, жую. Снова вгрызаюсь. Очень помогает не думать об Ариане и о горячем пошлом взгляде дракона. Тушка кончается очень быстро, отбросив костяной остов на блюдо для отходов, вгрызаюсь в следующую тушку.

— Здоровый аппетит — здоровый дух. — Вожак Амат вскидывает кубок. — Хорошую жрицу предлагает князь, выпьем за её здоровье.

И все многочисленные гости как один поднимают кубки и рявкают:

— За здоровье лунной жрицы!

И дракон тоже. Он пьёт маленькими глотками, наблюдая за мной над кромкой кубка. Расширившиеся зрачки создают впечатление, что глаза у него чёрные.

* * *

Пир быстро смазывается в полосу еды-тостов-выпивки-двусмысленных взоров. Но пока Ариан рядом, не страшен ни дракон, ни присматривающиеся ко мне оборотни. А присматривались они очень внимательно, облизывали свои красиво очерченные рты.

Заедая и запивая стресс, размышляю, какой Ариан, всё же молодец: не забывает об обязанности ради юбок и хвостов. Судя по урокам истории, князья и прочие правящие товарищи частенько грешили вниманием к женскому полу в ущерб подданным.

Пью и ем, и удивляюсь, как много места занимает Ариан в моих мыслях, хотя, кажется, пора присматривать женихов…

Ем и пью. Улыбаюсь тостам. И полоса восприятия начинает прерываться. То я снова сижу и что-то пробую, то перекрикиваюсь через стол с правящим семейством. Во время такой переклички и узнаю, что в честь послов пируют уже три дня.

— А перерыв на сон?! — спрашиваю я сквозь грохот барабанов.

Амат указывает кубком в сторону. Оглядываюсь: некоторые гости спят, уткнувшись лбами в столы.

Обалдеть! Я бы так не смогла.

Впрочем, скоро оказывается, что очень даже могу: со стола меня поднимает блондинка в белом платье. С другой стороны подхватывает рыженькая. Смутно осознаю, что барабаны больше не гудят, и гостей за столом почти нет. Слуги прибирают посуду.

— Пир окончен. — Блондинка очень вовремя меня поддерживает, спасая от падения.

— Что, три дня… достаточно? — бормочу я, цепляясь за неё.

— Длиннее будет только на заключение договоров и вашу свадьбу, — «радует» меня белокурая спутница.

Тут, конечно, ребята хлебосольные, но по нескольку дней не покидать пир — моя фигура такого не выдержит.

Плетусь по красной дорожке, по коридору. Вдруг соображаю, что Ариана не видно. Сердце пускается в бешеный галоп: неужели принял чьё-нибудь предложение? Оглядываюсь, сильнее опираясь на рыженькую: Ариан идёт следом. И вид такой грозный, что сразу понятно, почему меня сопровождают девушки, а не будущие женихи, что было бы в общем логичнее…

С трудом переставляя ноги, пытаюсь определить, есть ли логика в поступках Ариана: с одной стороны, таскать меня по стаям надо как приманку для убийцы. С другой… Наверное, его желание совместить полезное с приятным тоже логично. Только почему он не задумывается о том, что мне больно или о том, что я могу отомстить? Не сейчас, но со временем найти способ… сдаться спецслужбам, например.

Поворачиваюсь к мохнатой бесчувственной морде и заявляю:

— Обиженные женщины страшны в своём гневе.

— Знаю, — бросает он.

— Ты хладнокровный, бесчувственный… — даже удивительно, сколько длинных слов получается выговорить заплетающимся языком. — Терпеть тебя не могу.

— Но придётся.

— Я тебя ненавижу, ты…

Мою обличительную тираду прерывает заход в светлую гостиную, но толком оглядеться успеваю лишь в спальне, когда меня кладут на кровать и начинают споро освобождать от туфель и платья.

Так вот, спальню мне выделили серебряную без колонн, с ассиметрично вогнутым потолком. Если бы всё покрасили коричневым или серым, можно было бы решить, что я лежу в пещере. Понизу волнистой стены тянется рельефное изображение охоты волков на оленей.

Меня заставляют сесть, чтобы окончательно стянуть платье, снова укладывают, закутывают одеялом. Я скольжу мутным взглядом по мощным телам рельефных волков.

— Одолжи телефон ненадолго, — просит Ариан.

Скашиваю взгляд: он заглядывает в лицо блондинки. Рыженькая стоит в дверях.

— Да, конечно, воин, — улыбается блондинка. — Сейчас принесу. И, кстати, на этом сладкие предложения не закончатся.

— Спасибо за предупреждение, на всякий случай я вовсе откажусь от сладкого.

Блондинка опускается на колени и порывисто его обнимает. Да что она себе позволяет! Сажусь на постели. Оборотниха что-то бормочет на мохнатое ухо.

— Велислава как всегда бодра, — отзывается Ариан. — Ничуть не изменилась.

— Надеюсь, ты передашь ей от меня привет.

— Конечно.

Блондинка исчезает в дверном проёме вслед за рыженькой. А я снова валюсь на постель и складываю руки на груди. В этот момент я Ариана действительно ненавижу.

— А ты можешь узнать, действительно Васю отпустили или нет? — глухо спрашиваю я.

— Отпустили. Он же не рядовой оборотень, а сын вождя. Даже подарок какой-нибудь пришлют в знак извинения за излишнюю грубость.

— Жаль, что он не с нами.

— Тамара, если ты надеешься разговорами о Васе вызвать мою ревность, даже не пытайся: я знаю, что он тебя не возбуждает.

— И он знает?

— Конечно. Просто не опускает лапы.

— Ненавижу тебя, — глухо повторяю я.

Ариан молчит. Через некоторое время в неестественной тишине комнаты раздаётся звук открывающейся и закрывающейся двери.

— Спасибо. Завтра верну.

— Да, конечно, — отвечает блондинка.

Снова открывается и закрывается дверь. Зло смотрю в потолок и вздрагиваю, когда Ариан запрыгивает на кровать в человеческом виде. В руках у него розовый смартфон.

— Я в Сумеречный мир на пять минут, постарайся не делать глупостей.

— Если сомневаешься во мне, зачем рискуешь, оставляя одну?

— Надо, чтобы нам пригнали машину. Больше никаких пеших прогулок.

Он исчезает в клубах тумана. И хотя меня сразу охватывает страх, глаза закрываются. Я борюсь со сном, пытаюсь разомкнуть отяжелевшие веки, но только когда Ариан обхватывает меня сильной рукой, наконец засыпаю.

* * *

Утренняя тишина дома-холма просто изумительна: никогда ни в одном земном доме и местных домах не ощущала такой всепоглощающей тишины. Проходя по коридорам, наслаждаюсь умиротворением. Жаль, у нас на земле не строят таких домов, где каждая комната — будто отдельный мир.

По совету приставленной ко мне служанки и в принесённом ею белом купальнике иду в бассейн. Он оформлен, как подземное озеро с вкраплениями сияющих кристаллов в потолке. Сбросив махровый халат, с удовольствием погружаюсь в прозрачную до голубизны воду. Поплавать — самое то, чтобы прийти в себя после вчерашнего мероприятия. Даже представлять не хочу, как чувствуют себя те, кто праздновал прибытие посла все три дня непрерывного пира.

Из звуков — лишь тихо плескание воды под моими руками. Ариан в позе сфинкса ложится на «берегу» и наблюдает за мной, то и дело подёргивает ушами.

Дверь отворяется, и в пещеру-бассейн входит дракон в золотом халате и золотых же плавках, не облегающих, а с «хоботом» для хозяйства. От смеха на мгновение перестаю грести и погружаюсь под воду. Отталкиваюсь от выложенного камушками дна и снова раскидываю руки на поверхности, балансирую. Разворачиваюсь спиной к дракону и продолжаю заплыв, стараясь не смеяться.

В самом деле, он хотя бы в плавках пришёл.

Сзади раздаётся всплеск. Ариан подскакивает, настороженно смотрит туда, где плывёт, явно ко мне приближаясь, дракон.

В первое мгновение грудь холодит страхом, потом… успокаиваюсь мыслью: дракон теоретически больше, но лунный князь наверняка обладает достаточной силой, чтобы его усмирить. По крайней мере, на своей территории.

Разворачиваюсь: Ярейн плывёт ко мне. Он в человеческой форме, но повадками напоминает крокодила. Двигается так же плавно, голова чуть запрокинута вверх, чтобы ноздри оставались над водой, а вот губы под ней. И взгляд хищный.

Отплываю назад. Рык Ариана гулким эхом отдаётся под высоким потолком.

Остановившись, Ярейн высовывает из воды подбородок, неестественно косит вертикальный зрачок в сторону Ариана, продолжая одним пялиться на меня. Жуть!

— Лунный воин, вреда жрице я не причиню. Просто хочу пообщаться. Это ведь такая редкость — возможность поговорить со свободной жрицей?

— Да? — Ловлю себя на почти непреодолимом желании посмотреть на дракона в крылатом виде.

— Конечно, — Ярейн расплывается в холодной улыбке, чешуйки на лице вспыхивают. — Жрицы — проводницы между мирами, какой же правитель позволит им заводить хорошие отношения со стратегическим противником?

Он стремительно оплывает меня по кругу и снова оказывается спереди. Ариан рычит громче.

— А Лунный мир и Солнечный мир — противники? — Улыбаюсь и плавно отстраняюсь.

— Иногда. Сумеречный мир не настолько велик, чтобы можно было безболезненного его поделить. Но мы не враги в человеческом понимании этого слова, мы почти никогда не убиваем друг друга. — Он снова оплывает меня и оказывается за спиной. — Скорее, делаем пакости.

Его хищные движения и странные разговоры должны пугать, но по-настоящему я не боюсь. Верю в силу Ариана.

Разворачиваюсь в воде и снова улыбаюсь:

— Превратись в дракона.


Глава 26

— Нет! — Голос Ариана эхом отдаётся под сводами. — Я запрещаю именем князя.

Оглядываюсь: Ариан не выглядит испуганным или даже встревоженным, поэтому резкий запрет кажется странным. Подозрительным.

Дракон, судя по вскинутым бровям, тоже удивлён. Удивление сменяется непонятным выражением лица. Щурясь, дракон меня оглядывает. Разводит руками:

— Прости, дорогая, с моей стороны было бы глупо нарушать прямой запрет именем князя.

— А дипломатическая неприкосновенность? — любопытствую я.

Если Ариан считает, что дракону не стоит расправлять здесь крылья, пусть так и будет, но интересно ведь, почему.

— Лунный князь может, дипломатично не прикасаясь, меня убить, — тон Ярейна шутлив, он улыбается, но в глазах с вертикальными зрачками — мертвящий холод. Один зрачок разворачивается к Ариану. — Хотя полный запрет у нас только на полёт, а по разрешению жриц мы вправе принимать облик сущности.

Ещё интереснее.

— Лунный князь способен убить дракона, даже не дотрагиваясь? — Подгребаю руками и ногами, чтобы не уйти под воду, хотя от пристального взгляда Ярейна хочется сделать именно это. — Или вы в маленького дракона превращаетесь? Размером с волка? И никакой суперчешуи?

Тявкающий смех Ариана обрушивается на нас многократным отголоском эха. Ярейн вздёргивает нос и высокомерно сообщает:

— Мы крупнее оборотней. И сильнее. Но с лунным князем можем справиться только в Солнечном мире.

— Почему?

— Только в противоположном расколотом мире князья становятся достаточно уязвимыми, чтобы можно было их убить.

Он продолжает одним глазом следить за Арианом, мне тоже хочется такое полезное косоглазие. Мельком оглядываюсь: Ариан на нас просто смотрит.

— Что, иначе совсем никак? — До меня вдруг доходит. — То есть князья… они… в принципе несвержимы? Вообще? Абсолютная, непобедимая власть? Получается, они что-то вроде богов?

Змеиная улыбка скользит по губам Ярейна, и понизившийся голос похож на шипение:

— Или рабов своей силы. Княжеские троны, будь то лунный или солнечный, крепче любых цепей.

— Но… почему? — На мгновение забываю держаться на воде и погружаюсь до подбородка. Выныриваю. — Как такое может быть?

Кошусь на Ариана: щурится, но разговору не мешает. Продолжаю гадать:

— Они что, от тронов отойти не могут?

— Могут. Но где бы ни были, они всегда к ним привязаны, всегда должны подчиняться правилам и держать слово, иначе расплата неминуема.

Что-то такое Ариан говорил. Но от подробностей удержался. А судя по лицу Ярейна, немного жуткому из-за развёрнутых в разные стороны глаз, он ждёт от меня вопросов. Неужели надеется любезными разговорами очаровать меня и так завести у оборотней лояльную жрицу?

— Как так? — Надо пользоваться независимым информатором. — Неужели трон что-то понимает? Он как компьютер оценивает и решает?

— Любопытное сравнение. И весьма верное. Это духи, оставленные богами, и они не ведают жалости и не прощают ошибок. Когда князь делает что-то совсем противозаконное, он просто умирает. Но если проступок не столь тяжёл, кара неочевидна, наступает не сразу, она точно медленный яд разъедает судьбу князя: за каждое отступление от заветов богов, за каждое неисполненное обязательство, за каждое нарушенное слово или предательство своего народа. Каждое решение князя должно быть продиктовано законами и благом народа, и за решение на основе личных предпочтений он будет наказан. Разве это не ужасно? — шипит-говорит Ярейн. — Иметь такую власть и не иметь возможности использовать её в личных целях даже в малом? Не иметь возможности принять более симпатичную сторону, подсуживать, обманывать?

Да у меня даже в голове не укладывается, что правитель может быть абсолютно бескорыстен и только служить подданным.

— Это невозможно, — отзываюсь с улыбкой. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— О, эти сумеречные представления о власти, — улыбается в ответ Ярэйн, погружает подбородок в воду. — Но наши князья — идеальные поводыри своего народа. Мы боимся их, но и верим в них. И всякий оступившийся, посмевший поставить своё благо выше дарованного ему обязательства вести свой народ, всегда и довольно быстро за это расплачивается.

— И что, нет способа обойти наказание? — всё ещё не верю я.

— Только отсрочить. Пример тому — прежний лунный князь.

От неожиданности резко выдыхаю и ухожу под воду. Выныриваю снова, тяжело дышу. Вода струится по лицу, склеивает ресницы, и несколько мгновений я почти не вижу лица Ярейна. Пустота под ногами начинает уже напрягать, невольно хватаюсь за его плечо — горячее, слишком горячее для человека. Он легко балансирует на поверхности воды.

— А что случилось с прежним князем? — торопливо спрашиваю я.

Взгляд Ариана давит на меня, но никак иначе моё любопытство не осуждается. Возможно, стоило расспросить об этом самого Ариана, но где гарантия, что он ответит?

А вот дракон не прочь поболтать. Он даже не дожидается вопроса, продолжает:

— Жена прежнего лунного князя, когда была ещё свободной волчицей, стала компенсацией в конфликте стай — князь сам определил так по закону. Только когда увидел её, влюбился без памяти, ни на что не посмотрел, забрал себе. Конечно, несостоявшемуся жениху он взамен отдал дочь лунного воина, но княжеское слово было нарушено, и судьба князя сломана, его время побежало быстрее, болезни будто искали его. Княгиня до Чомора дошла, уговорила преподать несколько уроков, хотя он уже пять тысяч лет как отказался раскрывать секреты судьбы смертным. Только все её попытки переплести судьбу мужа лишь отсрочить его смерть. Кара богов, если князь ставит личное над общим, неизбежна и сурова.

Огромных усилий стоит не оглянуться на Ариана, не намекнуть этим жестом дракону, что с нами рядом нынешний лунный князь. А вслед за этим приступом осторожности приходит осознание, что меня Ариан тоже обещал другому: кому-нибудь из тех, кто участвует во всех этапах смотрин. Мурашки зябкой волной растекаются по спине, и плечо Ярейна моим похолодевшим пальцам кажется нестерпимо горячим.

Я всё же оглядываюсь на Ариана: он опускается в позу сфинкса и застывает. Смотрит на меня, не мигая. Опять обращаюсь к Ярейну, и мой голос звучит немного сдавленно:

— Не думала, что всё так серьёзно.

Ярейн в улыбке обнажает острые зубы:

— Именно поэтому ни в Солнечном, ни в Лунном мире не бывает борьбы за центральные престолы.

Престол? Да меня не борьба за престол волнует, меня захлёстывает паникой: как так-то? Неужели Ариан совсем ничего не может сделать? Никак не может ничего изменить?

— И что, у князя нет никаких способов обойти… — подбираю подходящее слово, — собственное решение?

— У князя — нет.

Ну как же так… а если меня убьют, и я не смогу пройти все смотрины и выбрать мужа? Что будет с Арианом?

— А если подданные нарушат его предписание? — торопливо уточняю я. — Если они не исполнят нужное, что тогда?

— Если князь мог помешать, но намеренно этого не сделал — наказание неизбежно. Если князь ничего не мог с этим поделать — на нет и суда нет. — Ярейн усмехается. — Иначе все князья вымерли бы. Да и главам родов невыгодно подставлять князей, ведь если нет достаточно взрослого наследника, княжеская сила выберет носителя из их числа, и тогда у избранника, привыкшего потакать своим пристрастиям и воспитанного на необходимости лжи, настанет слишком мучительная жизнь.

Выдыхаю: значит, лазейки есть.

Дверь в бассейн распахивается, два мужских тела бомбочками падают в воду. Меня окатывает брызгами и волнами. Два довольных сына вождя подплывают ближе.

— Доброго здоровья, жрица, — выдыхают они между гребками, кружат, точно акулы. — Доброго здоровья, быстрокрылый Ярейн.

— Доброго здоровья, Орой и Улай, — величественно отзывается Ярейн.

Один из братьев поворачивается набок. Потоки воды дёргают его мужское достоинство в гнезде тёмных волос. Оглядываюсь: второй брат тоже совсем голый.

— Я накупалась, — мрачно признаюсь я и направляюсь к изогнутому бортику, к сидящему в позе сфинкса Ариану.

Сердце обмирает так сильно, что трудно плыть, трудно дышать. Орой и Улай обсуждают с Ярейном предстоящую охоту, а я до ломоты в груди хочу поговорить с Арианом о судьбе лунных князей, о его судьбе.

Дверь резко открывается.

— Вот вы где! — Сонная и помятая Катя, мельком оглядев бассейн и блеснув серебристым халатиком, прыгает в воду.

Брызги и волны разбегаются в стороны. Довольно резво преодолев разделяющее нас пространство, Катя уцепляется за меня и стонет:

— Вчера я так объелась…

Растерянно заглядываю в её лицо: она — сама беззаботность и каприз.

— Что-нибудь случилось? — мигом серьёзнеет Катя.

— Нет, ничего. — Нестерпимое желание поговорить с Арианом тонет в охватившей меня неуверенности: можно ли ему обсуждать эту ситуацию со мной, ведь это повлияет на смотрины? Не отразилась ли на них близость между нами? Потому что это, как ни крути, отдаляет меня от потенциальных женихов, а ведь Ариан обещал…

— Точно ничего? — Катя наклоняется ближе и обнюхивает меня. — Ты какая-то странная…

— А вы, девушки, в ПМС все странные, — усмехается проплывающий мимо Орой или Улай, а его братец поддерживает:

— Нервные и слишком эмоциональные.

Катя поводит носом и кивает:

— Ну, да, есть такое.

Понятно, что среди оборотней это дело не скроешь, всё равно учуют, и, наверное, поэтому у них нормально подобное открыто обсуждать, а у меня кровь к лицу приливает и становится жарко.

Тут ещё и Ярейн подгребает, явно всё слышавший, и сочувственно кивает:

— Да, оборотни, они такие… откровенные.

— А что такого? — хлопает ресницами Катя. — Это же естественный процесс, а мужчинам лучше знать, когда поберечь шкуру.

Запрокинув голову, Ярейн громко смеётся:

— О да, очень верное замечание.

Волчицы с ПМС… в общем, я, пожалуй, немного сочувствую оборотням.

Вспоминаю, что у женщин цикл обычно выравнивается, и сочувствую даже не немного.

— Кстати, о естественных процессах, — один из братьев ухватывается за бортик. — Не пора ли поесть? Я с трёх часов ночи ни кусочка во рту не держал.

— Орой, ты обжора, — братец плещет на него водой.

Часть брызг должна попасть на морду Ариана, но он отскакивает и недовольно смотрит на разыгравшегося Улая.

— Прости, прости, — тот вскидывает руки и уходит под воду.

А я пристально оглядываю Ороя, пытаясь соотнести имя с ним. Братья достаточно непохожи, чтобы их не путать, но я никак не могу запомнить сами имена. Надеюсь, до конца срока они мне не понадобятся.

Куда я качусь? Судя по тому, что смутно помню с пира, мне можно выбирать любого из этих двоих, а я даже по именам их не отличаю. Чёрного волка Дьаару мне тоже, кстати, предлагали, но тот как-то не горит желанием предстать пред мои не очень светлые очи и завоёвывать сердце.

Собственно, и Орой с Улаем из шкур не лезут, чтобы на меня впечатление произвести. Или у них похмелье после трёхдневного пира?

— Впрочем, неплохо бы и перекусить, — вдруг соглашается Улай. — Жрица, Кати, вас до трапезной проводить?

Оглядываюсь на Ариана. Он едва заметно кивает. Ему себе даже чуть-чуть подсуживать нельзя, никакого мухлежа. Действительно страшная власть.

* * *

Нежелание навредить Ариану даже невольно, — ведь он, теоретически, должен сделать всё возможное, чтобы я рассматривала женихов и их стаи по-настоящему, — я отправляюсь со всей честной компанией перекусить. Неожиданно это уже обед. Я с вежливой улыбкой выслушиваю пояснения Ороя и Улая, что из представленного на столе — пойманная охотниками дичь, а что завоз из Сумеречного мира.

«Они только о еде и думают», — одними губами шепчет Ярейн и подмигивает мне. А мне любопытно, где пропадает его спутница, но спросить повода нет.

Едва мы заканчиваем с обедом, подошедший мрачный Дьаар сообщает, что программой развлечений лично для меня и моей помощницы предусмотрена прогулка по городу.

Точнее, поездка.

На козле.

Охотники стаи, явившиеся следом за Дьааром, клятвенно заверяют Ариана, что ни в городе, ни на высотах вокруг него нет снайперов, зато очень много патрульных, и «мы перед князем жизнью клянёмся, что на этот раз жрица в безопасности».

Судя по выражению морды Ариана, ему не нравится идея прогулки, но… он соглашается. А Катя, театрально жалуясь на усталость после пира, выпрашивает разрешение остаться и ещё поспать.

Город холмов большой, соизмеримый с городом Златомира. А может, мне так кажется из-за тряских путешествий по спиралям и завиткам дорог. Второе впечатление мало чем отличается от первого: слишком непривычно, слишком органический дизайн, и поэтому всё странно.

Да, пожалуй, ощущение ирреальности происходящего — самая мощная эмоция, которую вызывают волнистые стены, ассиметричные окна и двери врезанных в холмы домов.

Мои сопровождающие, в отличие от того же Златомира или Ламонта, совершенно никакие экскурсоводы: Дьаар молчит, как партизан, а Улай с Ороем быстро переключаются с архитектуры и достижений стаи на охоту. Слушаю их вполуха, а мысли всё возвращаются и возвращаются к Ариану. Так в размышлениях и мерной качке на двуколке проходит время до ужина.

На этот раз к трапезе присоединяется Амат с дочерьми. Волчицы так смотрят на Ариана, что сразу понятно: что-то задумали.


Глава 27

Кошусь на сидящего слева Ариана: как всегда собран и строг, разряженных в цветные платья девиц и взглядом не удостаивает, словно их тут нет. Амат щурится на него. Обрамлённое перьями и густыми прядями бронзовое лицо с крючковатым носом само по себе выглядит грозно, и трудно понять, злится шаман-вожак на небрежение лунного воина к красавицам-дочерям или с некоторым уважением относится к рьяному исполнению обязанностей.

Девушки и юноши выставляют на изогнутый волной стол подсвечники с ароматическими свечами, и по небольшому залу плывёт аромат шоколада. Следом за освещением выставляются миски с пирогами и рёбрышками, с ломтями мясных рулетов и приглянувшимися мне с пира тушками перепелов, которых водружают прямо передо мной. Выставляют и мисочки с резко пахнущей перцем жижей, домашние колбаски с золотистой корочкой, и нарезанные овощи с фруктами, кубки и кувшины. Перед тарелкой Ариана опускают плоское блюдо с рульками, на которые он обычно налегал. Возможно, потому налегал, что с ними удобнее в волчьем облике расправляться, чем с рёбрышками или мелкокостными перепелами и курицами.

От ароматов рот наполняется слюной, сглатываю. Глаза разбегаются. Даже не знаю, за что хвататься, ведь только попробовать всего понемногу — уже риск для фигуры.

В зал заходит Ярейн в золотой тоге и его спутница в золотом, точно змеиная шкура облегающем платье.

— Простите за задержку, — высокомерно улыбается Ярейн, но его голос медово-сладкий. — Ваш сад камней очаровал меня и заставил позабыть о времени.

— Благодарите за это Милике, — улыбается Амат, и ближе всего сидящая к нему волчица слегка склоняет голову.

— Мастерица. — Ярейн окидывает взглядом стол, скамейки изогнутые и усаживается рядом с хмурым Дьааром, подпирающим мой правый бок.

А вот дракониха усаживается с другой стороны возле Ороя.

— Угощайтесь, гости дорогие, — широким жестом предлагает Амат.

Орой наполняет бокал драконихи. Дьаар наливает морса мне и, вздохнув, в миску Ариана, заменяющую кубок.

Из-под полуопущенных ресниц наблюдаю за оборотнями: девы, пожирающие Ариана взглядами, почти не дышат.

Чего они удумали? Опоить его? Отравить? Последнее вряд ли, но кто их знает, всё же он оскорбил дочь местного главы отказом.

Ариан распахивает пасть, наклоняется к рулькам. Девушки подаются вперёд, я уже хочу крикнуть: «Стой!»

Только Ариан сам останавливается, захлопывает пасть и носом сталкивает рульки с блюда.

А на блюде какие-то надписи.

— Чудесный ход. — Ярейн расплывается в улыбке и начинает аплодировать.

Сидящая дальше всего от отца девица заливается алым румянцем до самых ушей, две другие краснеют не так сильно, но поджимают губы и раздувают ноздри.

— Дуры, — шепчет справа Дьаар.

Амат строго взглядывает на дочерей, и они склоняют головы. Оглядываю остальных сидящих за столом: дракониха лишь надменно заламывает бровь, а вот Орой с Улаем тоже краснеют.

— И что это значит? — мой голос неожиданно громко звучит в наступившей тишине.

Ярой указывает кубком на блюдо и насмешливо поясняет:

— Тут написано, что это дар от Эскинчи. Так как это мясо, наш милый лунный воин, отведав его, согласился бы на брак с младшей дочерью нашего резволапого хозяина.

— Эскинчи, — рокочет Амат. — В северную деревню.

— Но… — стонет младшая из девиц.

— Прямо сейчас, — чеканит мрачный Амат. Он не смотрит на дочь, только на Ариана.

Эскиничи, всхлипнув, бросается к двери. Тело девушки надламывается, и с полпути она бежит бурой волчицей. Путаясь в платье, толчком открывает дверь. Захлопываясь, створка зажимает подол.

— Прости, воин, — чуть склоняет голову Амат. — Я бы не признал это за предложение. В заключении брака всё должно быть честно.

— Юные романтичные девушки часто делают глупости, — спокойно отзывается Ариан. — А предложение дочери вожака стаи лестно было бы и самому князю, о простом лунном воине и говорить не приходится.

Две оставшиеся романтичные девушки, в числе которых и предложившая шоколадку, гневно сопят в ответ на это заявление. У Дьаара на стиснутых кулаках вены вздуваются, а Орой или Улай шумно фыркает. И только Амат совершенно спокоен, лишь глаза хищно поблёскивают.

Что-то мне кажется, поведение Ариана всё же оскорбительно. Ну, если подумать: даже если уловка организована без ведома Амата, простой воин должен вгрызаться в мясо и радоваться родовитой невесте, а не нос воротить.

И ещё интересно, как Ариан догадался о подлянке?

— Угощайтесь, — вновь широко взмахивает рукой Амат.

А мне вдруг приходит мысль, что предложение можно вырезать прямо на куске мяса — ну так, чтоб наверняка. Поэтому беру хрустящую зажаренную колбаску, осматриваю её и кладу на тарелку Ариана.

Остальные как-то странно на меня смотрят.

— Мм, — усмехается Ярейн. — А воин-то у нас нарасхват, предложение за предложением.

Соображаю… Краснею: в самом деле ведь предложила серьёзные отношения, получается.

— Но ведь нам же приносят мясо девушки, прислуживают на пиру, — возражаю я. — Я просто…

— Незнание законов не освобождает от ответственности, — смеётся Ярейн и отпивает из кубка.

— Я ему наложу, — ворчит Улай и, как и я оглядев кусок мясного рулета, укладывает его на тарелку Ариана.

— А ты ещё попробуй это, — пуще прежнего веселится Ярейн. — А то вдруг там скрытые сюрпризы.

— Ну если так угодно гостю дорогому, — язвительно отзывается Улай, то ли имея ввиду Ярейна, то ли обиженный тем, что Ариан не бросается на предложенный им кусок, и порывисто откусывает от рулета. Сплёвывает и обиженно восклицает: — С шоколадом!

Дьаар хватает колбаску, разламывает её, жадно принюхивается — и отбрасывает, хватается за пирог, ломает его: внутри шоколад.

— Здесь хоть что-нибудь есть можно? — рычит Дьаар на сжавшихся девушек.

— С глаз моих вон, — роняет Амат, и дочери пулей вылетают из зала.

Некоторое время Амат сидит, постукивая когтистыми пальцами по столешнице.

Ярейн самодовольно попивает из кубка. Кажется, только ему и его спутнице сейчас хорошо. И почему-то кажется, он знал о шоколаде в мясе, потому и предложил Улаю отведать.

— Еды несите! — рявкает Амат.

Буквально через две минуты еду на столе полностью сменяют расторопные девушки и юноши. На свой вопрос я и сама додумываю ответ: наверное, по традиции поднесение к столу блюд официантами в принципе не может считаться предложением, иначе это сильно осложнило бы обслуживание на пирах.

Ужин проходит в молчании, только Улай иногда спрашивает, что именно хочет поесть Ариан, да отрывает куски от его еды, проверяя их на несанкционированные ингредиенты. И опять мне кажется, что Ариан согласием на эти демонстративные проверки оскорбляет Амата. Или ставит на место? Или просто понижает его статус перед делегацией драконов? Иначе с чего у Ярейна в глазах столько неподдельного веселья?

Непонимание нюансов изрядно портит аппетит, и я даю зарок изучить все нормы поведения оборотней и стаи… в которую попаду. Снова меня накрывает желание поговорить с Арианом, столь же сильное, как и боязнь этого разговора. И поэтому когда ужин заканчивается и Амат говорит:

— А теперь приглашаю прекрасную жрицу посмотреть состязание по лапте.

Я почти рада передышке. Тем более о лапте я только слышала, но никогда не видела.

* * *

Игра проходит на личном поле вожака, расположенном между тремя холмами-домами. Светильники зажигают так ярко, что почти имитируют день: только луна на небе портит это впечатление.

Внезапно загадочная лапта оказывается похожа на бейсбол. Почти не внезапно оборотни играют голые, потому что пробежки по полю предпочитают делать в зверином облике, и из-за этого команды различаются лишь цветом шарфиков: белые и чёрные. И совершенно ожидаемо азарт игроков и болельщиков заражает и меня, хотя болельщиков всего сорок — семья Амата и приближённые, но они так орут и скачут, так переживают, что хватает на небольшой стадион. Парнишки и девушки разносят между кресел медовуху, жареный арахис, вяленое мясо, мозговые косточки и прочие своеобразные закуски.

К финалу накал страстей достигает такого пика, что зрители требуют игру на бис. И потом снова, а когда игроки выматываются, некоторые болельщики сбрасывают одежду и с воплями вроде «А, ты ничего не понимаешь!» или «Что ты ползаешь, как черепаха!» отнимают шарфики и включаются в состязание. Заменённые таким образом игроки падают на сидения зрителей и, грызя многочисленные закуски, сами поддерживают сменщиков:

— Лапами шевели!

— Беги!

— Двигай, а то хвост сломаю!

И всё в таком духе. И хотя медовухи я отведала всего два кубка, не хуже прочих ору и скачу, болея за всех сразу. В какой-то момент мне предлагают попробовать сыграть. На адреналине я готова согласиться, но Ариан рыкает чуть, и голова проясняется: ну в самом деле, какая лапта с оборотнями?

На финальный пир Ариан меня тоже не пускает, и судя по тому, что идут туда одни мужчины, мне там и впрямь не место.

Пошатываясь, отправляюсь следом за Арианом в дом. Волнистые стены волнуются больше обычного, потолок перекатывается, точно живой, а внутри у меня всё трепещет: то ли от восторга болельщицы, то ли от волнения перед уединением с Арианом. Меня чуть ли током не прошибает от всего многообразия чувств и переживаний. Хочется петь. И кричать. Обнять Ариана. И бежать от него.

Поднявшись на задние лапы, он толкает дверь в наши комнаты. Принюхивается, а я, привалившись к косяку, разглядываю его серую шкуру.

Хорош, чертяка, даже так хорош.

— Проходи, — разрешает Ариан.

Качнувшись, вплываю в сумрак небольшой гостиной и закрываю дверь. Сама задвигаю засов. Опираюсь на створку ладонями.

Хмель медленно, но неумолимо, покидает разгорячённую кровь.

И мне опять страшно спрашивать. Но надо.

— Ариан, — выдыхаю я. — Ариан, ты…

Сильные руки разворачивают меня. Обнажённый Ариан придавливает к двери, зажимает ладонью рот и прижимается лбом ко лбу.

— Не спрашивай, — почти шепчет он, обжигает дыханием и своим телом в кромешной беззвучной темноте. — Князь обязан отдавать жриц в стаи, потому что земле князя не нужна сила жриц, а стаям — нужна. Это не закон, но обязанность. С тобой… с тобой я хожу по грани, Тамара. Не вынуждай переступать её ещё больше. Я… не могу пройти этот путь с тобой. Ни просить, ни приказать не могу. Я должен, просто обязан сделать всё возможное, чтобы ты выбрала себе стаю. Не мою.

Сердце ухает куда-то в бездну. Ладонь соскальзывает с губ, но пальцы ещё касаются их почти невесомо.

— …а я не делаю ничего… — выдыхает Ариан и отступает.

Я будто одна остаюсь в темноте. Сердце бешено стучит. Но сквозь накативший страх ощущаю, что не одна, ощущаю, как Ариан передвигается по комнате.

Щёлкает выключатель, и гостиную заливает сияние светодиодов.

— Умывайся и ложись спать. — Ариан проходит в спальню и укладывается на шкуру у моей кровати.

«Я должен, просто обязан сделать всё возможное, чтобы ты выбрала себе стаю. Не мою. А я не делаю ничего», — стучит в висках. Да он не просто ничего не делает, он делает так, чтобы я другую стаю не выбрала! Закрыв глаза, я обхватываю себя дрожащими руками. Страшно.

* * *

Ноги вязнут во мху, я иду бесконечно долго, но ни конца, ни края нет дороге, освещённой луной. Чёрные деревья тянутся пальцами-ветками. Трещит, стонет лес. А оглянусь — нет пути назад, всё непролазным буреломом затягивается, стоит ногу от земли оторвать. И я продолжаю торопливо идти вперёд, туда, куда тянет меня ночной лес да манит громадная неземная луна.

Впереди сотней глаз вспыхивают зелёные светлячки, поднимаются волной с влажного мха, окружают меня, вытягиваются лентой вдоль лесной дороги, точно сигнальные огни на взлётной полосе. И, подхватив подол расшитого шёлком сарафана, я бегу вперёд, и тёмные волосы мечутся, бьют по плечам и лицу, извиваются так неестественно, точно я сквозь воду двигаюсь… воздух и впрямь густой, как вода, и светлячки всё чаще пульсируют, приглашая следовать по дороге, а за спиной страшно трещит бурелом.

Ветки сзади дёргают подол. Трясётся земля. Луна вспыхивает ярче, обливая дорогу текучим, словно ртуть, серебром. И я бегу. Бегу следом за стайкой взмывших светляков к прорехе в стенах чёрных деревьев, к двум фигурам, что стоят там впереди, полупрозрачные от падающего на них сияния: человек и гигантский зверь. Ариан и Чомор в облике кота. И у Ариана в руках корзинка.

— Сметанка, — мурлычет Чомор.

Ртуть серебра с моей тропы заливает траву на их лужайке, тянется к ним, стоящим вполоборота ко мне, не замечающим.

— Ариан! — кричу я, но мой крик разбивается на зеркальные осколки, острыми гранями вспыхивает в свете луны и утопает в текущем по земле серебре.

Я уже почти на лужайке. Но текучее серебро наполняется жёлтым светом, разгорается золотым пламенем. Рёвом огня наполняется лес, с криком летят в небо птицы. Пламя обжигающей стеной встаёт между мной и лужайкой, между мной и Арианом, всё так же тихо беседующим с Чомором, отдающим ему корзину со сметаной. И даже сквозь пламя я вижу чёрную гниль, ползущую по пальцам Ариана, иссушающую его руку, щупальцем спрута захлёстывающую ему шею. А следом за этим тленом к нему по дорожке из серебра проносится огненная волна, накрывает.

Ужас ослепляет и оглушает. Бросаюсь в пламя, оно охватывает меня, обжигает нестерпимой болью. Чомор оборачивается. В лунном свете ярко вспыхивает зеленью вертикальный зрачок. Пламя, точно живой зверь, пожирает меня, отрывает плоть жгучими клыками.

— Берегись огня, — доносится мурлыкающий голос Чомора.

Боль испепеляет меня до самого сердца, и я выгибаюсь, жадно хватаю губами воздух, дышу, дышу, не в силах поверить, что тело ещё живо, что выжженное до пепла сердце бьётся заполошно, толкает кровь по стынущим конечностям.

Сильная рука придавливает меня к кровати.

— Тихо, тихо, — шепчет на ухо Ариан. — Это просто сон.

Мы в темноте. Нечем дышать. Вцепляюсь в руку Ариана, прижимаюсь губами к его запястью — только бы услышать биение сердца. Как вспышка: так же я прижималась к запястью брата в последние дни его жизни, когда каждый вдох мог стать последним, когда дыхание его стало почти неощутимым…

— Тамара, это просто сон, — твёрже повторяет Ариан, высвобождает руку и укутывает меня одеялом, скручивает в кокон и прижимает спиной к груди. — Спи, ещё рано вставать.

Кажется, я просто не могу уснуть после такого ужаса. До сих пор кожа горит, и слишком ярко, слишком живо в памяти, как тлен охватывает Ариана, как пламя глотает его в один присест и терзает меня.

— Чомор… — шепчу я.

— Что Чомор? — выдыхает в затылок Ариан, скользит рукой по плечу и снова прижимает.

— Он знает больше, чем говорит.

Ариан отзывается тихим сладким смехом. Шепчет, задевая губами ухо:

— Конечно, хоть и младший, но он бог, и он никогда не позволит смертным сравниться с собой хотя бы в малом. Спи…

Он дует на висок. Перед глазами вспыхивают серебряные искры, и вместо тягучей бессонницы меня накрывает тьма глубокого сна без кошмаров, без проблеска мысли, без Чомора и Ариана.

* * *

Пробуждение наступает резко, без перехода, хотя не могу сказать, что меня будит. Лежу, мерно дыша, перебирая обрывки сна, медленно осознавая себя лежащей на кровати, осязая комнату неведомым прежде чувством: не руками и не глазами, будто самой душой. Кровать, упирающиеся в пол ножки. Ровность пола и изгибы стен. И Ариана: он стоит в халате, подпирая стену, сложив руки на груди, и смотрит на меня. Вспышки сна смешиваются с его образом, страх стискивает сердце и горло ледяными острыми пальцами.

Мог ли Чомор в память о дружбе с матерью Ариана навеять этот сон, чтобы подсказать, кого я должна выбрать сама, кого могу потерять в огне? Мог он наслать сон, чтобы потом я и Велислава не одолевали его просьбами помочь?

Или это просто кошмар из моих переживаний и смутных догадок?

Душно, тяжко от этих мыслей, и я открываю глаза, сажусь на кровати.

В спальне сумрачно. В трёхпалом подсвечнике на полу нервно дрожит язычок последней свечи. Только сейчас понимаю, что пахнет воском.

Оглядываюсь на Ариана: просто стоит, смотрит. Зрачки зеленью отражают тусклый свет, на лице — грустная задумчивость.

— Я всё поняла. — Запускаю пальцы в волосы, приглаживаю растрепавшиеся пряди. — Можешь честно сватать меня всем. Исполняй свой княжеский долг.

— Спасибо.

И вроде правильно поступаю, а на сердце тяжело.

Бессильно падаю на кровать. В вогнутостях потолка вздрагивают тени.

— А что за суета с подкладыванием мяса? — Зеваю и закутываюсь одеялом до подбородка. — Ты же говорил, что лунные воины не пользуются популярностью среди остальных волчиц.

— Тут… своеобразно получается. С одной стороны, я по поведению явно не рядовой воин. Да и слухи такие ходят, что не мог лунный князь рядового воина с тобой послать. А вот родственнику тебя доверить мог. И поведение моё как раз на такой уровень тянет.

— А с другой стороны.

— С другой стороны, — Ариан вздыхает. — Дочери вожака — слишком ценные разменные монеты, чтобы их за первого встречного замуж отдавать, а так как лунный князь всегда вынужден следовать законам, то, соответственно, и настолько ценных соглядатаев в лунном селении никому не надо, достаточно простых прикормышей.

— И ты такое позволяешь?

— Когда как. С третей стороны, дочерям вождя тоже не сладко, их за кого угодно отдать могут, и за старика, и далеко от дома. Вот они и развлекаются, пока могут. Только младшенькая решила, что статусный лунный воин лучше того, что ей отец готовит, она одна мясо как настоящее предложение поднесла, а не мимолётную связь предложила. Поэтому-то Амат и отослал её подальше, а остальных просто отругал за плохо расставленную ловушку.

Отослал, и хорошо.

— Ну и с четвёртой стороны, Амату, конечно, не хочется своих девиц даже на статусного лунного воина разменивать, но как отцу и вождю ему неприятно такое небрежение его кровиночками.

Оказывается, я была права в предположениях.

— А у нас неприятностей из-за его обид не будет? — Поворачиваюсь набок и, подперев щёку ладонью, пристально смотрю на Ариана.

— От обстоятельств зависит. — Он тоже смотрит на меня: пристально, жадно, ласково. И вдруг обращается серым волком, резво сбрасывает халат. — Пойдём завтракать. Может, успеем одни перекусить.

* * *

Одним насладиться завтраком не получается: едва мы усаживаемся, в малую трапезную вваливается сонный и помятый Улай. За ним подтягивается по-змеиному улыбающийся Ярейн со своей молчаливой спутницей в золотом платье. Искоса поглядывая на наряд драконихи, острее чувствую суровую строгость моего платья.

Надо у Ариана что-нибудь посимпатичнее просить. Ловле убийцы мой привлекательный вид не повредит, а остальному… остальному тоже не повредит.

К середине трапезы является Амат. Он весел и бодр, накидывается на мясо так, словно неделю не ел. Он-то и зазывает нас после завтрака в сад.

Сначала я удивлена предложением: те несколько кустов, что я видела по пути на стадион, не тянут на сад, в котором можно прогуливаться такой большой компанией.

Только вот оказывается, что сад — не эти пару кустов. Настоящий сад спрятан в соседнем холме.

Стоит миновать массивные двери, нас обнимает жаркий влажный воздух. Лианы опутывают перекладины со светильниками, свисают с потолка. Вдоль дорожек — пальмы и кусты с яркими ягодами. Шипит на другом конце громадного помещения водопад, верещат попугаи. Стайка обезьянок, потревожив ленивца,