Виолетта Сергеевна Веремьева - Шарль-де-Голль [СИ]

Шарль-де-Голль [СИ] 976K, 216 с.   (скачать) - Виолетта Сергеевна Веремьева

Виолетта Веремьева
ШАРЛЬ-ДЕ-ГОЛЛЬ

Виктору С. Малинскому,

не дядюшке и даже не супругу,

но, вне всякого сомнения, благодетелю и другу


Пролог

В темной, пустой комнате воздух слегка содрогнулся. Все пространство затуманила предрассветная дымка, стелющаяся от угла до угла, проникая в бездонные расщелины деревянного пола, в забытые навек тайники на стыке стен с половицей, трещины кирпичных кладок, размокших от порывов ветра, натисков проливных дождей и метелей. Пахнуло копотью, легкий сквозняк промчался по самым низовьям и затерялся где-то в глубине, у самого его изголовья. Он лежал на полу, нервно дыша в этом замкнутом пространстве, наполненном странными ароматами затхлости и пота, отдающими сладко-соленым вкусом на языке, едва сдерживая порывы сердца выбраться из грудной клетки и ускакать от своего хозяина как можно дальше, изрыгая потоки крови, бежать! бежать, а дальше — будь что будет, пускай хоть весь мир рухнет, пусть пройдет ураган, цунами, всемирным потопом пущай погребет весь континент в бесконечные пучины морей… Дом… этот дом, эти стены, эта тюрьма скрывающегося от жизни беглеца, добровольно заточившего сюда свою сущность, этот омут останется недвижим, не шелохнувшись, проследует сквозь века и поколения безучастно бредущих мимо прохожих. Поколения скептиков, цинично сетующих на давнюю потребность сноса одичалого особнячка, в кое место, по словам оных, «собаки приходят дохнуть». Но, несмотря на многочисленные заявки и набеги, по мощи схожие лишь с татарскими выпадами на Русь, он, разворованный и запущенный, со скрипящими обрывками ставень забетонированных окон, единственной сохранившейся дверью мрачного чердака, попеременно будоражащей дух то резкими хлопками от шквалистого ветра, то мерным скрежетом, продирающим все существо, он неподвижно возвышается в глухой тишине на задворках тусклого города своей величественной таинственностью, скрывающей нечто вездесущее, и только изредка приводит в смятение фланирующих мимоходом бродяг.

— Н-нет! Так не может больше продолжаться!

— Замолчи, не твоего ума дело, вечно ты лезешь, куда не следует… — С досадой прошептал он.

— Приди в себя! Да как ты можешь заводить одну и ту же мелодию изо дня в день, из минуты в минуту? Да как тебе не надоест?!

— Т-ш-ш!! Я попросил замолчать, неужели трудно хоть раз прислушаться… Видишь же, я силюсь услышать… я знаю… это произойдет сегодня… я обязательно услышу. — С каждым словом голос его становился все глуше и в конце фразы совершенно затих, так, что последние слова затонули в подсознании, выплывши на поверхность только слабым шевелением губ.

— Черт с тобой! Совсем свихнулся!

Пот выступал на его лбу, неизбежно скатываясь, подобно сходящей с вершины лавине, потревоженной после долгого, глубокого, но чуткого сна криком какого-то проходимца, заблудшего средь белой глади вечной мерзлоты, отбившегося от стада товарищей, погибающего в северных широтах наедине с самим собой, ритм дыхания снизился до минимальной планки, от недостатка кислорода да избытка углекислоты в организме кружилась голова, пол словно плыл под ним, сперва вознося бедолагу на самую вершину возникающей внезапно волны, а под конец сызнова окуная его в свой умалишенный богот.


Все началось с письма…


Глава 1
«Начало»

«Однажды во время прилива принесло очень много морских звёзд.

Наступил отлив, и огромное количество звезд стало высыхать на солнце.

Мальчик, гулявший по берегу, стал бросать звёзды в море, чтобы они смогли продолжить свой жизненный путь.

К нему подошёл человек и спросил:

— Зачем ты делаешь это?

Ведь ты не сможешь спасти всех этих существ, большинство из них всё равно погибнет!

Оглянись, здесь миллионы морских звёзд, берег просто усеян ими. Твои попытки ничего не изменят!

Мальчик поднял следующую морскую звезду, на мгновение задумался, бросил её в море и сказал:

— Нет, мои попытки изменят очень много… для этой звезды».

Иту Дэн.

По улицам мерным шагом брезжил рассвет, ежедневно пробуждающий ото сна беспокойный и суетный город, алое солнце простиралось в бесконечной небесной глади, тихо касаясь своими лучами каждого дома, каждой улицы, каждой притихшей души. Беспощадно подступало раннее осеннее утро, готовое снарядить людей на очередной бой с окружающей действительностью, на схватку с небом и самими собой. Конец октября — казалось бы, золотая пора природы, увядающей лишь для того, чтобы, переведя дух, воскреснуть с новой силой. Теплый порывистый ветер кружил листву за окном его дома, вздымая безжизненные ксантофильные насыпи и пуская их в свой бездонный круговорот неизвестности по уникальному, неповторимому пути сквозь пространство и время. Настенные часы в довольно просторной комнате ритмично отбивали время последних минут покоя, давая своему владельцу неуловимый шанс понежится в нагретой кровати под теплым пуховым одеялом. Но только равнодушный наблюдатель сейчас мог бы заключить, что перед ним лежит человек в безмятежном забытьи сном, на деле же все обстояло несколько иначе.

— Доброе утро. Вставай, уже почти восемь часов. — Внезапно прозвучал женский голос у самого его изголовья. То была его жена, вставши несколько раньше, она уже успела умыться и приготовить завтрак, затем не спеша оделась и проследовала в спальню к своему дремлющему супругу — поступь ее была мягкой, едва уловимой на фоне общей утренней тиши.

Он тотчас перевел воспаленный после бессонной ночи взгляд с невидимой точки на полу и оглядел стоящую над ним женщину с головы до ног. Многое бросалось в глаза при виде этого ребра Адама: величественный стан и несколько поникшие плечи, аккуратная, чистая и выглаженная женская рубашка бирюзового цвета с причудливым вышитым узором, тянущимся от груди до лопаток, темно-серые брюки и мягкие тапочки, целиком и полностью обволакивающие ее стопы. Стрижка у нее была довольно короткая (совсем не то, что раньше — длинные могучие локоны, спадающие на плечи, манящие, словно бездна океана, призывая окунуться в свои необъятные просторы), темные волосы сияли чистотой и переливались лоском в свете солнца, отчетливой полосой падающего сквозь лиловые занавески оконных стекол. Многочисленные морщинки уже так явно прорезали ей лицо, фигура потеряла былую олимпийскую прелесть, голубые глаза потускнели, а уголки губ слегка опустились — во всех чертах проглядывало неминуемое наступление осени жизни, так точно сочетающееся с нынешним настроением природы — увядание, предрекающее неминуемое торжество воскрешения безудержных сил, столь далеких и близких, непостижимых и в то же время бесконечно простых.

Он медленно провел рукой по лицу и что-то невнятное пробормотал в ответ.

— Завтрак на столе, мне уже пора выходить, — с этими словами она проследовала в коридор. Надевая левый ботинок на правую ногу и мысленно браня себя за рассеянность, она вдруг в полусогнутом состоянии заглянула через дверной проем в спальню и сдавленным, несколько хриплым голосом оборвала его томную задумчивость, — да, чуть не забыла, сегодня педсовет и родительское собрание в школе, буду поздно, ужинайте без меня, ох уж эти пленумы! — Не выслушав ответа, она попрощалась, распахнула входную дверь и быстрым шагом направилась к лифту. Некоторое время он сидел, спустив ноги на холодный пол и опустив голову на грудь, потирал уставшие глаза, ему слышался удаляющийся топот каблуков, по крайней мере, казалось, что слышится…

Так! — Удивительно бодрым голосом он прервал звенящую тишину, невыносимо резавшую барабанные перепонки, встал, натянул мягкий махровый халат и огляделся вокруг.

Спальня озарялась тусклым светом, вдоль двух стен тянулись книжные шкафы и полки, заставленные толстыми томами великих произведений всех времен и народов, открыв любое из которых можно было не спеша побеседовать с лучшими людьми и услышать их лучшие мысли, раз за разом черпая чайной ложечкой из океана векового опыта предшественников и последователей. В дальнем левом углу стоял письменный стол, заваленный стопками все тех же книг, различными бумагами и рукописями, поодаль было приставлено кресло, справа от которого громоздился вещевой шкаф, где всегда царил идеальный порядок: вещи выглажены, сложены на полки или повешены на плечики в соседний отсек. На свободном пространстве стен фертом глядели прекрасно подобранные к интерьеру картины в стиле абстракционизма, а над самой кроватью — главное достояние — детский рисунок на ватмане, заключенный в стеклянную оправу, изображающий отпечатки рук: мама, папа, Аня, Даша, причем самое грозное лицо (или рожица), изображенная на ладошке, была присвоена главе семейства, в этой части рисунка даже краски несколько сгущались и казались иных оттенков.

Он долго стоял, замерев, смотрел на этот рисунок, а мысли тем временем уносили его все дальше от окружающей действительности. Зевнув, он потянулся, распахнул шторы, препятствующие столь рьяно пробивающемуся Светиле, и впустил в комнату утреннее очарование природы. Затем надел позабытые спросонья тапочки, очень напоминавшие элегантные мужские туфли, с полузакрытыми глазами медленно побрел в ванную, где чуть не столкнулся с дочкой, впопыхах убегающей на учебу и на ходу натягивающей пальто.

— Доброе утро, пап!

— Доброе… — Сонным голосом пробормотал он, — Куда ты так летишь?

— Как куда? Па-а-ап, — словно стараясь донести свои слова сквозь непробиваемую стену, проговорила Аня, — ты время видел? Меня уже давно ждут.

— Кто это, интересно, тебя ждет?

— … — порой взгляд и выражение лица бывают красноречивее фраз.

— Ну да, как же я сразу не догадался, что это наш знаменитый ухажер, передавай привет.

— Обязательно! — Радостно поцеловав отца в колючую, еще не бритую щеку, проговорила Аня и унеслась, словно ветер, навстречу новому дню, оставив за собой лишь легкий аромат довольно изысканного парфюма.

Проводив взглядом дочь, он шаркающей походкой отправился в ванную, где витали сладковато-пряные ароматы шампуней и мыла, духота слегка кружила голову, душное тепло окутывало со всех сторон, призывая утомленного путника, забыв об окружающей сумятице, прилечь в объятия Морфия.

Электрический свет слегка резал приоткрытые глаза, с лица и шеи струилась ледяная вода, то и дело стремясь закатиться за шиворот и промочить халат насквозь. Он глубоко вздохнул, издав громкий звук облегчения, затем протянул руку к зубной щетке, выдавил остатки пасты из тюбика и вдруг замер, подобно бронзовой статуе, слепленной впопыхах зазевавшимся зубрилой. Его взор упал на зеркало, мирно висящее прямо над раковиной, казалось, он увидел этого человека впервые, этого человека — по ту сторону посеребренного с тыльной стороны стекла. Не какое-то венецианское сокровище, за которое в свое время французские аристократы продавали целые имения, вовсе нет, скорее обычная гладкая поверхность, предназначенная для отражения, и все же в это неуловимое мгновение он внезапно почувствовал трепет пред этим твореньем рук человеческих, по коже пробежали мурашки, в горле застрял горьковатый комок, а рефлекторные дыхательные движения оборвались, будто кто-то ненароком задел выключатель, и все погрузилось в беспросветную тьму небытия.

Но вот стрелки часов пробежали еще несколько мерных шагов, щедро возвращая ему сознание окружающего и память прошедшего, он слегка усмехнулся своему отражению, которое в ответ дрогнуло морщинками на лбу и в уголках глаз, надо сказать, для своего возраста он выглядел довольно молодо, несмотря на явно проступающие изъяны, наложенные, будто грим на лицо артиста, безжалостно прошедшими годами, что ж, даже на солнце бывают пятна, и эти недостатки не поколебали ни мужественных линий скул, ни правильно очерченного греческого профиля, ни чуть выступающих изящных губ — все в его лице сохранило прежние черты юного мальчишки, статного молодого человека, разве что глаза чуть поблекли. Ах да, глаза… светло-карие глаза с темным отливом округ зрачка, отдавая некоторой грустью, окончательно завершали наш эфемерный образ.

Ванна, кухня, завтрак, состоящий из яичницы и чая, повседневная одежда: весьма элегантный бежевый джемпер, брюки, туфли, одеколон «Фаренгейт», телефон, портфель, ключи, прихожая, накинутая на плечи в соответствии с погодой ветровка, «щелк» замка, лестничная площадка, гудение лифта, спуск… еще несколько ступенек в подъезде, последняя дверь, отделяющая душное, все еще сонное помещение от свежести морозного утра. Вот оно! Один шаг и ты оказываешься в совершенно ином измерении, по ту сторону привычного домашнего очага, вовлеченный в круговорот неизвестности, нескончаемых забот и смятения, запуганный, загнанный зверь, тщетно мнящий себя хозяином жизни, а на деле неспособный в сущности ничего изменить, вечно мы все только портим своей строптивостью.

Обыденный день насквозь пропитывал его уверенностью в следующем шаге, в распорядке дел, обязанностей, задач и целей, однако, какая-то тень беспокойства незаметно, еле дыша, закралась в его невозмутимое сердце и теперь непрерывным потоком разливалась по всему организму, переносимая не то кровью по венам, не то неведомым эфиром в полостях тела. Откуда это странное чувство? Проще всего постараться не обращать внимания на подобное явление, мало ли причин для беспокойства в современном мире: кошка дорогу перебежала — неминуема беда, забыл выключить телевизор — вернешься в сгоревшую квартиру, ведь замыкание неизбежно, а там и искры и пожар… Что еще? Документы! Как же, как же! Случайно выложил паспорт и забыл его дома, значит, сегодня непременно арестуют, ну, попросят предъявить, а у тебя-то его нет! «Пройдемте, гражданин-товарищ, мы обязаны Вас задержать до выяснения личности, уж больно Вы подозрительно выглядите, посмотрите на себя: галстук набекрень, глаза полузакрыты, не порядок…». А вдруг ты забыл телефон? И вот уже начинаешь нервно шарить по всем карманам в поисках чуда электроники и техники, бросает в холодный пот, мурашки бегут по коже, лоб покрывается испариной, ведь связь с миром безвозвратно потеряна, доведенные до безумия мысли путаются, как внезапно дрожащими руками ты натыкаешься на что-то твердое и прямоугольное — он! Жизнь спасена, в темном туннеле мгновенно вспыхивает свет миллионов прожекторов, чувство облегчения обволакивает подобно мягкому пледу в холодный январский вечер.

Мир медленно, но верно сходит с ума…

Вот уже совсем близко показалась автобусная остановка, вся улица была, на удивление, пустынна и походила на саванну, где изредка встречаются низкорослые деревца, ловко приспособившиеся к суровому засушливому климату, научившиеся подавлять в себе тягу к роскошной жизни и довольствоваться тем малым, что выпадает на их долю по счастливому стечению обстоятельств. Ни единой машины, ни автобуса, ни даже вяло бредущего прохожего не было заметно на всем обозримом пространстве.

Спустя несколько достаточно долгих минут напряженная тишина нарушилась ревом мотора и выстрелами выхлопной трубы, явно требующей ремонта. Маршрутка медленно подкатила на выделенную полосу, оставив за собой на дороге маслянистый след, и остановилась с жутким скрежетом, эхом пронесшимся по всем близлежащим переулкам. Вполне достойный вариант, чтобы, наконец, добраться на работу.

В салоне витал запах бензина, по охрипшему радио, сопровождаемая громогласным оркестром, звучала композиция Эдит Пиаф, в дальнем углу с беззащитным видом дремала молодая девушка. Опустив голову и слегка сгорбившись, она попеременно вздрагивала от внезапного пробуждения, а затем снова погружалась в сладостное забытье, даже не замечая присутствия второго пассажира и струйки слюны, сползающей с потрескавшихся, вспухших губ. Он, как обычно, занял место напротив двери и теперь, достав из кожаного портфеля томик Гаспарова, погрузился в чтение. Беспокойство не утихало, нарастая с каждой минутой, оно заставляло учащенно биться сердце, парируя маршевый ритм в шейную артерию. В конце концов, не выдержав, он погрузился в глубокую задумчивость, извлекая из подсознания каплю за каплей мысли, не дававшие покоя всю минувшую ночь. Странно… Для него были вовсе не свойственны бессонные ночи и приливы необъяснимого беспокойства, порог его тревожности вот уже на протяжении многих лет снизился до минимальной планки.

«Да, за последнее время все изменилось до неузнаваемости. Подведем печальный итог. Наука рушится и растворяется в коррупциональном центре страны. Нынешние работы ученых, если они не приносят видимой выгоды, уже не ценятся должным образом, не преувеличивая, все катится куда-то под гору. Расцвет науки либо уже канул в лету, либо еще вовсе не наступал, но коли так, сколько можно его ждать? Существует непреодолимая масса вещей, которые человек желает постичь. Они находятся на недостижимой для него высоте, преодоление которой без поддержки государства практически невозможно, ведь нужно финансирование и зачастую весьма немаленькое, — эти безутешные мысли нередко тревожили не только его, но и всех сколько-нибудь интеллигентных людей, небезразличных к будущему своей страны, семьи и в некотором отношении даже всего мира, гибель которого проступает алым следом на белой марлевой повязке жизни, — рыба начинает гнить с головы. Всему виной вышестоящие власти. Так если верхи не хотят, то, что могут низы? Чернорабочие ученые, прекрасные, светлые головы, способные принести бесценную пользу человечеству, вынуждены скитаться в поисках куска хлеба, подрабатывать, где и когда придется, бороться, чтобы беспримерно выжить в сумасбродстве государства, заслонившем чистую небесную лазурь беспросветной тучей отмывания денег. Отныне каждый сам за себя. Прошла пора мушкетеров, ратующих за свободу личности и справедливость. Дон Кихот забыт на веки, вспомнят ли его имя через несколько десятков лет наши внуки или будут смотреть на нас бесконечно умными и удивленными глазами, не скрывающими за собой ни капли интеллекта, автоматизированными до нелепости?.. — На мгновение он задержал дыхание. Затем глубоко вздохнул, проглотив вырывающийся стон безысходности. — Дети… мои дети… Что же станется с ними в этот век железобетонных голов? Я сделал все возможное, выстраивая их по кирпичикам в детстве, а теперь они выпорхнули из родительского гнезда, уносясь навстречу неизвестности, ища свою исключительную тропинку средь непролазных дебрей постепенно вымирающего леса. В добрый путь. Последние напутствия, сказанные впопыхах, конечно же, позабудутся с годами, постепенно утрачивая свою важность в микроскопической ячейке их сознания, затираясь под гнетом беспрестанно поступающей информации извне, ветер новизны закружит им головы и обрушит на столь хрупкие плечи неподъемные грузы ответственности; нам же останется лишь уповать, дабы они не простудились под ледяным потоком, постепенно закаляясь в водовороте дней. Ох, что это я? Совершенно запамятовал поразмыслить над нашим проектом. Хотя, наверное, в нем нет и сантима смысла, у кого, кроме моих товарищей, лихорадочно преданных своему делу, возникнет интерес к подобного рода идеям? А вдруг…»

Раскат грома, внезапно рухнувший с неба, вмиг оборвал цепочку его рассуждений, ошеломив своей силой и неожиданностью. Только теперь в его полуобморочном сознании забрезжил луч реальности окружающего. Широко раскрыв дотоле сонные глаза, он, наконец, заметил темноту, свалившуюся на город из ниоткуда. Трудно различимые за расплывающимися под гнетом дождя стеклами очертания дороги, далеких домов и леса казались вымышленной картинкой стародавнего диафильма, наспех соштопанного из несвязанного сюжета чьих-то размытых воспоминаний. Молния, попеременно сверкавшая с разных сторон, будоражила все его и без того напряженное естество. В ее отсветах мерещились ожившие фантомы, жаждущие одного — мести мирно живущим, и движимые одним тягчайшим пороком — завистью к чужой жизни.

«И чему они только завидуют?» — Промелькнуло в его голове.

Яростно заскрипели тормоза. Прежде чем маршрутку занесло, почувствовался резкий толчок. Какая-то неведомая сила подхватила машину и закружила, словно волчок, на половодье дороги. Всяческие безделушки, примостившиеся в распахнутом бардачке, грудой посыпались в разные стороны. У него перехватило дыхание, смятение захватило его в свои объятия, остро сдавив грудную клетку. Со всех сторон слышались пронзительные возгласы, непослушные руки тщетно пытались ухватиться за любую опору, в то время как само тело пришвартовало к закрытой двери. Секунды, сравнимые с каучуком, неумолимо растягивались, и складывалось ощущение, будто конец этому никогда не настанет. Полное отсутствие мыслей, животный страх, инстинкт самосохранения без масок и прикрас — отличный способ взбодриться утром.

Наконец, под звуки тромбона, безразлично ко всему по-прежнему вырывающиеся из радиоприемника, подошел финал эпопеи. Маршрутка остановилась. Уцепившись за поручень, он попробовал встать, что на этот раз оказалось весьма нелегкой задачей: ушибленная голова пульсировала при малейшем движении, отбивая барабанную дробь в виски и затылок, в онемевшую руку, смягчившую падение накануне, впивались сотни иголок, а размягченные ноги не желали удерживать равновесие. И все же, собрав остатки сил, он встал и, распахнув дверь, выбрался на затопленную дорогу.

Машина стояла посреди пустынного шоссе, вяло подрагивая дворниками на лобовом стекле. Ливневый дождь утих, но жалкие его останки, гонимые шквалистым ледяным ветром, мерзко впивались в кожу, размазывая остатки холодного пота на лбу. Голова продолжала пульсировать, однако глаза, наконец, вновь обрели способность фокусировки. Он окинул взглядом седое небо, дорогу и сиротливые деревья, равнодушно ко всему глядящие свысока, затем, опасаясь упасть, медленным шагом обошел мертвую груду металлолома, коей ныне представал заглохший монстр — существо с остановившимся сердцебиением. Рука его для пущей уверенности осторожно касалась бездушного корпуса. И вот, в очередной раз вскинув глаза, он обнаружил причину всей этой сумятицы: собака. Невдалеке на дороге лежал комок шерсти, из темени которого сочилась темная кровь, а лапы попеременно вздрагивали от судорожных порывов — ухоженный и упитанный лабрадор кремового цвета, с массивными челюстями и для чего-то купированными ушами, изо всех сил удерживал жизнь в отяжелевшем теле, пронзительно скуля, подобно дворняжке, которой отдавали лапу, он вовсе не замечал высокой фигуры, взгромоздившейся над ним.

Послышался рев двигателя, затарахтела выхлопная труба — водитель завел автомобиль. Мигом очнувшись, затерянный путник, с тоской глядевший на бедное животное, осознал, что, если вдруг груда металлолома, лишь номинально названная маршруткой, тронется с места, ему уже не выбраться из этой вымершей затопленной пустыни. С дикостью в глазах он подбежал к водительской двери и отчаянно заколотил кулаком в окно, в ответ оно заскрежетало и медленно опустилось, через образовавшееся отверстие показалась голова давно небритого мужчины.

— Чего барабанишь? Я не собираюсь здесь торчать. Залазь внутрь или убирайся ко всем чертям! — Он почувствовал его горячее дыхание и хлынувший вместе с паром изо рта запах чеснока, захотелось поскорее отвернуться, но голос водителя звучал так нервно, что подобный поступок показался ему непозволительной роскошью. Тут водитель невыносимо закашлял, даже не прикрыв свой сгнивший рот рукой и еще более хриплым голосом продолжил. — Ну? Долго ты будешь на меня смотреть?

— Простите, понимаете, мы только что сбили породистую собаку, у нее наверняка имеется хозяин, который будет беспокоиться, нельзя ли сперва воспользоваться вашим телефоном и позвонить в службу БИМа? Мой мобильный барахлит.

— Куда позвонить? С ума сошел? Ха, ишь чего захотел!

— Служба БИМ — это высококвалифицированная ветеринарная вызывная служба докторов и фельдшеров, я сам не так давно о ней узнал — по телевизору передавали — записал номер на всякий случай.

— Мне на ваших докторов с высокой колокольни, у меня рабочее время, а время, как известно каждому, — деньги.

Он понял намек, но сделал искренне изумленный вид.

— Разрешите тогда, я попрошу телефон у барышни, сидящей в салоне. — «Надеюсь, здесь есть хоть один вменяемый человек» — подумал он про себя.

— Вот идиот! Да я одного тебя и вез. — Водитель презрительно усмехнулся и сплюнул.

— Как? Я же сам видел…

— Все, надоело мне с тобой попусту разводить дифирамбы, прощай! — Водитель резко нажал на педаль заднего хода и с визгом тронулся с места.

— Откуда здесь можно позвонить? — Все что наш герой успел крикнуть вслед машине, обдавшей его струей воды.

— Телефонный автомат в полумиле к городу! — Это были последние, едва различимые средь эха мотора слова.

Теперь он остался один на один с умирающим животным, его вдруг охватило жуткое чувство опустошенности и беспомощности, но все же ноги сами побрели сквозь лужи в сторону, куда махнул рукой водитель, говоря про телефонный автомат; дождь продолжал свой затяжной карнавал, тихо посмеиваясь над всем происходящим, и только вода в ботинках уныло похлюпывала в такт его мрачным мыслям.

«Хочется спать. В тепле. И горячий кофе. И коньяк. Нет, лучше бальзам. Рижский. Черный. С кофе. Нет, все-таки лучше коньяк, — дорога казалась бесконечно долгой, ведущей в никуда, в какое-то необъятное небытие другого мира, страшного и немощного. Мысли путались, словно мухи в паутине, приклеивались одна к другой и образовывали сплошной густой липкий комок, — А взял ли я проект? Или оставил его на столе… Не помню. Махнуть бы этой зимой в Италию. Начнем со Флоренции, потом Венеция… О чем это я? Что за маразм? Этот человек мог проявить хоть каплю уважения. Идиот. Я или он? Надо было поехать. Ага, вот, кажется, и автомат…»

Открыв стеклянную дверь, он протиснулся в будку и, прилежно набрав записанный в ежедневнике номер, вызвал бригаду, чувство опустошенности не покидало его ни на минуту. После звонка он машинально прислонил больную голову к холодному запотевшему стеклу. Прошло ли пять минут или час, время потеряло всякий смысл, стрелки на ручных часах превратились в волны, а циферблат в иероглифы на прибрежном песке. Дождь кончился и по дороге стелился непроглядный туман. Окончательно отчаявшись, он брел уже без всякой цели в неизвестно направлении вдоль распластанной дороги, мокрый и изнеможенный, не думая ни о чем — беспокойство об опоздании на работу ныне утратило всякую значимость, а остальное в сложившейся ситуации изначально не имело смысла.

Спустя некоторое время, туман прорезался и сквозь него, как жидкая начинка из сдобного теста, проступил свет машинных фар. Автомобиль, оставаясь прежде незамеченным, бесшумно перебирал километры, прокладывая себе путь к спасению. В душе нашего героя блеснул огонек надежды — последняя вспышка падающей звезды. Старенькая машина со странно изогнутым капотом, без боковых зеркал, тащила на крыше огромным мешок необычной формы. Ему даже представилось, что в мешке лежит та самая собака, хотя кто знает, может быть, так оно и было. Делать нечего — нужно ловить. Он протянул руку, и машина со скрежетом остановилась. «Везет мне сегодня на развалюхи, — подумал он, — с другой стороны, конечно, грех жаловаться».

— Не подбросите до метро? — С максимальной вежливостью спросил он мужчину с седой бородой, длинными седыми волосами, собранными в хвост и двумя серьгами в растянутой мочке уха.

— Сколько?

— Триста. — «Жирно, конечно, будет, но лучше заплатить и добраться, наконец, куда-нибудь».

— Залазь! — Грохнул тот басистым голосом. В какой-то момент ему показалось, что губы водителя искривила едва заметная недоброжелательная ухмылка.

Ориентировочно, путь предстоял недолгий, но в салоне автомобиля внезапно вспыхнула невыносимо напряженная атмосфера, которая словно тормозила время, да и водитель явно никуда не спешил.

— Ты бы хотел все изменить, верно? — Неожиданно громко произнес старик.

Он вздрогнул.

— Простите? — Возникла временная, но, казалось, слегка затянувшаяся пауза. — Что Вы имеете в виду?

— То, о чем ты так часто размышляешь, что же еще? — Ухмылка на губах проступила явственнее.

«О Господи! Еще один сумасшедший! Да что же это такое?»

— Порой достаточно мельком взглянуть на человека, чтобы знать о нем гораздо больше, чем тот сам помышляет о себе. — Продолжал старик.

— И что же вы обо мне знаете? — Возможно, ирония была неуместна, но в данной ситуации он не мог ответить иначе.

— Ты не такой, как все, твое предназначение иное. Ты не первый, но и не последний из них.

— Господи! Из кого?

— Все просто. Все гениальное просто и лежит на поверхности, лишь глупцы роют землю, чтобы отыскать клад. Ты скоро сам все узнаешь. Желание человека — закон для природы. Хотите перемен? Получите, распишитесь. Только отныне смотри почаще себе под ноги.

— Так. Во-первых, я абсолютно не понимаю, о чем Вы говорите, о каких таких переменах. Во-вторых, с чего Вы взяли, что меня в моей жизни что-то не устраивает и…

— Ваша остановка, сэр! — Перебил старик.

— Отлично. — Вся эта трагикомедия уже изрядно поднадоела ему, и он, стараясь поскорее покончить с этим, быстро достал кошелек из кармана куртки и протянул водителю обещанные деньги.

— Что Вы! За кого Вы меня принимаете? Считайте, что сегодня Вам повезло. Оставьте себе свои деньги, вдруг еще понадобятся.

— Замечательно. — Он положил деньги на бардачок и вышел из машины, вновь ощутив неприятное прикосновение осени, на этот раз веющее чувством свободы.

— Эй! Передавайте привет своим научным коллегам! И помните: отныне все будет иначе!

Он не успел обернуться, как машина уже укатила в противоположном направлении. Последние слова старика гадким осадком взгромоздились в его душе. Знакомы ли они? Когда и при каких обстоятельствах? У него была отличная память на лица и твердая убежденность о ныне первой встрече с этим сумасшедшим, не приносящая, однако, ни малейшего успокоения. «Не сон ли это?»…

Находясь все в том же муторном забытьи, он проследовал сквозь калитку, мимо многочисленных корпусов, где работа кипела уже полным ходом, миновал главный вход и очутился перед длинным ярко освещенным коридором. Лаборатория, в которой он работал, помещалась на первом этаже и занималась главным образом реакциями с серной кислотой. Кстати говоря, профессию химика, в свое время, он избрал методом исключения других специальностей, в те времена человеку его ума была всюду открыта дорога. До последней поры работа вполне гармонично дополняла его жизнь, но с недавних времен все здесь плавно, однако уверенно, начинало меняться. Сотрудники стали выглядеть чем-то озадаченными и беспокойными, в их лицах читалась обреченность и волнение, смятение и страх перед дамокловым мечом неизвестности. Он знал, что происходит. В каждой области, представленной в Академии, грядут перемены, что связано с сокращением финансирования под гнетом изменения приоритетов государства, политика которого верно совершает оборот в сторону денежной выгоды отдельных чиновников. Каждый научный сотрудник щепетильно скрывает охватывающую его панику, но последняя, перейдя в массы, движет их не позволяя осознать происходящее.

Шаги раздавались гулким эхом.

— Доброе утро, Виктор Самуилович! — Раздался позади резвый голос его помощника.

— Доброе утро.

— Мы вас уже заждались, что-то стряслось? — На ходу тараторил запыхавшийся мальчишеский тенор.

— Ничего. Небольшие неприятности по дороге. Не бери в голову.

Лицо молодого ученого не выражало и йоты интереса или внимания, позволяя заглянуть вглубь его сознания, где тот, разговаривая наяву, внутри себя размышлял о других проблемах, волнующих его гораздо больше, нежели опоздание начальника проекта, но из вежливости, он все же пытался воссоздать участливый вид.

Коллеги размеренно отчеканивали шаги по длинному коридору, оставляя позади двери-близнецы, отличающиеся лишь мерой шума, производимого по ту сторону деревянных досок: за одними слышался грохот и хлопки, наподобие взрывов петард или хлопушек, за другими же — мертвецкая тишина создавала ощущение пустоты, граничащей с небытием.

Распахнув, наконец, нужную дверь, они погрузились в ароматы своей лаборатории и с головой окунулись в работу. Молодой помощник деликатно, с расстановкой выполнял все указания Виктора, представляющегося ему в ореоле света и славы, этакий ангел, снизошедший с небес на землю с целью обогатить опытом подрастающее поколение и, сложив с себя венец Цезаря, передать его в руки более острым умам современности. Однако мнение Виктора расходилось с данным суждением. Он приветствовал энтузиазм парня не без оговорок, с осторожностью наблюдая за развитием юной личности — мнимо вспыхнувшему хворосту в угле догорающего костра — и ждал развития событий, неотвратно грядущего после краха иллюзий.

В тот момент, когда дверь вновь распахнулась, прошло порядка пары часов по приходе, работа кипела, лица приняли серьезный, озадаченный и задумчивый вид, нервно колыхалось пламя горелки, гудела вытяжка. В комнату вошел мужчина лет сорока, с помятым лицом, в испачканной маслянистыми пятнами голубоватой форме. В руках он держал конверт, запечатанный сургучом.

Метинский Виктор Самуилович! Вам письмо. — Оглядывая не отрывающихся от работы ученых, произнес вошедший сиплым голосом. — Пришло на адрес Академии Наук.

Благодарю Вас. — Виктор снял защитные очки, и на лице его внезапно засияла лучезарная улыбка.

Он поверить не мог. Старый добрый друг Мишка, Михаил Андреевич. Письмо было именно от него. Сколько лет, сколько долгих лет прошло с их последней встречи, ведь с того момента, как Мишка после обучения в Университете уехал в Санкт-Петербург и работал там, в Петербургской Академии Наук, Виктор лишь изредка в командировках ли или проездом бывал в этом прекрасном городе и виделся с дорогим другом. Тогда они просиживали долгие вечера или гуляли по городу, ходили в Эрмитаж или посещали многочисленные кафе, ведя захватывающие беседы обо всем и ни о чем. Мишка был жутким ловеласом и беспрестанно менял поклонниц, но каждую любил так искренне, что дух захватывало. Однажды Виктор был свидетелем, как тот купил одной из своих подружек целую кипу роз, даже несколько озадачив бабульку, торгующую ими, кажется, он скупил тогда все, что было. Зачастую в подобных дружеских узах почти полторы тысячи километров автомобильных дорог не значат ровным счетом ничего, ведь существует телефон да и, в конечном счете, почта. Но вот уже долгих три месяца Виктор не получал ответа на письма и звонки, телефон молчал, словно затаившее обиду животное, мерно издающее протяжные гудки. Несколько беспокоясь за друга, Виктор все же находил объяснение в современном недостатке времени и занятости, пожирающей жизненные силы людей.

И вот теперь Виктор сидел на подоконнике, с нетерпением разрывая конверт, в предвкушении радости от знакомого почерка и новостей об успехах товарища.

Уже держа раскрытое письмо в руках, он почувствовал внутри себя нотку беспокойства и безотлагательно начал читать.

«Мой благородный друг!

Прости меня за долгое затишье. Надеюсь, ты не успел обо мне позабыть. В жизни за последнее время многое произошло, все буквально перевернулось с ног на голову. Три месяца назад я съездил с женой на небольшую возвышенность с прекрасным водоемом, заполненным невероятно ледяной водой. Говорю тебе — градуса три, не больше! На улице стояла невыносимая жара, это лето выдалось на удивление знойным. В общем, я окунулся. Последствия оказались весьма нежданные и пугающие: через некоторое время голова заболела так, что я не в силах был даже приоткрыть глаза, и мы еле добрались домой. Ты знаешь, как я не люблю врачей, но спустя неделю пришлось вызвать дяденьку в белом халате… И он поставил диагноз. Ничего особенного — менингит. В большинстве случаев это заболевание успешно лечиться, но я попал в тот самый пресловутый процент исключений, вот в такие-то моменты понимаешь, что один процент это очень много! От лекарств становилось только хуже, а последний визит врача ознаменовался „радостными“ известиями. Если не верить в чудеса, то мне следует просить тебя приехать в самое ближайшее время, хочу увидеть еще раз своего старика и крепко пожать его мужественную руку.

Правда…этим не совсем все сказано. Есть кое-что, ускользавшее ранее из моих уст. Это просьба.

При встрече все объясню. Надеюсь, она состоится.

Навеки твой преданный друг, Михаил».

Сердце Виктора с каждой строчкой стучало все сильнее, беспокойство нарастало. С гораздо большей охотой он сейчас поверил бы в то, что все это какое-то нелепое недоразумение, шутка, выдуманная безвестным проходимцем с целью подстегнуть его нервы, а Мишка — как был всегда очень крепким парнем, как пускался во все тяжкие без каких-либо раздумий, таковым и остался. Бумага дрожала в руке, в голове мелькали образы, лица, воспоминания. Еще минут десять он сидел, не двигаясь, устремив взгляд в точку, не принадлежавшую этому пространственно-временному изъяну, а еще через минуту уже стоял в кабинете своего начальника. Он знал — за время работы в Академии у него накопилось уже несколько отпускных месяцев, но проект под его руководством требовал ныне постоянного присутствия того, кто заварил эту кашу.

— Добрый день. Я могу с вами поговорить? — Спокойным голосом произнес Виктор, войдя в кабинет начальника.

— Проходите, коли пришли.

— Мне нужен отпуск… на неделю.

— Ха! Не только Вам, я бы сам не отказался отдохнуть от этих съедающих душу опытов. А в чем, собственно, дело?

— В Петербурге мой родственник при смерти, мне необходимо находиться рядом с ним.

— Ну да, а у меня собака скоро подохнет, и что теперь, все бросить на самотек и отправиться готовить ей торжество?!

— Простите, но это животное! — Виктор не смог сдержать порыва и повысил голос.

— Не обсуждается. Если вам так нужно, пишите заявление об уходе и тогда хоть вПитер, хоть на Канарские острова, мне будет уже все равно. Закройте, пожалуйста, дверь с другой стороны.

Виктор бросил последний взгляд на начальника (в этом взоре читалось все, от ненависти до обречения) и вышел, громко захлопнув дверь.

Погруженный в глубокую задумчивость, он бесцельно побрел вдоль коридора и вышел на улицу, мысли непрерывным потоком изъедали его в глубине, пылкость молодости, постепенно угасающая с накруткой лет на счетчик жизни, взбудоражила его кровь, прилившую к щекам, придав последним легкий румянец, в тускнеющих глазах загорелся огонь злости и досады то ли на самого себя, то ли на бестактную речь, как ему казалось дотоле, интеллигентного начальства, а скорее — все в совокупности. Пройдя немного вперед, он присел на скамейку средь оскудевших ветвей деревьев, шепчущих под волей ветра свою таинственную, никому не доступную, неведомую мелодию истинного бытия в кандалах безразличной отрешенности. Когда сила, превозмогающая во сто крат человеческую, воздвигает на чаши весов несравнимые ценности отдельного индивидуума, когда чувствуешь свою беспомощность в довлеющих руках судьбы, стремящихся задушить мираж личности, подвешенной на тонкой нити к своему существованию, главной задачей остается сохранять холодный ум, избегать порывов, грозящих, подобно секире палача, пронзить беспомощного скитальца, вогнать как можно глубже острие ножа в оскудевшую плоть и навеки погрузить ее сущность в непроницаемую тьму отречения.

Когда Виктор вновь постучал в злополучную дверь и вошел, сжимая в руке нацарапанное дрожащей рукой на белом листке заявление, солнце уже завершало свой ежедневный обряд на небосклоне. Не вымолвив ни слова, он положил на стол изумленного начальника условие своего отъезда и также молча проследовал к выходу. Уже в дверях его остановил монотонный, однако, уверенный голос.

— Постойте. Я ценю Вашу преданность долгу перед родными и самоотверженность, но Вы тоже должны понять меня, ведь сейчас отнюдь не самое благоприятное время, особенно в нашей среде, Вы взяли на себя достаточно трудоемкие обязательства по ведению одного из культовых проектов, выдвинутых Академией, а теперь внезапно свалили копну снега на голу не только мне, но и всем участником данных исследований. Сознаете ли Вы всю серьезность своего поступка?

— Вполне. … Вполне.

— Феноменально! — Начальник отвел взгляд в сторону и пробарабанил пальцами по столу маршевый ритм. — Хорошо. На какой конкретно период Вам необходим отпуск?

Это была победа. Среди многочисленных версий, череда которых стремительно сменяла друг друга в момент минувших раздумий, Виктор предполагал подобное развитие событий, но не смел и надеяться на сродное стечение обстоятельств в реалиях столь нелепой ситуации. Что ж. Одной проблемой меньше. Времени размышлять над неожиданным триумфом не оставалось, стремглав вылетев из рабочего корпуса, он почти молниеносно очутился на автобусной остановке и, не желая более терять времени, в буквальном смысле впрыгнул в переполненную маршрутку.

Проезжая по захламленному транспортом шоссе, набитому дыханием машин, вид которого разительно противопоставлял себя утреннему бездыханному пустырю, он старался отыскать то место, где дотоле расположилось изрыгающее последнее дыхание жизни животное, но канитель времени успела наложить свой отпечаток и здесь, тщательно вылизав следы, пускай недавнего, но поныне совершенно утратившего свою актуальность прошлого.

«Интересно — жива ли она…» — Но молнии его мыслей вспыхивали и угасали также мгновенно, как огни фейерверков в праздничную ночь, оставляя за собой лишь терпкий аромат разорванного снаряда событий; в мыслях он уже сидел в кресле самолета, ежеминутно жадно пожирающего сотни литров горючего, он мчался на встречу к другу, волнительно тряс его руку с огрубевшей на ладонях кожей, говорил без умолку и все никак не мог насытиться радостью встречи; сейчас сама возможность трагического исхода болезни, описанной в злосчастном письме, казалась Виктору чем-то далеким, расплывчатым и надуманным всуе.

Войдя домой, он изумился тишине, поселившейся в этих стенах, она изъедала душу, наносила громогласные звонкие удары в барабанные перепонки, и все бы ничего, однако, здесь было нечто еще, что-то неуловимое с первого взгляда, некое присутствие отсутствующих… пустота. Пустота, что струилась из него самого, казалось, она постепенно вытекает из приоткрытого рта, из ритмично расширяющихся ноздрей, даже зрачки излучают тусклый свет ее. Медленно эта пустота окутывает комнату, обволакивает ее своей прочной мутной пеленой очевидности и безропотно погребает все в свои удушающие объятия.

В подобные мгновения на спасение беспомощному человеку приходят самые неожиданные вещи, так случилось и теперь. Стрелка часов — рыцарь в доспехах — прорвала дебри смятения, напомнив своим тиканьем, что время хуже любого изувера не знает пощады ничему, всю жизнь мы подвластны этому верзиле с отточенной косой на плече, всю жизнь пытаемся то убежать от него, то догнать, остро ощущая его нехватку, и пусть повторим мы истерзанную фразу о противоречивости длинны секунд, но истины затираются, однако, остаются таковыми: спешка сокращает часы в секунды, а ожидание растягивает каучуковые секунды в часы. Так разве не время является злейшим врагом человека, разве не оно порабощает каждого из нас, заковывая в чугунные кандалы? И разве можно, будучи пожизненно окутанным неведомыми цепями, вещать о свободе?

Он взял сумку и уложил все необходимые в дороге принадлежности, обзвонил авиакомпании и заказал билет на вечерний рейс — как ни в диковину ему было добираться до Петербурга на самолете вместо поезда — выбора не оставалось. До вылета оставалось еще пять часов, когда слабость сковала все его члены. Он прилег на диван и задремал. Грезы его были смутные, туманные и расплывчатые, он четко видел лишь очертания, силуэты Мишки, его жены, сына и Петербурга. Зябкий ветер выл не с севера на запад и не с юга на восток, казалось, тот сквозил одновременно отовсюду и ниоткуда. А затем случилось нечто, не поддающееся описанию. С очередным ветряным порывом сын Мишки постепенно потускнел и растворился, подобно кусочку ткани в кислоте, утратив прежде все свои краски, ослепила яркая, внезапная вспышка света, и Виктор увидел опустевшие, серые, «мертвые» улицы блокадного города, истощенного голодом и страхом. К нему в руки ветер принес оборванный и пожелтевший листок бумаги. Виктор опустил глаза. «Отныне все будет иначе» — гласила размытая дождем надпись.


Глава 2
«Переполох»

«Жить — то же самое, что играть в ресторане на скрипке, которую впервые взял в руки».

Сэмюэл Батлер.

Пробуждение в привычной обстановке несколько успокоило его, и он решил выбросить нелепый сон из головы. До вылета оставалось не более двух часов. Несмотря на то, что за весь минувший день Виктор успел перехватить что-то отдаленно напоминающее завтрак только рано утром, есть ему вовсе не хотелось. Он написал записку жене, в которой вкратце обрисовал события дня и пояснил причины своего отсутствия в ближайшие несколько дней, гораздо проще было бы, конечно, снять телефонную трубку, набрать номер и сообщить все устно, но странным образом домашний телефон перестал подавать признаки жизни, а мобильный сбрасывал любой посылаемый вызов.

Что ж, пора.

«Мишка был отличным парнем… Тьфу! Что я несу! Говорю, как об умершем… Какая у него была светлая голова в студенческие годы, даже не припомню, чтобы среди его отметок затерялось пресловутое „хорошо“, нет, не было такого! Однажды, помню, на экзамене берет билет и садится готовиться, чем повергает экзаменатора в недоумение:

— Да должен бы сразу ответить?!

Но право на подготовку есть, и от этого никуда… Сидит он тридцать, сорок минут. Экзаменатор не выдерживает:

— Студент, ну, когда же Вы ответ дадите?

На что Мишка просит еще минут пять. И так несколько раз. Уже все троечники ответили, а он и не двигается. Наконец, экзаменатор не выдерживает и вызывает его отвечать.

Мишка кладет на стол преподавателю ответ на билет в стихотворной форме и говорит фразу, от которой вся аудитория, как сейчас помню, пришла в изумление:

— Два вопроса теории — это чепуха, тяжело было рифмовать задачу.

Ах, как же я тогда его расхваливал! Отметили мы это дело в кафе, пили тогда, что придется, водку — в особенности, на одну мою рюмку приходилось десять его», — пока Виктор углублялся в воспоминания, самолет уже стремительно набирал высоту, разрезая острыми, как лезвие ножа, крыльями сладкую сахарную вату облаков, унося пассажиров все дальше с оседлых мест, приближая невесомость нирваны небесной глади. Виктора с детства завораживал вид летящих самолетов, и будоражил сам полет, в те прошедшие времена техника была далека от совершенства, каждый выходил из громадной птицы с заложенными ушами и носом, теперь же комфорт полетов ощутимо повысился, а неприятные ощущения свелись к минимуму, что не могло не радовать любителей парить над облаками.

Все было, как положено: вежливые стюардессы, весьма скудная трапеза и регулирующиеся кресла, но беспокойство, циркулирующее по крови, превратилось в некую константу, застлав собою все прочие чувства. Воспоминания, самые различные, накатывали со всех сторон. Вспоминались студенческие годы — возможно, лучшая пора в жизни каждого. Из Виктора выдался довольно посредственный студент, что компенсировалось разнообразием прочих интересных событий молодости. Студенчество, сложное в периоды сессии и веселое во все прочие дни, накладывало неизгладимый отпечаток на всю будущность юноши. Чего только стоили разнообразные шуточки над преподавателями: кто прямо на лекции начинал признаваться профессору в любви, кто заталкивал жвачки или спички в замочные скважины — так, забавы ради; всего и не припомнишь. Был у них один индивид — Жуков. Каждая сессия давалась ему мучительно, мучительно! И компания ребят, среди которых был Виктор и некий Лутучин, довольно жестко подшучивали над бедолагой. Однажды во время семинарских занятий Лутучин входит в кабинет и говорит: «Ребята! А вы знаете, что у Жукова детей не будет?» И Жуков там. Все недоуменно-внимательно смотрят на Лутучина, а он продолжает: «Так как же? Ему учебная часть запретила после последней сессии, сказали — хватит идиотов!» Да, не хочется говорить гадостей, но Жуков, действительно, был таков. Вспышки веселья от подобных воспоминаний сменялись тревожными представлениями о состоянии Мишки, который, быть может, в эту минуту изнывал от боли и требовал чуть ли не Морфия. Все это перемешалось в голове Виктора, примерившего маску невозмутимости в кресле авиалайнера, углубившегося в себя.

Полтора часа, требующиеся на перелет, промелькнули незаметно, Виктор не успел опомниться, как самолет приземлился в петербургском аэропорту, и пассажиры непрерывным потоком устремились по трапу. Поймав такси, он попросил довезти его до улицы Восстания и примостился на переднем сидении авто. В радиоприемнике звучали приятные мотивы самых разных классических произведений, названия и авторов которых Виктор мог лишь угадывать, не в пример добропорядочному немцу, у него почти отсутствовала эрудиция в сем витке человеческого искусства. Музыка превосходно вторила мотивам самого города и навевала атмосферу умиротворенности: прокатываясь по местным улочкам и переулкам в самый ненастный день, ты будто оказываешься перед камином, в мягком кресле-качалке, укутанный флисовым пледом философ, созерцающий картины бытия сквозь призму прожитых лет, — медленно вращаешь бокал, наполненный источающим букеты ароматов коньяком, делаешь глоток… Щемящее душу тепло растекается по всему телу, отогревая и наполняя тебя давно забытым покоем, укрывая от всех невзгод повседневности и унося прочь заботы, вяло барахтающиеся на задворках сознания. В какой-то момент ты явственно ощущаешь собственную душу, стремящуюся разорвать оковы тела, вырваться, воспарить над крышами этих домов, над церквями, памятниками, скверами и парками… над Невой. Ах, как прекрасна она зимой, покрывшаяся кромкой льда, величественно простирает свои просторы в два конца, и не видать в ней ни истока, ни устья. Самый посредственный обыватель, решившись-таки ступить на эту ледяную гладь в ясный январский деньпри всем желании не сможет остаться равнодушным пред мощью панорамы, открывшейся его скудному взору единожды и запечатлевшейся в нем навек: Петербург вокруг, под и над тобой одновременно, он врывается в твою душу, и ты понимаешь — это крепкие дружеские узы любви на всю оставшуюся жизнь.

Машина затормозила в сотни метров от дома Мишки, Виктор помнил каждый камушек здесь. Сердце заколотило сильнее, с каждым шагом, каждым вздохом, приближающим долгожданную, радостную и пугающую встречу, лицо милого друга. «Как сильно оно изменилось за все это время?» Вот уже виден слегка обшарпанный подъезд со сломанным кодовым замком на двери, лестница с покосившимися периллами и темная дверь, та самая дверь, перейдя порог которой, Виктор узрит, наконец, истинное положение друга. Прокашлявшись и глубоко вобрав в себя воздух, он нажал кнопку звонка. По ту сторону, где-то в отдалении раздался глухой звук, через полминуты загремела связка ключей, отпирающих дверной замок.

На пороге стояла женщина миловидной наружности, Виктору не сразу удалось признать в ней Мишкину жену — так истрепалось лицо ее — и, несмотря на то, что фотографии, присланные другом не далее как год назад, изображали на своей глянцевитой поверхности ее свежую и румяную фигуру, ныне сохранились единственно очертания последней. Складывалось впечатление некоего скачка старения, резкой смены нормы реакции признака, заложенного в генотипе особи, под влиянием одного фактора среды, всего одного фактора, уносящего с собой жизнь близкого человека. Поникший взгляд, бесчисленные морщины и темные круги вокруг глаз — весь вид ее кричал о неминуемом горе, безмолвно рассказывал обо всей тягости обстановки. Комок горечи в буквальном смысле сдавил Виктору горло, когда он сопоставил нынешнюю ситуацию с прежними радушными приемами и посиделками до утра под резвый и веселый смех собравшихся в этой квартире товарищей.

— Здравствуй, Вить. Рада тебя видеть у нас снова. Проходи, пожалуйста, не стой на пороге, Миша только о тебе и говорит, о твоем приезде, будто ничто кроме этого его больше не волнует, — тихий безутешный голос с новой силой взбудоражил сочувствие и острую жалость в сердце Виктора.

— Да, спасибо. Я вылетел, как только получил письмо. Как он?

— Плохо, третий день лихорадит, вчера бредил всю ночь, заливался слезами и все время просил кого-то подождать. Заходи в третью дверь по коридору, мы сделали небольшую перестановку.

— Бедняга. А ты сама как? Держишься?

— Стараюсь. Ты прости, мне нужно сбегать в аптеку.

— Конечно.

Она бросила на него последний робкий взгляд и выскользнула в приоткрытую дверь, а он тем временем решительно направился в комнату друга. В те секунды шаги звучали слишком громко, голоса в голове складывали слишком нелепые фразы, в коридоре было слишком темно и слишком душно. У самой двери, ведущей в спальню, вся решимость его улетучилась, а на смену неминуемо подступило смятение, голоса в голове смешались в сплошной гул турбин, и он замер, как вкопанный. Не смея пошевелиться, он попытался расслышать признаки жизни по ту сторону преграды, отделяющей два бьющихся сердца, быть может, дыхание друга или любой другой сигнал сейчас донесся бы и вывел Виктора из оцепенения, но ни шороха не доносилось до его растревоженного слуха. Внезапно животный страх охватил все его существо. А вдруг… Нет, этого не может быть. И он, схватившись за холодную ручку, распахнул дверь.

В комнате царил полумрак, лишь слабый огонек свечи теплился на фитильке. Миша лежал на кровати с закрытыми глазами, его грудь медленно поднималась и опускалась. В одно мгновение Виктор позабыл все слова, тщательно приготовленные для встречи. Он не мог поверить своим глазам, казалось, все это нелепая случайность, сон, который вот-вот прекратится и унесется с пылью времени, со стертыми со лба каплями холодного пота из памяти, навечно погрязнув в мусоре прочих несуразиц, захламляющих людскую жизнь. Но реальность больно резала глаза, не позволяя отворотить взор. «Неужели это Мишка, тот самый Мишка, что всегда был бодр и весел, заводился с полуоборота и неизменно следовал на шаг впереди сверстников?!» Виктор видел беспомощно лежавшего на кровати друга, которого всю жизнь любил, как родного, помогал ему во всех трудностях, получая взаимную отдачу. А теперь? Что теперь? Теперь он стоит, обомлев, уясняя, что бессилен, что не может решительно ничем помочь столь дорогому для него человеку. Это странное чувство потерянности, страха и отчаяния влетело в душу Виктора с ароматами лекарств, запахом чистого белья и воска, витавшими в узком пространстве маленькой комнатушки.

Наконец оцепенение спало, Виктор подошел ближе к кровати и взял вялую руку товарища. Вид у лежащего был изнеможенный. Бледный, худощавый Миша лежал и совсем не двигался. Болезнь развивалась в геометрической прогрессии.

— Приветствую, друг. — Осипшим, еле слышным голосом произнес Михаил.

— Мой дорогой Мишка! Как я рад тебя видеть! Прости, что раньше не приезжал, прости меня. Вот уж никогда не думал, что наша встреча произойдет так… в такой обстановке.

— Многое скрыто от нас пеленой неизвестности. Следующий шаг судьбы никто не может предугадать, а жаль. Да. Я бы многое исправил. Для начала, пожалуй, не стал бы поддаваться искушению окунуться в тот день. А затем… — Миша закашлял. — А затем я бы исправил одну ошибку… ошибку, стоившую мне и жене неисчислимого количества слез, печали и горечи, сохранившейся по сей день. Собственно, именно это и является темой, о которой я писал тебе в письме. Я должен все рассказать, кроме тебя мне больше не на кого надеяться. Есть, конечно, жена, но она слаба, к тому же она — женщина, а женщины, сам знаешь, народ непрочный во многих серьезных делах, помимо прочего — я не знаю, сколько она еще протянет здесь после моей смерти. Бог даст, как можно дольше.

— Нет, только не говори о смерти, это запрещенная тема — раз, а во-вторых, ты проживешь еще долгие годы, я уверен. — Миша ответил ироническим взглядом. — Хорошо. Я весь во внимании, рассказывай.

И прокашлявшись в очередной раз, Миша начал толковать другу о том, что ранее столь тщательно скрывал, скрывал не по причине недоверия или предубежденности, а потому, что умалчивание подобного рода вопросов составляет неотъемлемую часть жизни каждого. Так было нужно, нужно для него, для Виктора, для всех.

— Помнишь Славу?

— Того озорного малыша, которого ты так обожаешь? Как же я мог его забыть? Ты так обожал этого мальчишку, что даже своим любимым барышням с его появлением почти перестал уделять внимание.

— Да… — Мишка мечтательно закатил глаза. — Дело вот в чем. Он довольно долго определялся с выбором профессии и, наконец, объявил нам с женой свое решение быть врачом. Мечтал стать детским хирургом. Я поначалу был против, ну, ты ведь понимаешь, работа врача зачастую неблагодарное, даже отчасти бессмысленное занятие, колоссальная ответственность и низкий заработок, а ему в будущем еще семью содержать. Нет, не смотри так на меня, я прекрасно понимаю, что занятие сие благородный удел людей высших слоев интеллигентного общества, если мы говорим о хороших врачах, однако, сперва мое мнение склонялось в отрицательную сторону. Сын же четко обосновал свой выбор, сделав акцент на безразличном отношении к благодарностям и почестям, а уж тем более — к деньгам, все грезил внесением вклада в общество и сотворением блага для людей, хотел быть полезным. В том юном возрасте, в коем он тогда пребывал, с его уст срывались поразительно правильные слова, например, рассказы о будущем спасении детских жизней и, как следствие, удовлетворенность в собственных глазах, мол, ради этого стоит жить. Мои аргументы противоречили его высоким представлениям, я пытался втолковать ему, что на одну спасенную жизнь нередко приходится несколько смертей от рук одного и того же хирурга, но мои выпады парировались презрительным взором. В конце концов, я не выдержал и уступил, решив, что нашей стране действительно недостает первоклассных врачей, да еще и с альтруистическими наклонностями. Созвонился со знакомыми в Москве, пристроив его в лучший лицей города, имеющий медико-биологические классы и сотрудничающий с Медицинской Академией. Сын был бесконечно благодарен, когда я сообщил ему новость о том, что с сентября он будет жить в Москве у наших родственников, первичное его недоумение сменилось совершенно детским восторгом, светящимся лицом и горящими огоньками в глазах, вспоминаю сейчас тот момент, и кажется, Славка тогда превратился в подобие ангела, столько света исходило от него в те короткие мгновения. Конечно, ни мне, ни жене не хотелось разлучаться с любимым и единственным сыном, но любой родитель готов пойти на все ради счастья своего ребенка, здесь, я уверен, ты меня вполне поддержишь. Вот… Подошел конец лету, каждый день которого сын провел с нами, неумолимо подступала пора его отбытия в столицу. Жена, отправляя Славу в неизвестность, заливалась горючими слезами на его плече, я стоял с грозным видом военноначальника, не веря в то, что сын вырос и уже через несколько минут отправится в свободное плавание по огромным просторам неизведанного прежде бытия. До отправления поезда оставались считанные минуты, мы стояли подле вагона, а Славка, прильнув к окну, смотрел на нас теми горящими глазами, вид которых навсегда врезался в мою память. Безусловно, он так же волновался и отчасти страшился перемен, но юношеский максимализм и авантюризм брали верх над всеми остальными чувствами. Раздался гудок, двери вагонов закрылись, и поезд, пропыхтев напоследок, тронулся. Слава усиленно замахал нам руками, прощаясь, в тот момент я заметил слезы на его глазах, и у меня защекотало нос — еле сдержался, чтоб не разрыдаться. Жена до сих пор заливалась слезами, а я…я просто шел вслед за поездом, провожая его взглядом, до тех пор, пока тот вовсе не пропал из виду, скрывшись в бесконечности горизонта. Вокруг царила тишина. Я молчал. Жена утирала слезы платком, когда-то давно, лет десять тому назад, сшитым для нее мамой. Супруга очень ценила и берегла этот платок, ведь он хранил память, прикосновения, дыхание и труд, работавшего над ним творца. Быть может, даже частичка души ее матери осталась в этом кусочке ткани.

Время после отправления поезда приобрело для нас совершенно новый отсчет, мы всегда с нетерпением ждали писем сына и очень волновались, когда долгое время не прилетали эти бесценные весточки. А вот Славка наслаждался открывшимися возможностями на полную катушку. В своих письмах он описывал столь знакомые мне улицы, дома и ландшафты Москвы, вечно бегущих, далеких от всего происходящего вокруг людей, зачастую озлобленных и жестоких. Поскольку Слава вырос вдали от столичной суеты, под покровительством родительской любви, поддержки доброжелательных друзей и знакомых, вся эта сумятица была для него в новинку. Со своим сложившимся с рождения открытым и благосклонным отношением к людям он, соответственно, ждал аналогичного отношения в Москве. Как бы ни так! Мне это, Вить, хорошо знакомо, когда-то и я с родителями переехал из тихого городка в столицу и с годами осознал, что в толпах почти иссякли такие чувства, как сострадание, взаимовыручка и бескорыстие. Москва — эпицентр огромной государственной машины, поглощающей разум, сознание и чувства беспомощных людей. А те, как тюлени, идут на убой. Рано или поздно эта машина потерпит крах, возмездие неизбежно. Конечно, революции и восстания уже в прошлом, но мозг человека эволюционирует, кто знает, что придет на ум избранным людям лет этак через сто, а вполне возможно и раньше. Подай мне, пожалуйста, стакан воды с тумбы. — Виктор протянул граненый стакан, наполненный до краев, его руки тряслись.

— Почему ты мне раньше не сказал, что Слава теперь в Москве?

— Сперва, потому что мы редко с тобой созванивались и аккурат в тот промежуток времени, наше общение странным образом оборвалось на несколько месяцев, я, честно говоря, уже и не помню причин, а после… Погоди, ты все поймешь. — Мишка отхлебнул глоток воды, Виктор также сделал вымышленный глоток, как бы сравнивая их ощущения, он видел, как движется кадык друга под тонкой кожей истощенной шеи, как краснеют его истрескавшиеся губы, и дикая жалость сжимала его внутренности мертвой хваткой. Миша допил стакан до половины и, передав обратно Виктору, залился хриплым кашлем.

— Так вот. Однажды, одно из писем сына начиналось с восторженных слов. Слава описывал поразившую его картину. Это был не совсем обычный пейзаж, если можно так выразиться, который без прикрас взбудоражил и его и нас. Он рассказывал тогда (это было поздней весной), как сидел одной ночью на набережной Москвы-реки и считал на небе звезды, вокруг не было ни единой души. Он слышал, как стрекочут где-то позади кузнечики, как грустно подвывает слабый ветерок, и на душе ему было тоскливо, он скучал по родным переулкам, по нам с женой, по своим друзьям и товарищам, словом — чувствовал себя чужаком в этом огромном городе. То, что произошло затем, вмиг разогнало всю его тоску: далеко в вышине, в ночной дымке горело множество звезд, ночь выдалась на удивление ясная, и Слава принялся выискивать созвездия, как одна звезда, горевшая ярче прочих, вдруг привлекла его внимание, приковав к себе мечущийся взгляд. В ту же минуту звезда заискрилась необычно ярко-зеленым светом, затем оттенки стали меняться: она приобрела синий, желтый цвет, а далее таким образом вместила в себя чуть ли не все цвета радуги. Последовало развитие событий. Слава смотрел в недоумении. Что это было? Самолет? Спутник? Но точка начала перемещаться, сначала плавно, еле заметно, затем все быстрее и, в конце концов, она стала совершать резкие зигзагообразные движения, вырисовывая на темном небосводе многогранные фигуры. Неожиданно за спиной сына что-то громыхнуло, он обернулся и увидел надвигающуюся тьму грозовых туч, молнии сверкали и своими разрядами повергали в ужас все сущее, в одно мгновение темень заволокла все небо, полил дождь необычайной силы — настоящий тропический ливень! Слава, было, ринулся бежать в сторону дома — укрыться от дождя было негде. Молнии над головой сверкали все чаще, гром оглушал. Поднялся сильнейший ветер. С неба, из грозовой тучи, образовалась, опускаясь вниз, воронка, навстречу которой с земли поднялся некий каскад, то есть облако пыли, различных обломков и предметов, затем каскад соединился с нижней частью воронки — зрелище, приводившее сына в ужас, заставило-таки его, завороженного подобным явлением, остановиться, но спустя несколько секунд желание укрыться взяло верх — оно и ясно: ранее Слава интересовался подобными природными явлениями и поэтому знал, что внутри воронки воздух поднимается, быстро вращаясь, создавая сильно разреженную область. Разрежение настолько значительно, что замкнутые, наполненные газом предметы, в том числе здания, взрываются изнутри из-за разности давлений. Это явление усиливает разрушения от смерча, затрудняет определение параметров в нем. Определение скорости движения воздуха в воронке до сих пор представляет серьёзную проблему. Как он впоследствии писал, подсчитано, что энергия обычного смерча радиусом в один километр и средней скоростью семьдесят метров в секунду сравнима с энергией эталонной атомной бомбы, подобной той, которую взорвали в США во время испытаний «Тринити» в Нью-Мексико летом сорок пятого года. Вся эта информация, забитая в его голове, тогда не могла принести никакой пользы и лишь нагоняла пущий страх, ведь никто из нас не задумывается помимо познавательных статей, прочесть так называемую технику безопасности. Ясно, что бежать бессмысленно. Укрыться где-то с упованием, мол, атмосферный вихрь минует тебя — тщетные надежды. Однако он побежал, помчался без оглядки, напропалую вглубь парка, надеясь укрыться среди деревьев. Гм… Единение с природой… Еще Ницше писал об абсурдности сих изречений, потому как природа — индифферентный зритель, отрешенно взирающий на все с высоты своего величия, она не мнит и не презирает, она просто существует независимо от всего прочего, без волнений и надежд, без милосердия и корысти, без чувств, эмоций и мыслей. Что-то я отвлекся. Прости, со мной теперь часто такое бывает, все мы перед лицом смерти превращаемся в философов, кстати, помнишь, чем кончил Ницше?

— Помню. Сошел с катушек, он был болен особым видом сифилиса, при котором у человека происходит сперва всплеск умственных способностей, а затем их полный упадок. Но к чему все это? — Отрывисто оборвал Виктор.

— Вот-вот. А знаешь ли ты, что он все время мечтал зафиксировать переходное состояние и описать его? Переход от нормы к сумасшествию.

— Да, ему этого не удалось. Многие известные нам всем люди пытались это совершить и до него и после, но сама идея абсурдна.

— А как тебе мысль: заразиться специально, дабы попытаться самому?

— Ты бредишь, друг!

— Полагаешь? Хм… По крайней мере при таком раскладе имеется смысл в окончании жизни, кой отсутствует в моем положении.

— Глупец! Ты был примером для многих своих знакомых, в чем-то даже для меня, ты прожил прекрасную жизнь и, я не сомневаюсь, сейчас также мастерски минуя свой недуг, ты совершишь еще множество великих дел. — Секундная заминка соткала минутную пелену неловкости.

— На чем я остановился?.. Ах да, Слава побежал. В письме он писал: «Прежде мне никогда не доводилось так бегать, ноги едва касались земли, создавалось ощущение парения, а я все не останавливался, смерч же, будто преднамеренно, следовал за мной». Растратив все мыслимые силы своего юного организма, он упал наземь и подполз к единственному спасительному кругу — дереву. Ухватившись ослабшими руками за оголенную кору огромного дуба, угрожающе свесившего над ним свои огромные ветви, подобно тысяче рук, стремящимся разорвать добычу в клочья, он затаил дыхание. Увидев сквозь ночную мглу приближающийся вихрь, в котором с невероятной скоростью вращалось множество предметов, Слава, зажмурив глаза, почувствовал, как кора дерева царапает кожу рук, впиваясь под истрескавшиеся ногти миллиардами острых игл, а ноги медленно поднимаются в воздух и тянут все тело вперед, за собой. Он потерял сознание.

Яркое, палящее солнце застало его мирно распластавшимся на возвышенности Воробьевых гор пополудни. Дул легкий ветерок, вдали раздавался гулкий рев машин, вокруг зеленела трава — природа умеет заметать следы лучше самого осторожного преступника, а? Ни следа ночной эпопеи, все чинно, спокойно и обыденно кругом. Пароход безмятежно причаливал к пристани, до коей от Славы было рукой подать. И один лишь вид его уничтожал закравшиеся сомнения собственной нормальности: разорванная в клочья одежда, исцарапанные руки, ссадины коих уже покрылись темной кровяной коркой, а при попытке пошевелиться — мучительная головная боль. Мы оба можем предположить, что мальчишка выпил лишнее, ввязался в драку, где ему изрядно заехали чем-то тяжелым по голове, после чего придумал замысловатую историю, дабы оправдаться. Но, Вить, ты бы видел его письмо! Оно пылало жаром непоколебимой убежденности в явственности повествования, горело огнем Славиных глаз, испуская безмолвные доказательства правдивости этой истории. Я слишком хорошо знаю своего сына. — И хотя Виктору трудно было поверить этой невероятной истории, он доказательно кивал головой в такт всему рассказу. — В том месте, где минувшей ночью разворачивались события, ныне Слава приметил лишь небо нежно-голубого цвета да пикеты чаек, мечущихся в поисках лакомого кусочка. Он побрел домой сквозь скопища народа, дико озирающегося на неопрятного бродягу. Добравшись в квартиру наших родственников и скинув тряпье, некогда носившее гордое звание одежды, он присел, молча уставившись в окно. К тому моменту все жильцы давно разбежались по своим делам, на часах пробило два. Устав от безделья, он привел себя в порядок и направился в поисках покоя в лицей. Но даже там единственным, что его заботило, по-прежнему оставалась минувшая ночь. Несмотря на то, что прошло уже восемь с половиной месяцев обучения, друзей у Славки в лицее почти не было, он мало общался с одноклассниками, зачастую предпочитая оставаться в одиночестве, в отдалении от раскатистого рокота ребят, те же, в свою очередь, считали его странным и держались на расстоянии, как от больного чумой. До поступления в лицей он был другим, очень веселым, общительным и во всех смыслах шумным малым, бросавшимся в авантюристские затеи, словно ныряя в отведенный специально для него аквариум, но там он изменился, то ли не принимая, то ли приняв законы местных джунглей. Как и ранее его главным и непоколебимым увлечением оставалась химия, помню, как я с огромным трудом добывал ему все эти реактивы и приборы для проведения реакций; уехав в Москву, он, конечно, взял все с собой, бережно упаковав каждую пробирку в отдельный ворох бумаги. Славе удалось раздобыть ключи от кабинета химии, и после уроков, когда все расходились по домам, он запирался там, проводя всевозможные опыты, экспериментировал с реактивами. Я всегда поражался этим начинаниям. — Мечтательно заключил он.

— Да, это вызывает уважение.

— Это только начало истории.

— Миша, тебе стоило бы пойти работать в рекламу — умеешь заинтересовать.

— Это уже в следующей жизни. Так вот. Как-то раз Слава сделал фантастическую смесь, причем, когда я говорю «фантастическую», то ничуть не преувеличиваю. Самое страшное, забегая вперед, что составляющие сей эссенции мне неведомы, сын напрочь отказался разглашать это, причины подобной осторожности впоследствии стали ясны нам с женой, и тебе скоро все станет понятно, повремени, не смотри так сурово, только подобных взглядов мне сейчас не хватало!

— Пардон. — Виновато заулыбался Виктор, не желая прерывать повествователя.

— Тогда Слава проводил какой-то опыт, результаты которого оказались фееричными донельзя. Сначала из емкости со смесью повалил дым, густой и раскатистый он заволок всю комнату, Слава открыл окно, но злополучный демон, угнездившийся в пробирке, продолжал изрыгать свое непрерывное дыхание, словно взбудораженный после долгой спячки кратер вулкана. Дым становился все более темный и имел гадко-приятный запах: он был и сладок и солен, в нем присутствовала горечь и острота, обжигающие слизистые оболочки глаз и носа, а в довершение — он создавал вяжущий привкус на языке, как от спелой хурмы. С течением растянувшихся секунд дым уподобился сухому льду и застлал весь пол, так, что скрыл Славины ноги по колено своей белесой пеленой. Мой парень не знал, как быть, и с испуга накрыл пробирку стеклянной крышечкой. На миг утихомирившаяся смесь вдруг вспыхнула желто-красным светом и превратилась в самую что ни наесть настоящую лаву, бурлящую, будто закипающую лаву с одной лишь оговоркой — она была не просто холодная, а ледяная! Очевидно, в ходе реакции тепло непрерывно поглощалось. Представляешь, вечная мерзлота, покрывшая весь земной шар, родилась поздним вечером из пробирки химика-самоучки в ходе любительских опытов. Как тебе?

— Будем считать, что это риторический вопрос.

— Пожалуй. И именно в тот момент, как Слава замельтешил вокруг стола не в силах что-либо предпринять, раздался резкий стук в дверь. От неосторожного движения содержимое емкости выплеснулось Славе на подставленную на автомате ладонь. Он почувствовал, как слабый, зябкий холодок пробежал по всей его руке, поглощая каждый палец, перебрался к запястью и скользнул вверх, захватив локоть и плечо, дополз до шеи, сковав горло прочным кольцом, и направился вниз по телу, поочередно завладевая каждым органом. Кожа покрылась мурашками. Внезапно все как рукой сняло, и Слава метнулся к двери, настигнув последнюю в два прыжка, он повернул ключ. На пороге стоял встревоженный охранник. Выяснилось, что он проходил по этажу и, почувствовав странный запах, заинтересовался его источником, но дым, валивший из-под двери, всерьез взволновал беднягу. Слава, по-моему, мастерски выкрутился, сославшись на стандартные опыты с ароматическими соединениями и, приметив на себе суровый взгляд, пообещал, мол, это в первый и последний раз. Доверительные и даже несколько теплые отношения сына со всем, если можно так выразиться, обслуживающим персоналом — ведь они с теми же охранниками частенько сидели и часами разговаривали на самые разные темы, хотя сам Слава в основном слушал и зачастую исключительно из уважения — спасли ситуацию: погрозив пальцем, охранник побрел вниз по лестнице. Сын запер дверь и оглянулся на пробирку. Реакция затихла, лишь только слабая полупрозрачная струйка пробивала застоявшийся воздух, растворяясь на середине пути. Странное чувство охватило все его тело: невероятная минутная слабость, коей на смену мгновенно приходил кратковременный прилив сил, после чего дисбаланс повторялся. В поисках опоры, он подошел к стене, прислонился к ней ладонью, затем, опершись всем весом о бетонную опору, выкрашенную бежевой краской, поверх которой примостилась коричневая доска, переведя секунду дух, вздрогнул от очередной неожиданности. Его точно током ударило. Отскочив от стены, он увидел электрические полосы, разряды разнообразного цвета, замысловато переплетающиеся в непрерывном движении вечного двигателя. Они совмещали в себе ту ночную молнию и стремительно мечущуюся по небу точку, оставляющую за собой цветные следы, соответствующие оттенку цвета, присущему точке в данный момент. Эти разряды заполнили четверть всей протяженности стены от пола до потолка. Слава стоял в оцепенении, не зная, что произойдет в следующий момент. Теперь краски доски и стены начали смешиваться, стерлась четкая граница раздела объектов, все, как при разводе гуаши в палитре, стало однородным, вращающимся под кистью таинственного живописца, пожелавшего остаться инкогнито. Затем, наконец, цвет стал пропадать, складывалось полное ощущение, что тот самый художник по ошибке добавил в непутевую смесь вместо капли воды белизну. Когда краски окончательно пропали, на месте участка стены образовалось нечто похожее на прозрачную мембрану, вибрирующую при любом шорохе, движении или дыхании. Последние разряды мельком пробежали по ее поверхности. Внутри у Славы боролись два желания, два существа угнездились на его плечах. Первое подталкивало подойти, прикоснуться и выяснить, что это за материя, какова причина ее образования здесь, в чем, наконец, смысл этого происшествия, ведь должен же быть смысл, в конце концов! Второе же настораживало и страшило, умоляя плюнуть на все, уйти, а лучше убежать и больше не возвращаться в это странное место. Минутное замешательство, сопровождающееся предположением собственного сумасшествия, уступило место трезвому уму. Быть может, эпизод прошлой ночью и нынешний связаны между собой незримой нитью смысла? Может, они всего на всего гармонично дополняют друг друга? Но разъяснить все случившееся можно было только идя вперед, идя без оглядки, вооружившись одной только смелостью юного сердца. Ибо кому назначена дорога, должен пройти ее, не снимая поношенных ботинок. Но почему Слава? Какой ирод определил, что именно ему выпал этот пиковый туз? На этот вопрос он не успел отыскать ответа. Вобрав в легкие побольше воздуха, еще наполненного тем терзающим ароматом дыма, он шагнул навстречу року. Натянув на руки резиновые перчатки, дабы избежать возможного удара током, он осторожно попытался прикоснуться к мембране в стене. Та оказалась стальной на ощупь, сын даже несколько оторопел, поскольку прежде на вид она уподабливалась желеобразному тонкому слою, а взор тем временем различал по другую сторону прохода очертания комнаты и различных предметов, расставленных в ней по всем углам. Погрузившись в раздумья, он стянул с потных рук неприятно налипшие перчатки и отбросил их в сторону. «И что теперь?» — беспрестанно твердил он себе. И вот уже без перчаток, вновь подойдя к сей загадочной материи, он повторил попытку. В этот раз она мягко подалась, за считанные мгновения чистейшая сталь приобрела упругость натянутой пленки, такой, что рука сына слегка прилипла к ее поверхности. Он рывком отдернул руку и снова замер. Затем машинально проделал все сызнова. Эффект был аналогичен. Решившись, он принялся более настойчиво вдавливать мембрану вовнутрь, пустив в ход силы обеих рук и тела, а та, словно липкая паучья паутина, обволакивала его кожу, особенно неприятно приклеиваясь к левой щеке. Постепенно, принужденно выпяченная, она начала плавиться в местах соприкосновения и расползаться в стороны. В конце концов, мембрана осталась лишь по краям, а в середине ее образовался проход. Слава ступил внутрь. Все его существо трепетало в ожидании, в жилах бурлила кровь, перенося по всему организму страх, перемешанный с интересом, опасность, сочетающуюся со страстью к этому неестественному событию, не укладывающемуся ни в один справочник химика, биолога, историка или, на худой конец, археолога, и даже мистика-эзотерика оказалась бессильна в попытках толкования сего случая, мирно отступив с передовых поля боя. С того места, куда он ступил, в воздух поднялось облако пыли. Вокруг было сумрачно, лишь тусклый свет лампы, ритмично покачивающейся под потолком на одряхлевшем проводе, позволял рассмотреть обстановку. Слава писал, что складывалось ощущение непробудной древности, казалось, нога человека не ступала сюда как минимум сотню лет, но тогда откуда все это оборудование, почему лампа не перегорела и вообще, кто провел сюда электричество и как ему это удалось?.. Комната была небольшая, буквально в пять квадратных метров, причем, будь Слава на пару сантиметров выше, неимоверно низкий потолок непременно упирался бы ему в темечко. В дубовом шкафу томились старинные потрепанные книги, с заметно пожелтевшими страницами и серыми от пыли корешками, непонятные приборы с многочисленными трубочками, колбами и подставками были аккуратно расставлены в стальном шкафу поодаль, пахло чем-то очень застоявшимся и ветхим. На полу, разбросанные в разные стороны, валялись жухлые листы бумаги, исписанные непонятным почерком. Все это было покрыто значительным слоем пыли, под которой, как Слава выяснил, взяв несколько книг и листов, на каждом предмете находился странный, чем-то похожий на восковой, налет.

В дверь снова постучали. Слава взглянул на часы, уже минуло одиннадцать вечера, и охранник, вероятно, пришел выпроводить его из школы. Наспех прихватив несколько рукописей и книгу, сын вышел из необычной комнаты. Как только он сделал шаг в сторону входной в кабинет двери, позади послышалось странное потрескивание, обернувшись, он увидел, как мембрана затягивается, а вслед за ней, электронные пучки восстанавливают стену с доской. Открыв дверь в класс и согласившись с тем самым охранником, который сегодня уже заглядывал сюда, что время позднее, он пообещал сейчас же покинуть лицей, собрал с собой оборудование для опытов и убрал все лишнее, не оставив следов своего присутствия. Пришло время решать, как быть со смесью, что по сю пору мерцала в колбе своим холодным жаром. В итоге он перелить ее в пробирку с пробкой и, закончив эту работу, направился домой.

В ожидании следующего письма во мне бушевали самые разные мысли: не сошел ли мой сын с ума? А если не сошел, то, что это за чертовщина? Однако я склонялся к бурной фантазии юнца, вовсе не забавлявшей нас с женой. А что ты прикажешь думать после подобных рассказов? — Виктор, было, хотел вставить реплику, но Михаил был так возбужден, что его невозможно было прервать — монолог лился непрерывным потоком из его уст. — Письмо пришло отнюдь не вскоре. Слава писал, что нашел человека, помогшего ему разобрать текст, написанный в книгах и рукописях. Он донес до меня лишь основной смысл тех страниц. Поведал, что в них очерчен способ прохода куда-то, но, куда именно, я так и не узнал, скорее всего, Слава специально утаил это. То же, что он мне описывал, выходило за рамки человеческого понимания. Мол, данное место (та самая комната) хранит множество тайн, известных, по-видимому, только человеку, внесшему свои знания на бумагу, а теперь по воле рока ими обладает мой сын. Я опасался за него. Родительский инстинкт взял верх над скептицизмом. В то время я был почти готов бросить все и ринуться вызволять сына из этой истории, почти решился увезти его обратно в Петербург и спрятать подальше, я чуть было не возомнил себя вершителем судьбы, неподвластной мне. А, возможно, стоило все-таки настоять? Ведь никто не знал, что скрывалось за неведомой завесой, столь манящей детское любопытство. — Миша закрыл глаза и как-то очень тяжело вздохнул, будто сам процесс расширения легких совершался при затрате им колоссальных усилий. — Его последнее письмо содержало лишь два предложения: «Я разгадал тайну. Не волнуйтесь за меня, я вас очень люблю» и подпись: «ваш сын, Вячеслав». На этом историю можно завершить. Слава пропал. Больше не было ни писем, ни каких-либо известий о нем. Конечно, в лицее и во всей округе пропажа мальчика вызвала страшное беспокойство. Его долгое время искала милиция, наконец, он был объявлен без вести пропавшим. — Последняя фраза еле слышно сорвалась с его губ.

— А как же стена, комната? — спросил Виктор.

— Мои попытки что-то сказать по этому поводу правоохранительным органам закончились тем, что мне пригрозили вызвать машину и людей, которые наденут на меня белую рубашечку, с завязанными на спине рукавами. После чего поступил звонок. В телефонной трубке, перемежаясь с помехами, низкий голос, угрожая мне и жене, посоветовал не совать нос в сее дело. Я пытался сам что-либо выяснить, но стена была чиста, все химические приборы, принадлежащие сыну, будто испарились, а он сам словно никогда и не существовал.

— Так не бывает. Человек не может просто взять и сгинуть с лица земли.

— Ха! Человек может запросто сгинуть с лица земли в двух случаях: когда он бежит от себя и когда бегут за ним; и в том и в другом случае он превращается в призрака, в некий фантом, с той лишь разницей, что в первом — это добровольное решение в прах растерзать свою бессильную сущность, а во втором — насильственные меры.

— Хорошо. Допустим, мы столкнулись с одним из этих вариантов. Тогда нужно ставить вопрос иначе: что теперь? Как давно все это произошло?

Миша бросил взгляд полный грусти в потолок, повернулся на кровати и, достав из тумбочки стопку писем, перевязанных тоненькой лентой, протянул их Виктору:

— Прошло чуть больше года. Я прошу тебя об одном: выясни, что с ним произошло, если он жив — отыщи его, передай ему мое последнее письмо, оно верхнее в стопке и подписано красными чернилами, в отличие от жены, я не устаю верить, пускай и был бессилен ранее, не говоря уже о том, каков я сейчас. Знакомо ли тебе чувство полного, всеобъемлющего бессилия? Впрочем, не отвечай, я слишком устал от пустой философии. — Миша закрыл глаза, и лицо его приобрело мертвецкую неподвижность.

— Ну-ну! Перестань унывать! Мы еще с тобой повоюем, вот как только поправишься, рванем куда-нибудь в горы, как раньше, разожжем костер, пригласим остальных. Все еще только начинается! — Виктор старался подбодрить друга. Он явственно видел — дело из рук вон плохо, однако изо всех сил пытался не верить в это сам и не давать угаснуть последнему огоньку в душе Михаила.

— Просто пообещай, что сделаешь то, о чем я тебя прошу. Этого будет вполне достаточно, чтобы ныне меня осчастливить.

— Я постараюсь.

— Эге! Так не пойдет. Я тоже старался, и не вышло ровным счетом ничего.

— Ладно. Обещаю. — Виктор не мог твердо клясться в том, что исполнит волю друга, но другие слова вдруг стали излишни.

— Ну, вот и славно. Теперь я могу спокойно умереть.

— Михаил! Прекрати распускать нюни! Ты мужчина или старый тюфяк? Не можешь сам, значит, будем бороться вместе. Ты же знаешь — дружба все победит.

— Да, да… — протяженно, с тоской произнес Михаил.

Виктор молча взял и сжал его руку.

— Знаешь, я безмерно рад, что мы смогли встретиться так скоро.

— Да, время летит, годы сокращаются, а мы стареем, ни дать ни взять проза жизни!

— Ха-ха, Миш, тебе бы книги писать!

— Куда уж там!

Они еще долгое время разговаривали, с необыкновенным вдохновением и спешкой, точно боялись не успеть сказать друг другу нечто чрезвычайно важное. Темы разговоров охватывали чуть ли не все области людского бытия: природа, войны, книги, музыка, кинематограф, женщины, семья, работа, философия и еще многое другое, всего уж не упомнишь. Многие могли бы позавидовать этим людям, примостившимся в поздний час насупротив лица товарища, дышащим одним воздухом тепла жизни: они слушали, слышали, одновременно с этим комментировали и рассказывали, забыв заботы и потерявшись во времени, круг их интересов ныне сомкнулся на обществе друг друга и непрерывно циркулировал по осям дружеских уз.

В один момент Михаил глянул в окно, плотно занавешенное шторами, куда моментально устремил свой взгляд и Виктор. Безмолвно каждый из них заметил наступление глубокой темноты, поглотившей улицы Петербурга и окутавшей пеленой тишины все сущее на маленькой планете, сузившей свои границы до квартиры на улице Восстания. Настала пора ужина. На отполированной до блеска плите дымились кастрюльки, разнося по всей кухне аромат, способный разжечь аппетит даже сытого человека, не говоря уже о Викторе, перекусившем последний раз той скудной самолетной трапезой. Виктор так дико проголодался, что еле успевал сглатывать неукротимо выступающую слюну. Пиршество превзошло все ожидания: куриный бульон, домашние котлеты и картофельное пюре, судя по тому, как таяли они на языке, оказались фирменными блюдами хозяйки, на десерт же был подан пирог с корицей и шоколадом. Ложки и вилки, попеременно ударяющие о фарфор тарелок, создавали целую мелодию вкуса, а сладкое причмокивание будоражило самые тонкие ноты души. Когда ужин был окончен, Виктор, поблагодарив друзей за радушный прием, будучи не уверен в том, что следует оставаться ночевать здесь, уже хотел откланяться, но Миша и не думал его отпускать. С какой стати? Всегда при посещении Виктором Петербурга, он останавливался у Мишки, и что же изменилось теперь? Виктора проводили в гостиную, где к тому времени на раскладном диване жена Михаила расстелила свежее постельное белье. Наступила глубокая ночь. Маленькая стрелка настенных часов уже доходила до двойки на циферблате, однако ему не спалось. Мучительные мысли о минувшем дне мешали Виктору забыться сном. Прошел всего один единственный день, за который случилось больше странностей, чем с ним произошло за всю его, казалось бы, долгую и насыщенную событиями жизнь.

«Сукин сын! Треклятый день… — Тихо бормотал он себе под нос. — Собака, вздумавшая развалиться посреди дороги, сумасшедший таксист, которому надо было назвать адрес дурдома — пригодилось бы — эти неожиданные новости в письме, и Мишка со своим удручающим видом, рассказывающий невероятные истории о сыне, что все это значит? Я вообще в здравом уме или, быть может, мне самому пора лечить голову? И что дальше? Прилетят инопланетяне и захватят Землю? Эх… Мишка совсем плох. Оно и понятно, в его положении любой смельчак пал бы духом, а он нет, он держится, правда, видно, что уже из последних сил. Страх. Вот что он испытывает. И никакого умиротворения в этом разлагающем не только тело, но, прежде всего, душу процессе нет. — Виктор вдруг отчетливо представил состояние своего товарища, и у него похолодели руки. — Черт побери, нет в этом ни грамма умиротворения! Все философские мысли, возносящие человека, приближающегося к порогу перехода в иной мир, на пьедестал мудреца, постигающего истину, на деле расплываются подобно куску масла на сковороде, не оставляя по себе даже слабого отголоска фактических доводов, лишь душевнобольной способен бросить вызов неизвестности, поглощающей разум и чувства, уволакивающей и погружающей во мрак. Поставь такого снобиста перед гробом, сколоченным по его душу, размером чуть менее его роста, потому как после смерти тело ссохнется, и погляди в его правдивые глаза, сорвется ли в подобной обстановке с его уст пророчество о счастье загробной жизни в вечном покое, скатится ли слеза радости с его одеревеневшего лица? Выдуманные истины, лживые слова да вкрадчивые взгляды — вот какова основа современного общества догматиков. Томительны часы ожидания неотвратимой смерти, когда она уже тихо подкрадывается к твоей кровати, мягко садится и ласково поглаживает твои волосы на висках, а ты только смиренно просишь о пощаде, если не тебя самого, то близких людей, ты сознаешь, какую боль им принесет твое внезапное исчезновение, заранее пропуская эти муки через себя, вскидываешь руки к небесам и впервые за долгое время обращаешься к позабытому Богу, который, усмехнувшись, отворачивается. Приказ отдан — дело решено. А потом: умирать, не узнав судьбы сына, только страшась встретить его там, куда попадешь после, если это „после“ существует. К сожалению, вот они — реалии жизни. Как бы мне хотелось помочь ему и до чего же все это сложно. Взять бы копье и накинуться на ту сволочь в черной мантии, вырвать Мишку из ее костлявых рук и обрубить их навеки, не то она ведь заберет его, заберет его в вечную безмятежность, туда, где не ступает ретивый конь, потряхивая гривой, где нет друзей или любимых, там все одно: отсутствие забот, там не течет рекой вино, и муза песен не поет. И это ль счастье? В этом ль рай?» — Виктор еще долго размышлял о смысле жизни и смерти, о степени реальности гипотез, существующих на данный момент по вопросу последней и о прочих мелких делах, мельком всплывающих в его сознании, однако, в фундамент его мыслей прочным якорем вклинился Михаил. Сон посетил его лишь под утро и продлился от силы пару часов, закончившись в тот момент, как он услышал что-то вроде крика, слабого и неуверенного, сменившегося душераздирающим стоном и рыданиями. Мигом скинув с себя одеяло и натянув штаны, он ринулся на звук несмолкающих всхлипов, оказавшись в итоге в комнате Михаила. Тот лежал на кровати, точно так, как вчера, когда Виктор впервые распахнул эту дверь. На полу около кровати сидела на коленях жена Миши и горько плакала, это была самая настоящая, самая неподдельная горечь, какую только можно себе представить. В ней отражалась нескончаемая скорбь утраты, обреченность безвыходности, глаза были потеряны и устремлены в никуда, а по щекам непрерывным потоком катились слезы, казалось, она тоже тотчас умрет от обезвоживания, ежели не прекратит истерики, из открытого рта ее срывался теперь лишь монотонный стон. Виктор, по-видимому, незамеченный метнулся к ней и положил руки на ее вздрагивающие плечи. Не взглянув на него, она молча поднялась. Руки ее безжизненно свисали вдоль тела, она подошла к окну. Не наученный опытом в подобного рода ситуациях, Виктор замешкался, затем подошел и обнял вдову, еще несколько часов назад бывшую женой его друга. Вспыхнула новая волна слез.

Тишина…слышен стук земли о дерево. По обычаям каждый из присутствующих брал горсточку земли и кидал ее вниз, на гроб, ставший нынешним домом Мишиного тела, именно его тела, потому что здесь был уже не он, этот бездыханный комочек нервов, по которым больше не струится электричество, уже не человек. Атмосферу пронизывало чувство боли, страданий, сухая земля смачивалась соленой водой слез. Он так и не смог ничего предпринять. Сердце сжималось с каждым новым ударом, к горлу подкатывал горький комок, он не проронил ни единой слезы. Рабочие с усердием махали над ямой лопатами, тщательно заметая следы временной неровности рельефа.

К вечеру самолет «Санкт-Петербург — Москва» приземлился в аэропорте. В числе прочих пассажиров находился утомленный, хмурый, потерявший частичку души в покинутом городе, человек, хранящий отныне в своем покалеченном сердце одну самую верную и важную цель в жизни. Цель, которая — он знал — поглотит все прочее, отметет второстепенное и, кто знает, возможно, навсегда изменит его самого. Обещание, данное другу, возвысилось над всем иным. Этот человек теперь беспокоен, встревожен и потерян в душе до того момента, пока не осуществит последний наказ, как принято говорить — последнюю волю умершего. Но лишь внутри. Внешне же Виктор всеми силами постарается быть прежним. Только чуть больше раздражительности, чуть больше смятения, чуть больше кротости. Как близким, так, в особенности, посторонним не следует знать того, что творится в застенках. Сторонние слишком далеки от чужих проблем, именно поэтому им едва стоит видеть маску, а отнюдь не истинное лицо оппонента, близкие — напротив — не в меру приспособлены, чрезмерно волнительны, к чему их тревожить…

Добравшись, наконец, домой, стягивая обувь на пороге, он устало вздохнул. Предстоял терзающий душу рассказ о событиях минувших дней, но Виктор чувствовал довлеющую усталость, и одно только желание владело им сейчас: забыться тяжким сном, стереть с лица тревогу, окунувшись в объятия Морфия. В комнате его жена смотрела телевизор и не заметила прихода супруга. Когда же он отворил дверь, она недоуменно посмотрела на него.

— Ну что там? — Прозвучал ее голос сквозь сводку новостей, голосящих из динамиков телевизора.

— Ничего. Мишка умер. Я был на похоронах. — Каждое слово отдавало в его голове каким-то треском, постепенно переходящим в гул, а фоновое звучание телевизора жутко раздражало.

— Так ты не успел застать его при жизни?

— Успел. Мы проговорили весь вечер, а наутро его не стало. Его тело отпевал один очень молодой священник, невероятно интеллигентный человек, по всей видимости, имеющий высшее образование. И вот, когда пришло время, время проповеди или последнего слова — не знаю, как это называется — он, казалось бы, говорил стандартные слова о том, что смерть есть не конец, а только начало и прочие подобные канональные реплики, но эта речь всем присутствующим настолько запала в сердца, настолько въелась в подсознание и проникла под кожу, что без дрожи не вспомнить. Когда он говорил, складывалось полное ощущение, что он светится изнутри, от него действительно шел свет. Насколько я агностик, однако даже меня тронули и захватили не столько его слова, сколько то, как они были сказаны.

— Жалко… Витек, может тебя крестить? — Не желая ни коим образом задеть чувства мужа, попыталась разрядить обстановку жена.

— Мне кажется, ирония здесь неуместна, ты прекрасно знаешь мои убеждения.

— Агностицизм… Да, вера в нечто…

— Именно так. — В голосе его мелькнула нота раздраженности. — Религия вообще глубоко интимное дело, и вопрос всегда стоит один и тот же: верит человек или не верит. Безусловно, я во что-то верю. И давай не будем продолжать эту тему сейчас.

— Ладно.

— Ну, а как твои дела?

Он переоделся, поужинал, принял ванну и расправил постель, затем выключил свет и лег спать, гудение собственных мыслей заглушило все посторонние звуки, и сон накрыл его с головой.

Так минули очередные сутки.


Глава 3
«Мрак»

«Всякий раз, как я вижу движение паровоза, я слышу звук свиста, вижу открытые клапана и движение колес; но из этого я не имею права заключить, что свист и движение колес — суть причины движения паровоза».

Л. Н. Толстой «Война и мир».

На следующий день Виктор снова окунулся в атмосферу московской суеты и обыденности, медленно прогрызающей плоть каждого, кто ступает по этой земле, добираясь в самые отдаленные закоулки его души, уничтожая интересы и обесценивая желания, на смену которым тотчас подступают все новые и новые дела. Выпутаться из этой паутины, где выходные предстают в обличье передышки, а отпуск становится временным привалом, способен далеко не всякий, для таких дел необходима сноровка или, по крайней мере, неприкосновенная цель, во имя которой можно-таки вырваться из трясины болота под названием жизнь, да и стоит ли величать такое существование жизнью?

Первостепенной Виктор определил для себя задачу отыскать тот самый лицей, где учился Слава, ведь Мишка не назвал его номера. Благодаря знакомым Виктор разузнал про все лицеи, связанные с Медицинской Академией, оставалось выяснить, откуда начать и каким образом в них проникать. Решение пришло по наитию. Уяснив, что наука в России, в частности в Москве, разваливается и скоро совсем канет в лету, располагая вполне приличным образованием химика, он решил пойти работать простым учителем для достижения совершенно не простых целей. Из Академии Наук он уволился, причем сей процесс оказался не столь трудоемким, каковым Виктор представлял его себе поначалу. Возвышался последний и, быть может, главный вопрос: в какой все-таки лицей идти?

Сперва осуществлялись попытки узнать через дирекцию школ, обучался ли в них искомый человек, но информации о Вячеславе не было ровным счетом нигде. Заинтересованная в собственном престиже, администрация быстро замела следы происшествия и стерла все отпечатки пальцев. Обыкновенно закрытые государственные организации представляют собой уменьшенную копию государственного аппарата с президентом, министрами, председателями парламента и бесчисленными мелкими шестеренками, обеспечивающими подачу постоянного тока в общество. А, как известно, если громадной машине мешает беззаботно катить выступающая на дороге кочка, то по одному щелчку пальцев кочка преобразуется в ямку, которая тщательно присыпается землей, выравнивается, а сверху голый чернозем внезапно порастает зеленой травкой, дабы самый пытливый Шерлок Холмс не смог распознать подвоха. Сохранилась единственная зацепка, пускай весьма зыбкая, но все же лучше, чем ничего. Этой зацепкой служил факт того, что Слава обучался в одном из передовых лицеев Москвы, сотрудничающих с Медицинской Академией, таковых же было всего два: 957 и 635. Он выбирал наудачу, оставив за собой право на ошибку. Выбор пал на 957ой. Виктора взяли на работу с распростертыми объятиями, что неудивительно — кандидат химических наук, действующий научный сотрудник крупнейшего и престижнейшего научного центра, чего еще следовало бы желать от школьного преподавателя? Разве что сертификат о полете на луну и посвящении в почетные космонавты.

Без лишнего промедления Виктор принялся разведывать обстановку, явившую отнюдь не радужные перспективы: осторожные попытки расспросить учителей и администрацию о Мишкином сыне не дали никаких результатов, причиной чему могло служить два обстоятельства, априори заключающих условия. Если мальчишка учился здесь, то все проявляют редчайшую осторожность, держа рот, что называется, на замке и избегая любых упоминаний о случившемся. В иной же ситуации, то есть если Виктор попал не туда, где ему следует быть, основания, по которым окружающие недоуменно взирают на него при разного рода беседах, в коих фигурирует Слава, ясны без дальнейших разбирательств. Вскоре прибавилось еще одно обстоятельство. А именно — Виктор не мог отыскать ни стены, ни доски, описанной в письмах. Можно было бы, конечно, предположить, что после загадочного исчезновения ученика тотчас был проведен массовый ремонт классов, но такая возможность по ряду причин почти исключалась. Постепенно Виктору стало казаться, будто, впутавшись в эту историю, он забрел в темный тоннель, непробиваемый для лучей света, безжизненный, пустой, наполненный одним лишь чувством обреченности, а он, словно крот, ползет по нему в неизвестном направлении, на ощупь.

Однажды вечером, сидя за своим столом в кабинете, в поисках хоть малейшей зацепки он стал поочередно, строго следуя пронумерованным датам, распечатывать и прочитывать каждое письмо. Искомые известия не заставили себя долго ждать. Уже в пятом письме, датированным февралем минувшего учебного года, Слава в красках расписывал родителям о своих успехах в учебе. В то время он участвовал в крупной московской олимпиаде по химии среди учеников лицеев программы «Школа-вуз» и вышел на финишную прямую с неким Мечниковым Ильей. После долгой и упорной борьбы за первенство, предполагающей как практические, так и теоретические туры, победу присвоили Вячеславу. Письмо он, видимо, писал в состоянии эйфории, о чем свидетельствовал явный перебор знаков восклицания, мальчишка тогда и подумать не мог, чтобы его излияния когда-нибудь пригодились, на первый взгляд, почти чужому человеку. Путем логических размышлений и сопоставлений, Виктор предположил, что тот самый Мечников Илья есть ни кто иной, как ученик 957го лицея, следовательно, методом исключения сам Вячеслав учился в 535ом. Дело оставалось за малым: выяснить верность гипотезы обучения Мечникова в данный момент здесь, в месте, где обосновался Виктор.

Среди учеников, классы которых по химии курировал Метинский, искомой фамилии не значилось, однако, в лицее имелись и другие преподаватели-химики, к которым Виктор и обратился впоследствии.

На следующий день, то был вторник на рубеже, когда зима сменяет осень, на улице бушевал порывистый ветер, раскачивая голые ветви деревьев в такт мельтешащим шагам прохожих, моросил мелкий дождик, размазывая тщательно наложенную штукатурку на дамских физиономиях, он впивался в них, словно яростный любовник, покрывающий вожделенную плоть страстными, удушающими поцелуями, в общем — погода стояла премерзкая, способная вогнать душу самого заядлого весельчака в апатию и томную тоску. Но Виктор в этот день не принадлежал ни к ополчению весельчаков, ни к профсоюзу горемык, он как будто не относился ко всему человеческому роду и даже к самому себе, весь захваченный в круговорот измышлений о первостепенной задаче, как адвокат пред судьей, он ждал приговора для своего подзащитного-догадки прошлого вечера. Не запомнивутреннего пробуждения, дороги в лицей и прочих ежедневных обыденностей, он лишь вновь и вновь прокручивал в своей голове различные комбинации развития событий «до» и «после».

Вдруг, не успел Виктор войти в лицей, распахнулись двери главного входа, и он чуть было не столкнулся с разъяренным охранником, дико озирающимся в разные стороны, в порывах бежать преподающим то на правую, то на левую ногу.

— Простите, бога ради, что-то случилось? — Выведенный внезапно развернувшейся картиной из задумчивости, поинтересовался Виктор.

— Случилось! Вы еще спрашиваете! Этот негодник опять надымил в туалете, вот я его поймаю, надаю по шее, мать родная не узнает! И это в такую-то рань, ишь повадились! Не мог справить свою пацанячью нужду на улице! Ух, я его поймаю!

— Накурил? Да, я с Вами согласен, совсем обнаглели. Позвольте поинтересоваться, кто этот сукин сын? — Теперь погода оказала свое действие и на дотоле отреченного Виктора.

— Кто? А кто это может быть, по-вашему? Много ли таких в нашем лицее?

— Ну, этого я не знаю.

— Мечников, конечно! Возомнил, что ему все дозволено! Простите. — И охранник засеменил в неизвестном направлении.

«Мечников. Случаем, не Илья ли? Значит, я оказался прав?» — Итоги случайной встречи преподали Виктору урок бодрости, и в здание он вошел уже с высоко поднятой головой победителя.

Все досконально разузнав об этом ученике у нескольких преподавателей, он соткал для себя примерный его портрет: светлая голова с бандитскими замашками, и решил провести с ним не грубую, но достаточно жесткую беседу, чтобы среди прочего выяснить интересующую его информацию. Вообще Виктор благоговел перед людьми с хорошими умственными способностями, так как сам вращался в среде исключительных интеллектуалов, к коим по заслугам принадлежал, но, в то же время, его относительно мизантропический склад характера яро противился ряду человеческих пороков, в особенности невежеству, а Мечников оказался центральным ядром последнего критерия.

Все вышло как нельзя лучше: Слава, действительно, соперничал с Мечниковым в прошлом году, действительно, одержал победу, чем, естественно, был по сию пору раздосадован собеседник Виктора, и, наконец, он, бесспорно, обучался в 635ом лицее. При попытке выведать сведения о пропаже мальчика, Виктор встретил сперва вызывающий взгляд собеседника, который, надо сказать, сразу осознал ошибочность своей реакции и, понурив голову, пробормотал, что ничего об этом не слышал. Вполне удовлетворенный разговором и полученными данными, Виктор потратил остаток дня на уроки, размышления, а главное — попытки выйти на дирекцию 635го лицея, чтобы устроиться к ним на работу, для начала — по совместительству. Что ему с блеском удалось.

Если задуматься, удивительны пути, по которым жизнь ведет человека, связывая его с множеством самых разносторонних незнакомцев, способных впоследствии сыграть значительную роль в его судьбе. Задумывались ли вы когда-нибудь о том, каким образом мы все держимся под пологом этой паутины событий, сетей, наброшенных на нас свыше, как мы безошибочно следуем по лабиринту минотавра, чье обличье принимает сама смерть со своими опустевшими, бездонными глазами, отражающими бесконечность Вселенной? Да-да, именно безошибочно, потому что все воспринимаемое нами в свете преград и напастей, под гнетом коих любые вариации поведения кажутся оплошностями, есть не что иное, как промахи нашего подсознания, слишком увлеченного анализом давно известных истин, издревле установленных догматов, не терпящих противоречия утвержденных законов природы, властвующей над всем сущим, простирающей свои многопалые лапы над головами миллионов муравьев, условно значащихся людьми и лишь условно способных мыслить.

…В этот вечер все домашние Виктора разъехались по гостям, дочь — к любимому, жена — к подруге, а сам он сидел, ссутулившись, в пустой комнате и при тусклом свете настольной лампы одно за другим перечитывал письма Вячеслава, одно за другим…и вновь по кругу, в поисках чего-то написанного между строк. Из открытого окна доносился гул пролетающего самолета, веяло сырым осенним воздухом, слегка бодрящим его затуманенные мысли, махровый халат, небрежно накинутый на спину, спасал от зябкого сквозняка, частенько врывающегося в застоявшийся воздух квартиры, в то время как дымящаяся кружка с горячим чаем, долькой лимона и каплей рижского бальзама согревала изнутри его постепенно холодеющую душу. Ему вдруг захотелось встать и измерить комнату шагами, из угла в угол, не пропуская ни единого метра, пройти всю ее насквозь, многократно проверяя мерки, но в то же мгновение он почувствовал дикую усталость, сковавшую все суставы и мышцы на теле, халат внезапно стал невыносимо тяжелым, нависнув гирей на опущенные плечи, чашка в руке задрожала, вихрем влетел одурманивающий поток уличного смога, вздыбив ему волосы, и, подхватив в свою власть разложенные на столе бумаги, разбросал их по всей комнате, учинив настоящий хаос. Вскочив как ошпаренный, меча ругательствами, он бросился за письмами, пытаясь ухватить их на лету, но, уяснив тщетность своих попыток, перевел внимание на окно, одним скачком достигнув косвенного виновника всех бед нынешнего вечера, он рывком закрыл раму и только тогда немного перевел дух. Не в силах более размышлять, Виктор собрал письма, рассортировал их по конвертам и спрятал в шкаф под стопку одежды на случай, чтобы, если жена приедет раньше времени, ей не удалось обнаружить эти ценнейшие бумаги, тщательно хранящие причину всей теперешней кутерьмы его дотоле размеренной жизни. Уже укутавшись одеялом, он повторно прокрутил вариации своих многочисленных раздумий и, наконец, отогнав последние насущные мысли, уснул крепким сном.

Что бы ответил дядюшка Фрейд, сообщи ему Виктор по пробуждении сюжет своих грез? Развел бы руками или пустился в толкование своей теории сексуально неудовлетворенных неврозов? В любом случае, изучая клинические диагнозы отклонений психического развития (имеется в виду не абстрактные отклонения, ибо средь людей нет абсолютно нормальных, что очевидно и, безусловно, верно с философской точки зрения об уникальности каждого индивидуума, а именно в той или иной степени тяжелые заболевания вида человеческого), вряд ли можно проецировать их на относительно здоровую психику среднестатистического обывателя средних широт. Снилось же ему вот что:

Вокруг мрак и режущая слух тишина, сквозь которую пробиваются только ритмичные удары сердца да мерное дыхание, чувство страха наползает со всех сторон, но все это только одно мгновение. А затем… Звонкий, задорный смех юной девушки, такой чистый, что способен затмить даже пение ангелов, разбивает оковы тьмы, яркая вспышка света ослепляет насилу успевшие закрыться глаза. Щурясь, он медленно поднимает веки, стараясь уберечь зрачки от резкой перемены освещения, и взору его открывается будоражащая воображение картина. Он бежит, вернее, парит, едва касаясь земли, над зеленой травой луга, простирающегося вдаль, за горизонт, среди травы видно бесчисленное множество ярких цветов, аромат которых кружит голову терпким благоуханием и сладостным вкусом оседает во рту, где-то в стороне, слева, шелестит листва деревьев удивительно красочного леса, откуда доносится пение дроздов и стук дятлов, по правую же руку дивной красоты озеро искрится влучах полуденного солнца, в нем плещется стайка золотистых рыб, подобно детям, играющим в салки. Он бежит не один, совсем рядом с ним продолжает звучать резвый смех, а левая рука его в чьей-то нежной власти, он сжимает хрупкую ладонь своей спутницы и поневоле заражается той веселостью, витающей здесь: в этой траве, в деревьях, озере, в этом смехе, охватывающем всю суть человеческого бытия. Невыразимая легкость переполняет его душу, не в силах произнести ни слова, он чувствует стремительно накатывающую волну счастья, истинного счастья, не нуждающегося в толковании, не требующего и не просящего ничего взамен, в животе у него становится тепло, и эта волна жара поднимается все выше, обволакивает сердце, учащая его биение, и дурманит сознание столь непривычной, давно позабытой беззаботностью всепоглощающей любви. Они мчатся все быстрее, ее волосы развиваются на ветру, касаясь его плеча, а не сходящая с лица улыбка расплывается все шире. Спустя миг, солнечные блики приветствуют не один радостный смех, два абсолютно счастливых человека наперебой дополняют друг друга бессмысленным и праздничным весельем, сейчас для них разыгрывается самый главный праздник — праздник жизни. Достигнув берега реки, они садятся у пристани, где на мелкой ряби воды покачивается привязанная к склонившемуся дереву лодка. Примостившись в тени под его ветвями, полулежа, он устремляет взор к небу чистой голубой лазури, лучи солнца, похожие на солнечных зайчиков, пробиваются сквозь густую листву и весело играют на коре и выступающих корнях дерева. Его руку, упершуюся ладонью в мягкую траву, накрывает мягкое прикосновение той, что явила в себе черты создания, сотканного светом, сотворенного в райский день благоговения. Виктор бережно перекладывает ее руку в свою ладонь и любуется ей, почти в два раза она меньше его собственной, а тоненькие аристократичные пальчики так и просят, чтобы их расцеловали. Не смея повернуть к таинственной спутнице своего лица, Виктор покрывает поцелуями ее руки, трепещущие от радостного волнения, затем прижимает их ладонями к своей груди и закрывает глаза, стараясь сберечь бесценный момент, но спустя пару секунд она отнимает одну руку и что-то ему передает. Белый конверт. Письмо. Виктор распечатывает его, чувствуя на своей щеке робкое дыхание, читает… Доска, стена… Все начинает расплываться, краски перемешиваются и становятся неразличимы, духота сковывает легкие, и он снова оказывается в своей квартире на пятом этаже высотного дома.


******

Дни пролетали за днями, копились дела, наваливались житейские проблемы, а самые важные вопросы тем временем — как оно нередко бывает — откладывались в долгий ящик с прочным замком. Ах, как часто мы не осознаем свою неправоту, расставляя приоритеты, мы слишком часто забываем, насколько короток наш век.

Таким образом, в круговороте суеты пронесся месяц. Оставивши по себе одну только пыль, он забудется так же, как забывается момент закрытия глаз, доля секунды темноты при моргании. Неразрешимые вопросы столь прочно засели в голове Виктора, что он стал совсем мрачным и ходил теперь как в забытьи. Правда, произошел-таки ряд перемен. Ему удалось полностью перейти на работу в 635-ый лицей, к чему его подвиг неоспоримый факт, застигнутый в том самом лицее: для работы, как уже упоминалось, по совместительству Виктору выделили один из кабинетов химии, ничем, казалось бы, непримечательный, однако, здесь закралась ошибка, не вскоре замеченная им, но с треском распылившая в прах все сомнения — доска, та самая доска, которую Вячеслав описывал в письмах к родителям, нет, на стене ее не было или, может быть, была, да, скорее была, она была и отсутствовала одновременно. Сей парадокс разъяснялся крайне просто, как в одной известной бардовской песне: «Все в жизни даже слишком просто, и в этом весь ее секрет». Вид кабинета являл собой голые стены с множеством дырок от некогда бывших здесь шурупов, парты, стулья, учительский стол с размещенным на нем компьютером да длинный ряд шкафчиков, тянущийся вдоль дальней стены — весьма рабочая обстановка. Но мы, засмотревшись на таблицу великого Менделеева, упустили из виду главный атрибут, коим являлась доска, так вот она как раз-таки была совершенно иная, более современная меловая доска зеленого цвета взгромоздилась пред нами. И все? Ан, нет, будь мы более внимательны и придирчивы к нюансам интерьера, в глаза сразу же бросился бы изъян, робко проглядывающий во властвующем минимализме. За прочно прибитой к стене доской проглядывал маленький фрагментик — крохотный партизан средь податливых предателей — старой коричневой доски, точь-в-точь подходящей под описание оной в письмах Вячеслава. В тот день Виктора преисполнила решимость, и он, отбросив колебания, оборвал связь с одной школой и перевелся на полный здешний пансион. Теперь он ежедневно видел эту доску, ощущал прикосновением ее шероховатую поверхность, однако, ничего особенного не замечал в сем хмуром холсте. За что же теперь зацепиться? Какова дальнейшая стратегия действий? Ведь, несмотря на то, что в его голове давно созрел полный план профессионального разведчика, ныне становилась все более очевидна бесполезность всяческого планирования и необходимость импровизации, чем он, собственно, и занимался в последнее время.

Никогда не мечтавшему о карьере шпиона, Виктору все же пришлось на время примерить к себе эту роль, благодаря чему постепенно удалось разъяснить некоторые вопросы, начиная от мелочей и кончая различными интересными наводками. Многие учителя, с коими ему довелось сойтись за минувший месяц, отзывались о Славе весьма положительно, награждая его званием прилежного ученика и «светлой» головы, притом все отмечали замкнутость парнишки и его отдаленность от общества товарищей — со своим нестандартным мышлением и склонностью к уединенному созерцанию событий он становился гадким утенком в гнезде воркующих лебедей. Казалось, Слава намеренно воздвигал стены вокруг себя, воздвигая их по кирпичику так, что в последний месяц его обучения здесь, та самая ограда доставала до небес. Большинство преподавателей с трепетной охотой вспоминали этого ученика, но каждый без исключения, как только Виктор пытался повернуть беседу к вопросам о пропаже мальчишки, терялся и увиливал от прямых ответов, мол, ничего не видел, ничего не знаю. Хоть никто не пытался отрицать странность его исчезновения, толку в этом было мало.

В один из тех вечеров, когда Виктор задерживался на работе допоздна, в класс вошла уборщица и с чувством выказала свое недовольство учениками, в очередной раз не задвинувшими стулья. Это была импозантная пожилая женщина, как выяснил Виктор — в прошлом начальница на каком-то предприятии, она по-настоящему ответственно подходила к своей работе, выполняя все на совесть с придирчивой скрупулезностью. По первому впечатлению она в разы превосходила весь женский коллектив в обаянии и яркости. Завязался краткий разговор, из которого Виктору удалось извлечь не только удовольствие, но и значительную, как оказалось, пользу.

В те моменты жизни, когда человека занимает тот или иной вопрос, захватывая в свою власть все участки сознания и подсознания, он невольно упоминает волнующую тему везде и всюду, где бы ни находился и что бы ни делал. Так произошло и сейчас, в ответ уборщица мельком рассказала о тесном контакте Вячеслава с охранником, потакавшем мальчишке буквально во всех его просьбах. Как раз тот охранник столь некстати постучал в дверь, когда Слава возился со своим опытом, и аккурат он уволился по пропаже своего любимца. В тот же день через третьих лиц Виктору удалось разузнать его домашний адрес. Теперь первым пунктом в ежедневнике химика значился визит, имеющий все шансы стать ключевым событием уходящего месяца.

На дворе стояло раннее морозное утро, сумрачный вид улицы туманом оседал в глазах, многие люди еще сладко спали, а он, продираясь сквозь пропитанный выхлопами город, быстрыми шагами семенил сквозь просыпающиеся переулки. Через некоторое время он зашел в пятиэтажный дом хрущевской постройки, где по наведенным дотоле справкам должен был проживать Анатолий Коньков — разыскиваемый им охранник. Поднявшись по бетонной лестнице, он несколько раз нажал замерзшими пальцами на кнопку звонка, спустя долю минуты по ту сторону двери послышались шорохи, и басовый голос прогремел совсем близко:

— Кто там?

— Здравствуйте Анатолий Аркадьевич, меня зовут Метинский Виктор Самуилович, я сейчас работаю в 635ом лицее учителем химии, мне очень нужно с Вами поговорить, если Вы не против.

Донесся звук открывающегося замка, и в небольшую щель выглянуло заспанное лицо.

— Что Вам от меня нужно?

— Я хотел бы задать Вам несколько вопросов по поводу Токарева Вячеслава Михайловича, который ранее учился в лицее.

— Ничего не знаю, — грубо ответил охранник, начав было уже закрывать дверь, но Виктор резким движением придержал ее.

— Простите за мою навязчивость, но это очень важно, Вы, пожалуй, единственный, кто может что-то рассказать о случившемся. Дело в том, что Слава был сыном моего друга, который, к несчастью, недавно погиб. Я прошу, если Вас это не сильно затруднит, уделите мне немного времени, я буду благодарен Вам за любую информацию.

Искоса брошенный взгляд Анатолия на незнакомца у порога длился пару секунд.

— Входите.

— Благодарю.

Виктор вошел в квартиру Анатолия Аркадьевича. Обстановка была мрачнее, чем в захламленной кладовке. Несмотря на то, что на улице брезжил рассвет, здесь царил сумрак, все окна, зашторенные наглухо, тщательно скрывали свое присутствие, на мебели плотным слоем громоздилась пыль, по всей квартире были разбросаны вещи, а небритый образ хозяина, едва различимый в здешней темноте, лаконично довершал и без того унылую картину. Ну да ладно. Суть совсем не в этом. Анатолий провел гостя на кухню, они присели за старенький деревянный столик с резными ножками и завели весьма напряженную беседу, по ходу которой Виктор тщетно пытался сконцентрировать внимание на лице оппонента — неопрятность обстановки упорно завладевала его взором, в особенности никак не давала ему покоя копоть, обволакивающая стены и потолок в районе плиты.

— Так что же Вы хотели узнать? — голос Анатолия не выражал ни малейшей доброжелательности.

— Расскажите все, что Вам известно о том происшествие.

— Ладно, воля Ваша. В тот день я дежурил. Учителя разошлись рано, часов в шесть вечера школа уже пустовала, даже директор, которая обычно задерживается на работе до глубокой ночи, ушла раньше многих. Вячеслав, как обычно, остался после уроков и заперся в кабинете химии. Около одиннадцати вечера я делал обход и заметил свет под дверью того кабинета, несколько раз постучав и не получив ответа, я пошел на пост за ключом, а когда вернулся, дверь была уже открыта, в кабинете стоял странный, крайне неприятный запах, такого я не припомню даже в годы войны, я ведь долгое время служил в горячих точках Чечни. Решив разобраться с негодником, учинившим хаос в месте, порученном моему контролю, я в бешенстве шагнул внутрь. Все в дыме: не видно ни парт, ни стен, ничего. Обыскав класс и не найдя Славу, я вышел и направился искать его по школе. Спросите, нашел ли я его? Конечно же, нет. Пришлось снова подниматься на четвертый этаж. Вдруг где-то внутри класса послышался кашель, и я сломя голову кинулся внутрь, там, у открытого окна, стоял Вячеслав и смотрел вдаль. «Слава! И где ты пропадал, как это понимать?» — осторожно, но грозно, слегка повысив голос, проговорил я. Он молчал. Медленно подойдя, я осторожно положил руку ему на плечо: «Эй! Вячеслав, с тобой все в порядке?» Тут он неспешно развернулся и монотонным, размерным голосом произнес: «Анатолий Аркадьевич, мне нужна Ваша помощь в одном деле, разрешите сегодня остаться здесь на ночь, дело в том, что я не могу идти домой, так как ужасно поругался с людьми, у которых живу, и они сказали, чтоб сегодня ноги моей не было в их доме, в свою очередь обещаю — здесь все будет чисто, никто даже не заметит моего присутствия». Я, пораженный просьбой, зная Славу, подумал, что врать парнишка не станет, и разрешил ему остаться, наказав привести класс в порядок к утру, на что он ответил: «Не беспокойтесь…Можно еще одну маленькую просьбу?» Вопрос более звучал как утверждение. «Конечно» — ответил я. Слава подошел к учительскому столу, выдвинул ящик и достал оттуда белый конверт с красной сургучной печатью, затем вернулся к окну, встал лицом ко мне и сказал почти шепотом: «Вот это письмо необходимо передать по указанному на конверте адресу лично в руки получателю до завтрашнего вечера, это очень важно, быть может, от данного письма зависит все мое будущее». Я взял конверт. Со словами благодарности Слава пожал мне руку, попросил оставить его одного и по возможности не беспокоить.

Наутро прибыла вторая смена охраны, и я отправился по указанному адресу. Место, в которое я попал, не внушало доверия: дом высотой всего в два этажа, обшарпанные стены, половина окон забетонировано. Внутри тянулся длинный темный коридор, нужная мне дверь находилась в самом конце. Открывший мужчина, ничего не спросив, протянул руку, и я вложил в нее конверт, после чего дверь закрылась. Лицо его не было видно в темноте, я разглядел только очертания фигуры: это был тощий и высокий человек. Я ушел. Через два дня мне позвонили из милиции и попросили подъехать в лицей. Оказалось, с той ночи Вячеслава никто не видел. Он пропал. Естественно я рассказал им все, как было, а взамен узнал несколько интересных фактов. Первый: Слава не ссорился с домочадцами, и никто не заявлял ему, чтобы тот не появлялся. Второй: по адресу, куда я ездил, давно не зарегистрировано ни одного человека, а дом вот уже несколько лет считается заброшенным. Меня погрузили в машину и повезли на место. Дверь болталась на петлях, квартира была пуста, никаких следов. Когда паника о пропаже мальчика достигла своего пика, родные начали винить меня в произошедшем, ученики и учителя подозрительно поглядывали в мою сторону, я не выдержал и уволился. На этом все. Больше ничего не могу рассказать.

— И больше не было никаких известий?

— Нет.

— Хм…

— Простите, но я не вижу смысла продолжать этот разговор.

— Хорошо, спасибо Вам, всего доброго. — Виктор, молча, встал и направился к выходу, дверь за ним не закрыли.

После этого разговора в его голове отложилось множество неясностей, он медленно шагал по улице, чисто машинально избирая дорогу, смотрел в одну точку. Мысли сменялись, не поспевая одна за другой. «Непременно нужно разузнать, кто тот человек, которому охранник передал письмо,…Что же было внутри конверта… Почему дело так быстро закрыли, не став ничего выяснять… И кто тогда звонил Михаилу с угрозами…» — масса вопросов и ни одного ответа, зато появилась маленькая ниточка, за которую можно уцепиться и потерять ее теперь недопустимо.

Спустя несколько дней, засидевшись на работе почти до ночи, Виктор уже собирался уходить, как случайным образом плакат, висящий за его спиной, стал падать (прикреплен он был магнитами к дополнительной доске). Это задержало Виктора еще на некоторое время, о чем он, надо сказать, отнюдь не пожалел. В тот момент в соседнем кабинете уборщица мыла полы и, заслышав шум, из любопытства заглянула к Виктору. Она незамедлительно ринулась на помощь тому сложному делу, кое учинилось. Когда в четыре руки они лихо подвешивали плакат на место, Виктор чуть не свалился со стула, на который ему пришлось взобраться ранее — он увидел одну вещь, мгновенно всколыхнувшую в нем прежнюю боль утраты: с шеи Галины Вадимовны свисал маленький блестящий золотой кулончик в форме скорпиона, точно такой же, как был у жены Мишки еще совсем недавно, Виктор хорошо запомнил вид крохотной безделушки на отчаянно вздрагивающей от рыданий груди. Не в силах поверить собственным глазам, он замер в изумлении, на секунду его дыханье сбилось. Успокоившись и превозмогши неловкость, он промолвил:

— Галина Вадимовна, какой дивный у Вас кулон, а можно поинтересоваться, откуда он? — Виктор указал на шею женщины.

— Это подарок, раньше здесь учился один молодой человек… — фраза оборвалась. — В общем, тот, о которым Вы спрашивали.

— Вячеслав?

— Да. Забыла имя. Хороший был парень, всегда помогал, о чем бы я его ни просила. Скажите, Виктор Самуилович, почему он Вас так интересует?

— Слава был сыном моего хорошего друга.

— Очень, очень милый мальчик, жаль, что все так вышло.

— А Вы его хорошо знали?

— Конечно! Он любил сидеть в этом кабинете, делать какие-то опыты, мне всегда становилось его жаль, ведь целый день ничего не евши сидит. Я начала его подкармливать чуть-чуть, тот был сильно благодарен, всегда с аппетитом уплетал котлеты и говорил, что я готовлю так же вкусно, как его мать, если не вкуснее. Я всегда отрицала, говорила, что он просто сильно проголодался, вот и кажется все таким вкусным. Эх… Да… Вот, Виктор Самуиловичч! Бывает же так!

— Что же с ним произошло?

— По правде говоря, я сама точно не знаю. Накануне пропажи, он как раз и вручил мне этот кулон, сказал — на память. Я еще тогда не поняла, зачем, ведь до каникул долго, не говоря уже об окончании им школы. Он был странным, но очень добрым, жаль его…

— А он рассказывал что-нибудь про свои опыты?

— Нет, не припомню. Хотя кое-что, пожалуй, было. Он говорил, что не с проста сидит в этом классе, здесь есть нечто странное, — она понизила голос, — загадочное и необъяснимое, открывающее путь в будущее, в развитие каких-то наук и знаний. Он показывал мне какие-то бумаги, книги и записки, говорил, что нашел их в этом классе, а на мой вопрос, где именно, просто указал на стену, ничего не объяснив. После этого попросил меня, если с ним что-нибудь случится, сообщить о файлах за стеной его отцу, но только в крайней необходимости и ни в коем случае не доводить до сведений правоохранительные органы. Тот разговор был последний, больше я его не видела.

— Вы сообщили его отцу о файлах?

— Нет, не смогла… Когда началось расследование, если можно так назвать ситуацию, когда три милиционера два раза зашли в здание, записали все данные и больше не появлялись, я видела, как во время второго их визита отец пытался добиться понимания, но те лишь посмеялись над его предположениями, пригрозили психушкой и почти сразу уехали, он после этого долго допрашивал всех учителей, потом на несколько минут куда-то пропал, а когда вернулся, был бледен как мертвец и не задавал больше ни единого вопроса. Я попыталась сама к нему подойти, но он не стал меня слушать…

Виктор молчал, он вспомнил фрагмент рассказа Миши о неком звонке и телефонных угрозах, в глазах Виктора мелькнула тень отчаянья в купе с горестью.

— Все ясно.

— Тогда я пойду, — они закончили крепить плакат на место, — еще полно дел.

— Конечно. — Виктор уже вовсе не слышал слов женщины, а впоследствии совершенно не помнил, как та вышла из кабинета.

После бурного потока информации, навалившейся из ниоткуда, в очередной раз наступило затишье, жизнь приняла очертания нормальной череды дел, обыденности и внешнего спокойствия. Уставший, Виктор каждый день приходил после работы домой, принимал ванну, ужинал и ложился спать, к середине зимы сон для него превращался в навязчивую идею, удовлетворить которую становилось невозможно, он засыпал в транспорте, его клонило в сон в школе, а под конец дня чуть ли не единственным желанием оставалась мечта о сладостном забытьи. В перерывах меж сонливостью, работой и домашними обязанностями он непрестанно размышлял о затянувшейся истории, в которой он повяз, как в болоте, где не видно во все стороны ни конца ему, ни краю.

Так, в очередной день, когда заморозки сменились слякотью и дождями, сидел он, уперши локти на стол, и, подперши лоб ладонью, думал о безысходности задуманного расследования, о беспомощности человека под гнетом обстоятельств и о многом другом, не внушавшем и искры надежды. Постепенно стрелки часов доползли до полуночи, и он, распахнув окно, улегся спать с упованием на случай будущего дня.

Закрыв глаза, Виктор позабыл обо всем. Ощутимая реальность растворилась, а на смену ей с умопомрачительной спешкой пришла другая, совершенно неожиданная, но долгожданная отрада:

Снова радостный лес блистал своим величественным могуществом, снова пели дрозды, над головой кружили журавли, а старенькая лодка прорезала путь в искрометной воде, весла были легки и почти не чувствовались, словно загребали воздух и плыли в облаках. Напротив него в лодке сидела все та же девушка, он чувствовал ее взгляд на себе, слышал улыбку, что не сходила с алых губ, и любовался плавными движениями, лишь немного сожалея о том, что солнце так сильно слепит его глаза, не позволяя разглядеть черты ее лица — он видел только силуэт. Легкий ветерок доносил до него аромат ее парфюма, каждый раз заставляя сердце учащать свой ритм. Умиротворением и тихой радостью наполнялось все его существо. Они беседовали. О чем? Он не знал. О чем-то волнующем и интересном. У них завязалась целая дискуссия, настолько завладевшая обоими, что лодку чуть не занесло в камыши, девушка прервала серьезность беседы восторженным смехом безо всяких причин, и он облегченно вздохнул, с мастерством профессионального гребца выведя лодку на шелковистую гладь. Он вновь и вновь принимался рассказывать ей самые разные истории из своей жизни, из жизни великих людей и из многих произведений великих писателей, она же, приоткрыв рот от удовольствия, слушала его, порою хмурясь или смеясь, немногословно отвечала, боясь прервать поток его мыслей. Гармонию, снизошедшую в эти моменты на них с самого неба, можно было сравнить только с гармонией летней поляны, где колосится рожь, благоухают цветы, а насекомые и звери весело резвятся в хороводе дня. Трудно было определить вечность ли или одно мгновение длилась она, да и что есть вечность в сравненье со счастьем? Один лишь только миг, простирающийся в бесконечную даль всепоглощающих побед. Постепенно лодка приблизилась к середине озера, где возвышался маленький островок — спасение в тени от зноя. Когда они причалили к берегу, Виктор ступил в прохладную воду и, придерживая лодку одной рукой, вторую подал своей спутнице, которая резво перемахнула через борт и с размаху обеими ногами плюхнулась рядом с ним так, что брызги полетели во все стороны, раздался радостный смех, и она побежала на берег. Примостившись на небольшой полянке средь возвышающихся дерев, он робко обнял ее за плечи, и они долгое время молча сидели, направив взоры куда-то вдаль, в сторону, где в лучах полуденного солнца переливались и барахтались их мысли, покинувшие головы и щедро наградившие сердца. Затем он лег на спину, несмело предложив ей положить голову на свой живот, пораженный собственной застенчивостью, внезапно окутавшей все его естество. Она же априори была согласна. Так лежали они, забыв обо всем на свете: о делах, проблемах, обязанностях, о времени и самом пространстве. Огромные миры их сузились до границ этой полянки, до незримых стен, оградивших обоих от ненастной текучести жизни. Стрелки часов замерли при виде совершающегося чуда, они не посмели бы боле пробежать и доли секунды вперед, теперь это не стрелки, а якоря, якоря остановившегося времени для двоих людей, случайно оказавшихся вместе. Но верно ведь говорят: случайность есть самая неслучайная вещь на свете, одной лишь ей подвластны все события нашей жизни.

«Пора!» — мелькнуло в его голове.

— Пора! — Промолвил звонкий голосок девушки.

Она приподнялась и поманила его за собой. Прежде остров, расположенный на середине озера, казался диковинно маленьким, сейчас же невероятная величина его не могла не поразить. Он шел за ней по пятам так долго, что успел запыхаться, она же все ускоряла шаг. Вот тропинка повела вниз, все ниже и ниже. Кроны деревьев сгустились и сомкнулись над головами идущих, создав полумрак. Постепенно тени сгущались, и, когда стало невозможно разглядеть что-либо из-за кромешной темноты, она нежно взяла его за руку и повела за собой далее. Пройдя еще несколько шагов, она остановилась, крепко сжала его руку и положила ее на холодную дверную ручку, после чего он перестал слышать ее прерывистое дыханье. Осторожно повернув ручку, он медленно открыл стальную дверь. Белый свет ослепил ему глаза, он вошел в абсолютно белоснежную комнату, в которой кроме белизны не было ничего, пол сливался со стенами, стены — с потолком. Ни окон, ни дверей.

Вновь темнота. Ах, нет, это звонок будильника. Это его собственная квартира. Рядом спит жена, видно, как размеренно поднимается ее грудь. Жена. Во сне он позабыл о ней, почему?.. Многие годы рука об руку, а тут в дивной стране грез память даже не намекнула на существование всех этих лет. Виктор вспомнил, что он примерный семьянин с двумя дочерьми, и вся радость минувшей ночи, что так крепко засела в нем, улетучилась в одно мгновенье. Странное чувство потерянности сменило восторженную отраду, томная задумчивость одурманила веселье. Он вернулся в свое ежедневное обличье даже чуть более серьезным, нежели раньше. Ни коллеги на работе, ни домашние — никто не обратил внимания на эту едва заметную перемену, а Виктор, сам того не сознавая, каждый день теперь чего-то ждал, запутавшись в паутине смятения, подобно мухе, тщетно ожидающей спасения из липкой ловушки своего изувера, коим выступает сам вершитель судеб.


Глава 4
«Нить Ариадны»

«— Представьте, что Ваш дом горит, и Вы можете вынести оттуда только одну вещь.

— Я возьму с собой огонь».

Жан Кокто.

В мрачном, душном, отдающим легким запашком затхлости кабачке он с головою ушел в свои мысли, пытаясь распутать ком воспоминаний, задач, вопросов и пока еще не найденных ответов, что сгромоздились в его уставшем от забот сознании. За окном тем временем моросил мерзкий дождик, размазывая грязь на давно немытых стеклах, как бы маскируя отчетливые очертания улиц, придавая и без того унылому виду осеннего московского переулка еще большую тоску и какую-то отрешенность, незлобивость, даже, можно сказать, безразличность ко всему, что для каждого несет хоть малый смысл. Попеременно проскальзывали машины: одни — совсем беззвучно, точно паря в воздухе, эти могли оставаться вовсе незамеченными, другие же — с мощным жужжанием, скрипом и мерзким сигнальным гудком опрокидывали на тротуар целое море мутной жидкости, скопившейся за минувший день в лужах. Иногда мелким гуськом пробегали закутавшиеся в плащи, старающиеся спастись от капризов погоды, прохожие с лицами, хранящими отпечаток мучительности их существования в круговороте часто бессмысленно вспыхивающих и мгновенно угасающих дней, на этих лицах застыла глиняная маска, скрывающая малейшие следы присутствия некогда доброжелательной улыбки. Имела ли вообще она место быть? Солнце за непролазной чередой туч клонилось к закату, а ничего дельного на ум ему все ж таки не приходило. Стоп. Отмотать время назад! И снова со щепетильностью старателя искать в груде мелких угольков тот самый драгоценный металл, тщательно замаскированный веками, когда крупинки в выдуманных песочных часах безжалостно утекают в одном направлении. Хотя бы одна догадка, хоть одно вразумительное суждение — одна песчинка, казалось, спасла бы сейчас всю ситуацию, но только сплошные угольки вяло барахтались в его постепенно седеющей под гнетом неопределенности голове.

Он с трудом поднял отяжелевшие веки и огляделся округ: в полумраке кабачка вдоль декорированных камнем стен располагалось не больше восьми круглых столиков, с расставленными поодаль стульями для редких в здешних местах посетителей. Все остальное пространство, за исключением узких проходов, занимала барная стойка, за которой помещался тучный бармен с гладко выбритым лицом и припухшими красными щеками, отдающий порой указания двум молоденьким официанткам, большей частью времени болтающим ногами высиживая рабочие часы в безделье. Атмосферу можно было бы назвать идеальной, если бы позволили слегка приглушить бьющую в барабанные перепонки на разнообразные мотивы музыку, имеющую, однако, своеобразное преимущество, заключающееся в том, что она затмевала голоса, раздающиеся от соседних столов, благодаря чему никогда нельзя было в точности разобрать смысла беседы соседей. Контингент же, заглядывающий сюда, был самый разнообразный. В столь поздний час: две девушки под аркой насупротив барной стойки о чем-то оживленно тараторили и посмеивались, явно косясь на мужчину в дальнем углу, на носу которого поблескивало пенсне, а в руках помещалась книга с арабским заглавием. Вот и все. Негусто, но по-своему уютно и спокойно.

Спустя мгновение скрипнула и распахнулась тяжелая входная дверь. До Виктора вдруг донесся аромат знакомого парфюма, смешанный с бесцеремонно влетевшей уличной сыростью. Улыбка осветила его мрачное лицо, когда в вошедшей он узнал ту, которую ожидал уже более часа. Одной рукой все еще придерживая дверь, а другой скидывая капюшон пальто с головы и поправляя волосы, она искательно оглянула помещение и, завидев его, двинулась в душную глубь кабачка. Вскочив с места он, не переставая сиять, обнял и поцеловал ее в мокрую щеку.

Кто же такая сия незнакомка, забредшая в ныне томительную пору, когда часы приближают свои стрелки к полуночи, а луна лениво сменяет солнце на небосклоне, в неприметный кабачок с неприглядной дверью абсолютно безвестного переулка?

Некогда — точных временных рамок уж не очертишь — в далекую и беспечную молодость они познакомились в туристическом походе на Кавказе, судьба свела двух людей, не спросив их согласия, и не ошиблась. В те времена у них была большая интересная дружеская компания, с которой они шествовали по горам, вели душераздирающие, невероятно умные беседы (Ах! Какие это были разговоры!), а если оставались силы — любовались прелестями природы. Костры…спальники…палатки…голоса…и вновь голоса! Краткой чередой миновали годы, за ними десятилетия, и все ценности постепенно разгладились. Походы прекратились. Ребята разъехались. Кто умер, кто эмигрировал в Штаты или другие места, к сожалению, ничто не вечно под изменчивой луной, главным образом не вечны люди. Он часто теперь утверждает, что в Москве остался единственный человек, с которым ему есть о чем поговорить, и это именно она. Крайне неординарная женщина, одной лишь только ей он готов вверить себя и поныне в любом, даже самом сумасшедшем путешествии. Доверие — смертельно надежная штука. История же этой женщины отражает многочисленные изъяны человеческих личностей и чувств. Муж страдал своеобразным аутизмом и, в конце концов, повесился (вернувшись домой, она застала его болтающимся в петле), сын вырос страшным повесой со всяческими нарушениями психики, изматывающими сердце матери, готовой на все ради ребенка. Возможно, на это повлияла домашняя атмосфера, где гости присутствовали семь дней в неделю, а в довесок кто-нибудь обязательно находился на временном проживании — несчастный без приюта в огромном городе. В конечном счете, не нам судить. Закрыв же глаза на эти жизненные аспекты, мы увидим невероятно умную, интеллигентную и талантливую женщину, на счету которой числятся занятия различными видами спорта, прекрасное образование и кипы прочтенных книг. Перед нашими глазами всплывет настоящий интеллектуал, и здесь можно поставить точку.

— Привет! Мерзкая погода сегодня. — Он поспешно усадил ее подле себя, словно боясь упустить ускользающий ветер.

— Витя! Давай не будем о погоде, бытует мнение, что, когда людям абсолютно не о чем говорить, они обсуждают погоду.

— Хорошо. А о чем будем? Кстати, ты прекрасно выглядишь, и это пальто тебе очень к лицу. Не хочу говорить гадостей, но с того момента, как Андрей уехал в Израиль, ты скинула лет десять, не меньше, к тебе будто вернулся вкус к жизни.

— Ты прав, с Андреем всегда было нелегко, он ведь ничего не хотел от жизни, а тут вдруг решил уйти в армию, может быть достойное желание — не знаю… Вот в будущем, возможно, переберусь туда, если его зашлют в горячие точки, а вообще — глупо заглядывать так далеко да и нет особого желания.

— Знаешь, Франко, есть одна дивная повесть Быкова, где… — она внезапно оборвала его:

— Знаю, знаю, я все знаю за исключением одного.

— Меня всегда поражало, как много ты читаешь, хотел бы я столько читать. Чего же ты не знаешь? — На минуту установилось неловкое молчание, Франко о чем-то напряженно задумалась, после чего метнула взгляд в сторону барной стойки и вновь обратила лицо к Виктору. Он, сделав проницательный вид, вскочил и последовал к бармену.

— Два номера тринадцатых, пожалуйста, и два пирога со шпинатом.

Вернувшись к столику он, было, начал продолжать изрекать свои мысли, но острый взгляд, направленный колом в него, оборвал речь на полуслове.

— Слушай, дружок, ты тут разглагольствуешь о том, как я прекрасно выгляжу вместо того, чтобы посмотреться в зеркало, твой облик внушает не просто сочувствие, а самое что ни наесть сострадание: потерянный взгляд, мешки под глазами, уставший и поникший вид. Ты в кои-то веки сам мне позвонил, а, признаемся друг другу, обычно это делаю я, предложил встретиться, ни разу не перенес встречу, ссылаясь на разнообразные неувязки и дела, и, наконец, пришел явно намного раньше оговоренного времени. Давай начистоту — что стряслось?

— Да ничего особенного, просто хотел, хотел с тобою увидеться.

— Виктор, мы ведь не первый день знакомы, выкладывай, что я буду тебя уговаривать?..

— Действительно, что это я! — С легкой усмешкой иронично произнес он. — Меня угораздило впутаться в одну очень занимательную историю, и я думаю, тебе будет интересно ее послушать.

— Считай, что я вся превратилась в слух.

— Хорошо. Можешь ли ты представить себе меня в роли разведчика-шпиона, мечущегося в поисках ответов на вопросы, сильно попахивающие оккультизмом?

— Ха-ха-ха, вряд ли. Ты больше походишь на мученика, словно тебя только сняли с креста или скалы. Неплохо, конечно, быть Иисусом или на худой конец Прометеем, но тебе эти роли, прости, как-то не к лицу.

— Я тоже так думаю. Однако, Франко, ты вызвалась выслушать меня до конца, и я продолжу.

Он во всех подробностях рассказал ей обо всех событиях последних нескольких месяцев, опустив лишь историю со снами: о маршрутке, собаке, таксисте, о письме Мишки и своем порыве уволиться, о смерти друга, слезах его жены, о священнике, поразившем всех и каждого светом, струящемся у него изнутри, о Мишкиной просьбе и Вячеславе, о своей новой работе, доске и письмах, об охраннике и уборщице, словом, о каждой мелочи, которая могла бы в дальнейшем стать зацепкой на этом тернистом пути.

— Вот, собственно, и все. Знаешь, Франко, я запутался. Мне решительно ничего не хочется, полный упадок сил и какая-то бесперспективность вконец меня измучили.

— Ну-ну. Во-первых, не вешай нос — тебе не идет. Во-вторых, что это за странные истории? Не ты ли всегда был непоколебимым скептиком в подобных вещах? Хорошо, допустим, доля рассказанного тобой имеет право на существование, но у меня сложилось впечатление, будто немалая часть рассказа является выдумкой твоей больной фантазии или выдержкой из какой-то не очень удачной книги. Если б у меня был диктофон, и я бы, записав твою речь, дала тебе ее прослушать, ты, вероятно, сделал бы некоторые выводы об абсурдности многих моментов. Например, стена. Ты совершенно ясно представляешь себе, как от одного прикосновения растворяется стена? Или смерч в Москве. Неужели, если бы он вдруг и загулял в нашу славную столицу, все газеты и каналы не трещали бы от новостей о столь необычайном для нашей деревни явлении? И вообще, как можно было бросить Академию ради такого сомнительного дельца? Виктор, ты в своем уме?

— Абсолютно. В здравом уме и твердой памяти. А ты, Франко, видимо, не понимаешь всей серьезности ситуации. Прости, мне не стоило тебе рассказывать, прости за беспокойство.

— Что за ирония? По-моему, каждое мое противоречие основывается на здравом смысле, в отличие от твоих утверждений сродни страшным сказкам детям на ночь, чтобы те послушно укладывались в кровать.

— Все. Я не хочу продолжать этот разговор. Как ты поживаешь?

— Нет, дружок, погоди. Давай разбираться по порядку. Ты позвал меня сюда с целью обсудить возникшую ситуацию и, очевидно, получить какой-то совет от меня. Раз совет «прийти в себя» тебе не подходит, давай взглянем на все с другой стороны. Допустим, я поверю во всю эту оккультную галиматью, допустим, девяносто девять и девять десятых процентов твоих слов несут непоколебимый смысл, в таком случае я согласна сыграть с тобой эту шахматную партию, но знай — пока я не увижу своими глазами описанные тобой явления, это игра на интерес.

— Отлично. Договорились. Допустим, я говорю — допустим, мои слова несут, как ты выразилась, непоколебимый смысл. Тогда будь добра дать действительно дельный совет, а не расточаться в своем скептицизме.

— Все равно не понимаю, откуда в тебе столько веры в какие-то странные рассказы третьих лиц. Ладно, коли решили разбираться, давай приступим. Что именно вводит тебя в такой лихорадочный упадок сил?

— Разве все еще не понятно? Я не знаю, что делать дальше.

— Ответ прост. Ничего не делать. Разве ты забыл о главном принципе нашей Вселенной? Сколько бы ты ни пыжился, сколь значительные усилия ни прикладывал бы к решению того или иного вопроса, ты останешься в дураках, если того требует ситуация. Проще говоря, все всегда решается само собой. Нам только кажется, что мы контролируем нашу жизнь, судьбу и прочее, на деле же все обстоит несколько иначе. Сложнее или проще — вопросы относительные, все зависит от того, с какой точки зрения смотреть на проблему. Сложнее в плане понимания и необходимости иметь запас терпения? Да. Проще же потому, что с плеч махом сваливается десятикилограммовая гиря, и, знаешь, дышать становиться как-то легче. Так что, Вить, единственный мой совет — жди. Все всегда разрешается какими-то неведомыми путями и разрешается чаще всего в нашу пользу.

— Прекрасно. Спасибо, именно эти слова я повторяю себе ежедневно, каждый день коплю терпение, вот только в сложившейся ситуации сила действия не равна силе противодействия. В этом вся загвоздка. Терпение расходуется, запасы его истощаются, а взять их неоткуда. При попытках бежать — стоишь на месте, пытаясь прыгнуть, обнаруживаешь себя прикованным к земле. Ты понимаешь, о чем я?

— Еще бы, кому, как ни мне тебя понять. Однако ты не хочешь меня услышать. Ведь я о том и говорю, что все твои попытки бежать приводят к потере сил, и стоишь на месте ты по той же причине, а именно по причине того, что время еще не пришло, еще слишком рано для продвижения, солнце только встало над городом, а ты уже стремглав рвешься встретить закат. Притормози и насладись его лучами, радуйся затишью, оно чаще всего бывает перед бурей. Поживи спокойно, в свое удовольствие, забудь на время о данной клятве и расслабься, действуй по простому принципу: вспомни, когда ты гоняешься за бабочкой, она всеми силами старается убраться подальше, но, если спокойно примоститься в тени цветущих акаций, она прилетит и сама тихо сядет тебе на плечо.

— Цветы давно отцвели.

— Сядь под елку.

— Эх, Франко…

— Что такое? Я неправа?

— Да в том-то и дело, что правее тебя не найти человека.

— Тогда последуй моему совету и умерь свой пыл, и вообще — откуда в тебе столько энергии?.. Давай-ка лучше выпьем! У меня дома есть превосходный коньяк.

— Что-то не хочется мне пить. Решительно ничего не хочется.

— Отлично, тогда я выпью. Поехали.

Через пару минут они уже пробирались сквозь московский сумрак к освещенному вестибюлю метро, а спустя несколько часов на столе в небольшой квартирке пустовали две бутылки первоклассного коньяка, доносились звуки гитары, женский голос напевал приятные мотивы, временами слышался смех, а в воздухе витал крепкий аромат дружбы.

Несмотря на прекрасно проведенный вечер, наутро Виктор проснулся с отвратительнейшим настроением, коньяка накануне был явный перебор, какой-то гнусный сон мучал его всю ночь, и вдобавок он чуть не проспал работу. Сегодня предстоял вступительный экзамен по химии для ребят, желающих учиться в лицее.

В буквальном смысле влетев в двери кабинета, он, скинув одежду, первым делом распахнул настежь окно, задержавшись у него на мгновенье, мысленно плюнул в лицо мерзкой погоде, расточавшей свои прелести не первый день, и принялся печатать задания. Постепенно придя в себя после утренней пробежки, он стал замечать творящийся вокруг хаос: дети, их родители, друзья — все столпились на первом этаже, перемешавшись в какой-то напряженной суматохе. Волнением, кое они источали, пропитались сами стены. Когда же ребята разошлись по кабинетам, повисла тугая тишина. Кто из оставшихся в здании провожатых просто сидел и занимался своими делами, кто ходил взад-вперед, кто стоял, разглядывая объявления на стенде, но взгляд всякого столь четко формулировал их мысли, что невозможно было не содрогнуться. Вскоре время написания работ вышло, и ребята толпой повалили к выходу. Виктор к этому моменту уже начинал совместно с коллегами проверять работы участников испытания. Время текло, для каждого решалась судьба дальнейшей трактовки жизни, сейчас для кого-то Виктор являлся палачом, нещадно предопределяющим рок, а кому-то представал ангелом-хранителем в ореоле света.

Проверка завершена. Оглашаются результаты. Громкий голос отчеканивает фамилии выбывших. С каждым словом по толпе волной пробегает глубокий вздох облегчения, и лишь кто-то один, забившись в угол, потупляет глаза, уходя прочь. Виктор не без удовольствия наблюдал всю эту картину до того момента, пока не наткнулся взглядом на человека, пристально вперившего в него свой взгляд. Будто гром прогремел среди ясного неба, когда Виктора осенило, откуда ему знакомо сие лицо. Ладони его взмокли, лоб покрылся испариной, дожидаться окончания оглашения результатов стало невыносимо, к тому же была явная опасность, что в суете, которая последует потом, он легко потеряет этого человека из виду и, возможно, никогда не узнает цели, с которой тот пришел сюда. Едва сдерживая желание опрометью кинуться на условного знакомого, Виктор медленно, но решительно стал пробираться сквозь толпу. Тот тоже решил не стоять на месте. То медленно, то ускоряясь и уже почти переходя на бег, Виктор шел за ним следом. Мелькая некоторое время между людьми, беспорядочно расставленными повсюду, тот, в конце концов, скрылся за поворотом к лестнице. Виктор последовал туда.

«Старого» знакомого нигде не было, вверх по лестнице — тишина… спустя несколько томительных секунд раздался пронзительный скрип в подвальном помещении. Виктор осторожно пошел через открытую дверь вниз, в темноту. Спустившись, он оглянулся на звук закрывающейся двери, той самой двери, через которую он только что вошел, повисло бедственное затишье, лишь кровь приливала к вискам.

— Теперь ты мне веришь? — раздался в темноте басовый голос.

— Какого черта?

— Я предупреждал, что все измениться, ты не верил. — Эта фамильярность вызвала в Викторе взрыв негодования.

— Кто ты такой и что тебе нужно от меня?

— Не мне. Нужно тебе.

— Вы что-то об этом знаете? — Присмирев от уверенного тона собеседника, осторожно поинтересовался Виктор.

— Возможно. Пойдем со мной.

Послышались шаги, Виктор почувствовал, как мимо него прошел человек, оставляя после себя странный запах наэлектризованного предмета, чуть ниже открылась дверь, за которой валил блеклый свет. Виктор двинулся вперед. На протяжении всего дальнейшего пути самого проводника он не видел, дорогу указывали лишь настежь распахнутые двери, ведущие в бесконечные катакомбы какого-то лабиринта. Виктор никогда не подозревал, что подвал лицея столь огромен: множество комнат, запертых на замки, коридоры, лестницы, уходящие этажа на два вниз. Казалось, он прошел не меньше полукилометра, когда очередная дверь рывком закрылась прямо у него перед носом. После секундного смятения, он ощупал стальную дверь и положил руку на холодную дверную ручку, внезапно сердце его заколотилось так сильно, что преградило путь легким, сбив равномерное дыхание — он словно перенесся в другую реальность, закрыв глаза, прокрутив в памяти свой последний дивный сон, когда та незнакомка вела его сквозь мрак аккурат к такой же двери, он был почти уверен, что знает все, что произойдет в следующую минуту и, не медля, распахнул с трудом поддающуюся дверь.

В опоясывающем мраке комнаты, Виктор почуял присутствие своего провожатого, который, прокопошившись с минуту, рубильником включил свет, ослепивший привыкшие к темноте глаза. Открывшаяся картина поражала: металлические стены, множество приборов, от самых маленьких аппаратов, с торчащими во все стороны проводами, до одного огромного, похожего на механизированную душевую кабину, прибора, примостившегося в дальнем углу, на ближнем столе громоздилась кипа пробирок, склянок с какими-то жидкостями и твердыми веществами, на втором — лежали бумаги, свертки и стопки книг, причем все это сияло неестественной чистотой, создавая впечатление, будто кто-то по нескольку раз на дню до блеска начищает каждую деталь комнаты. Ссутулившись, мужчина подошел к столу со склянками и начал с ловкостью лани что-то сливать, перемешивать и взбалтывать, после чего, держа в руке пробирку со странной смесью желто-серебряного цвета, включил еще один рубильник, находящийся поодаль от первого. Душевая кабина затарахтела, внутри нее засверкали синие молнии. Залив содержимое пробирки в выдвинувшийся контейнер боковой поверхности диковинного аппарата, мужчина подозвал Виктора.

— Прошу! — Указывая рукой внутрь кабинки, где еще мгновенье назад мелькали молнии, отчеканил он.

Виктор опасливо приблизился, не задав ни единого вопроса, вошел в кабинку, потеснился, уступая место командующему, явно не случайно встретившемуся тогда на пути, спешащего на работу ученого.

«А может, все это случайность, глупое стечение обстоятельств? Может, я сплю, и все это нелепый сон, который вот-вот закончится?» — размышлял Виктор. И тут же сам отвечал на свой вопрос: «Нет. Все слишком реально, слишком последовательно и слишком затянулось для сна. И, если этот путь приведет меня к чему-то, что объяснит пропажу Славы, я готов проделать его до конца».

Стеклянные двери аппарата захлопнулись, мужчина набрал на появившейся из ниоткуда сенсорной панельке с правой стороны неведомую комбинацию, в тот же миг Виктором почувствовал, будто хрупкую кабинку сбросили с огромной высоты. За стеклом переливались размытые черно-белые тона, просто цвет, никаких предметов. Сие продолжалось недолго. Остановка, аналогично старту, не принесла приятных ощущений, осуществившись резким толчком. Виктора слегка мутило после такой встряски, кружилась голова, необычная слабость рук и тяжесть в ногах временно сковали его движения. Стекло запотело, ничего не было видно.

— Ну что, готов?

— Да. — Ответил он.

Мгновенно по окончании фразы, двери раздвинулись, Виктор, ощутив толчок, шагнул вперед, искренне изумившись открывшемуся его глазам зрелищу.

Он увидел огромный белый зал, с совершенно отсутствующими гранями, возможно, цвет создавал иллюзию бесконечности и слияния потолка со стенами, а стен, в свою очередь, с полом. Виктор отчетливо помнил, что не впервые видит этот зал. Чем-то сие место напоминало высохшее озеро Солончак Уюни, находящееся в Боливии. Его поверхность, покрытая тонким слоем поваренной соли, в период осеннего разлива дождей превращается в гигантское зеркало, отражающее небо, линия горизонта при этом совершенно стирается.

Виктор обомлел, неизвестный же вышел вслед за ним из кабинки и оборвал поглотившую все тишину:

— Следуй за мной. — Механический голос, коим была произнесена столь простая фраза, заставил Виктора содрогнуться.

— Где мы? — Чувство страха пред неизвестностью по-прежнему уступало зародившемуся в его сознании интересу и памяти о поставленной задаче.

— Это ЦИВиМПО, что расшифровывается как Центр Исследования Внеземных и Меж-Пространственных Объектов.

— И что конкретно вы изучаете?

— Сам увидишь, тогда поясню, а пока иди за мной и по возможности старайся, пожалуйста, помалкивать.

Теперь оба они медленно вышагивали четкими, мерными шагами по ярко освещенной, слепящей зале. Остановившись, Виктор сощурился из-за возникшей иллюзии, словно мужчина нажал на что-то в воздухе, как следом оказалось — то была уже стена. Внутри медленно раскрылась дверь. Коридор, следующий по ту сторону оной, был отнюдь не таким светлым, скорее здесь преобладали приятные глазам мягкие лучи красно-синего спектра, по бокам коридора громоздилась масса дверей с кодовыми замками, к одной из которых и лежал, в конечном счете, их путь. За той дверью открылась еще более любопытная панорама: вновь слепящий свет, на этот раз действительно огромная комната, имеющая вполне ощутимые границы и куча приборов химического и физического назначения, люди, снующие здесь, были в белой одежде, чем-то напоминающей скафандры для космонавтов, защитных масках, словно они подрабатывали сварщиками и перчатках на любой вкус. Виктор стоял на месте, искоса поглядывая на своего гида, лишь чуть переступив порог, тот спокойно озирался вокруг, видимо, ожидая второго пришествия. Тут Виктор заметил, как к ним приближается один из тех тружеников в скафандрах.

— Кто это? — осведомился он.

— Бычковский Станислав Юрьевич, управляющий местными работами и гениальный физик-практик, также по совместительству химик, биолог и геолог, вообще — чистейшей души человек.

— Добрый день, Виктор Самуилович, рад видеть Вас в нашей скромной лаборатории. — Протараторил звонким голосом подошедший, сняв белоснежную перчатку и с особым размахом тряся руку Виктора.

Затем новый знакомый стянул крепко налипшую маску, и тут Виктора осенило. Ибо это был тот самый человек, что наведывался в здание РАН с целью трудоустройства к нему в помощники, еще тогда Виктору показались странными два факта, первый: тот задавал слишком чудные вопросы для человека, желающего найти работу, второй: Виктору было не вполне ясно, зачем такому специалисту, как Бычковский, работать в их лаборатории, куда беспощадно вторгся Аид со своей свитой.

— Добрый. — Отозвался Виктор.

— Пойдемте, я покажу Вам, чем мы здесь занимаемся, думаю, Вам эта экскурсия будет весьма интересна.

«Еще бы!» — Подумал Виктор. И они последовали вглубь громадных размеров лаборатории. — «Да уж, скромненько устроились, нам бы такие просторы», — тем временем управляющий уже разливался соловьем о местном устройстве:

— С этой стороны физическая часть вопроса. — Указывая вправо, проговорил Станислав Юрьевич. — Здесь исследуются все предметы, обладающие странными свойствами и попавшие к нам из других миров-пришельцев или параллельных пространств. Например, вот, взгляните, — он показал Виктору нечто похожее на железную покрышку размером с голову человека, — если внутрь положить какой-либо предмет, тот начинает хаотично двигаться внутри ограниченной области, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Правда, удивительное свойство? Весь интерес в том, что наши приборы не находят ни малейшего магнитного поля. Также установлено, что у этой вещицы полностью отсутствуют какие-либо гравитационные силы. А теперь взгляните чуть дальше, видите огражденное стеклом пространство, а в нем парящий округлый предмет? Ну, так вот еще одно меж-пространственное чудо. Этот шар представляет собой некий сплав, ядро которого состоит из необычайной совокупности веществ с наличием разновидности калиевого полевого шпата ортоклаза — это алюмосиликат калия, плюс, помимо прочих элементов, здесь присутствуют неведомые нам дотоле вещества, изучением которых интенсивно занимаются наши специалисты. Интерес же данного объекта заключается в том, что он без всякой поддержки и абсолютно без каких-либо магнитных полей находится в воздухе в подвешенном состоянии, причем это происходит только при постоянной температуре окружающей среды от двадцати до сорока пяти градусов Цельсия, при слишком низкой температуре шар опускается вниз и держится буквально в паре сантиметров от поверхности пола, причем одновременно с этим начинает светиться изнутри бледно-голубым светом, а вот если температуру поднять выше допустимой по максимуму, данный объект начинает резко перемещаться из стороны в сторону, меняя свой цвет с желтого на оранжевый, затем на красный, коричневый и, в конце концов, становится черным, а на его поверхности с промежутком около двух-трех секунд загораются огоньки слабого пламени. Как вам такая диковина?! — Явно довольный своими ораторскими навыками поинтересовался управляющий.

— Впечатляет… — неотрывно смотря на подвешенный в воздухе шар, протяжно ответил Виктор.

— Толи еще будет! Слева от нас находится отдел, где изучаются растворы и расплавы. Взгляните на недавно поступивший экспонат, — Бычковский подвел Виктора к белоснежному столу, на коем располагались ряды пробирок, микроскоп и несколько химических стаканов объемом примерно по литру каждый (к этому времени человек, бывший провожатым Виктора, незаметно испарился), — состав его пока абсолютно неизвестен, мы даже не можем вычислить точную реакцию среды в данном растворе — она постоянно меняется, единственное, пожалуй, что нам понятно, так это то, что любой, абсолютно любой предмет, помещенный внутрь ее кратера, по извлечению становится способен притягивать к себе металлические объекты, а также, например, заряжать батарейки и аккумуляторы, мы даже провели опыт с крысой, и что же Вы думаете, показатели животного после этой процедуры дали аналогичный результат, однако, в скором времени крыса таинственным образом умерла, представляете, у нее растворились все кости, зубы и волосяной покров. Причина данного следствия до сих пор неясна. А вообще, собственно говоря, я Вас привел сюда отнюдь не для того, чтобы рассказывать о чудесах, неведомых прочим. Мне прекрасно известны мотивы Вашего присутствия здесь и нынешняя цель Вашей жизни. Вы прекрасный химик и Ваши знания нам жизненно необходимы. Учитывая огромную длительность нашего изучения насущных вопросов, до сих пор не разгаданы загадки порталов, находящихся в абсолютно разных точках земного шара, один из которых расположен в известном Вам кабинете. Я лично не могу себе представить, каким образом мальчишке удалось проникнуть туда, видно — нелепая случайность, но, как Вы знаете, случайности не случайны, не правда ли? Мы много слышали о Вашем гении, о работах Вашей команды и опосредованно о Вас, нам, честно говоря, пришлось постараться, так сказать, заманить Вас сюда. Изначально наши сотрудники припугнули отца Вячеслава и его жену, чтобы те не совали свой непросвещенный нос, куда не следует. — Упоминание погибшего друга всколыхнуло в душе Виктора всплеск настоящей ярости.

— То есть как? Значит, это ваших рук дело?

— Не вполне. Дослушайте, пожалуйста, до конца. К тому времени мы долго пытались повторить сделанное Вячеславом чудо, когда вся суета ушла, а Михаил Токарев тяжело заболел, мы наперед знали, что Вы не бросите друга и поедете к нему, как думаете, почему вдруг оказался именно для вас свободный билетик в эконом-классе ближайшего рейса? Вот-вот, о чем и речь. Дальнейшие Ваши действия аналогично направлялись и сопровождались нами, поймите, Вы нам очень нужны, хотя, полагаю, мы Вам — не меньше. — Бычковский улыбнулся своими искусственными зубами, а в лице его мозаикой переливались нотки иронии и сарказма, которые не могла скрыть даже маска добряка-альтруиста, кую тот столь тщательно старался натянуть.

Несмотря на то, что неподъемный груз информации, требующей тщательного анализа, почти свалил Виктора с ног, ситуация требовала немедленных, безотлагательных действий, и он пошел по пути наименьшего сопротивления:

— Хорошо, раз так, расскажите мне, что вам уже известно про эти порталы. — Ситуация приняла весьма ожидаемый для управляющего оборот.

Бычковский усмехнулся и, покачав головой, произнес:

— Не поверите, ничего, совершенно ничего, пожалуй, кроме нескольких таинственных исчезновений людей в местах расположения порталов. Еще изредка регистрируемая повышенная радиация, возникающая там, электромагнитные волны, иногда весьма сильные. А! Была пара находок в этих местах, но они представляют собой безделушки, не сильно отличающиеся от наших вещиц в повседневности. На самом деле все это пустое. Необходимо воссоздать препарат, тот раствор, изготовленный Вячеславом, мы ведь и ранее знали о чем-то подобном, однако, не могли синтезировать, долгие годы мои ребята трудятся в поте лица над сотворением чего-то сродни, но теперь-то у нас есть Вы, Виктор, мы поможем Вам, а Вы, в свою очередь, нам, по рукам?

— По рукам. — Все это выглядело как-то неестественно и наиграно, речь управляющего звучала как заученный наизусть монолог артиста, для которого сцена — родной дом, но, сознавая реальную выгоду, которую он может вынести из данного сотрудничества, действуя максимально осторожно, опасаясь упустить предоставленный шанс, Виктор все же решил согласиться.

Снова дом. На сей раз Виктор так вымотался, что усталость не скрылась ни от чьих глаз. Дико голодный, он сразу по приходе побрел в кухню, где сидела Аня, уплетая тарелку супа.

— Господи, что это с тобой? — Удивленно и с некоторой усмешкой осведомилась она.

— В каком смысле?

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо за комплимент. Устал. Черт, я дико голодный.

— В холодильнике целая кастрюля супа.

Он молча налил себе тарелку ароматного борща, достал хлеб, вино и сыр, после чего с блаженным предвкушением предстоящего насыщения отправляя первую ложку супа в рот, вновь заговорил с дочерью:

— Ну, а как твои дела?

— Ничего. Сегодня еду в театр на один потрясающий спектакль.

— Да-а-а… И на какой же?

— «Пиковая дама» в театре Вахтангова.

— Это, действительно, интересно. Потом расскажешь свои впечатления. Давал себе зарок чаще ходить в театры да все как-то не получается. Буду стараться.

— Ладно, пап, мне пора.

— Угу. — Кивнул он, склонившись над тарелкой.

В кухню зашла жена и, сделав удивленное лицо, сказала:

— Привет. Не слышала, как ты пришел.

— Привет. Я понял.

— Что-то ты плохо выглядишь.

— Ты не первая, кто мне это говорит. Когда пришел, был страшно голодный и дико устал — сегодня был очень трудный день. Аня, по-моему, даже испугалась моего вида.

— Не удивительно. Ешь, я зашла на минуту за чаем. — И, взяв кружку, она пошла обратно в комнату, после чего, очевидно, вспомнив забытое, крикнула ему из коридора:

— Кстати, завтра у нас будут гости.

— Кто?

— Оля, Маша, может быть, еще кто-нибудь, короче — как обычно.

— Хорошо, я понял.

Вечер сгущал свои оковы, и Виктор стал ждать полуночи — времени, когда сон был уже несокрушимо близок и будоражил его сознание сладостным предвкушением возможной встречи.

Сознание Виктора на сей раз пошло в разрез его желаниям, решительно отказавшись погружаться в долгожданное забвенье. Мысли бесконечным потоком атаковали его, не давая расслабиться, едва он закрывал глаза, пред взором вставала картина того утра у Миши, когда бездыханное тело друга покоилось на его кровати, еще не успевшей остыть. Вновь и вновь погружаясь в эту обстановку, Виктор долго ворочался в кровати, как вдруг услышал странный треск за окном, будто ветки деревьев ломались под тяжестью каторжного груза. Ветер завывал все страшнее, Виктор настороженно вслушивался, ожидая, что же произойдет дальше. Неестественный свет засиял вдалеке за стеклом.

«Что еще за чертовщина?!»

Вслед за светом раздался треск оконных рам, окно рывком распахнулось, ветер влетел в комнату, подняв в воздух все бумаги, лежащие на столе. Виктор замер на минуту, искоса взглянул на лежащую рядом жену и, осторожно встав с кровати, начал продвигаться в темноте к окну — свет, показавшийся дотоле, потух. Внезапно очередная вспышка заставила Виктора заслонить руками лицо, дабы сберечь глаза. Медленно отводя трясущиеся от нахлынувшего волнения руки и разжимая с силой сомкнутые веки, он заметил приближающуюся издали темную фигуру, силуэт все стремительнее приобретал отчетливые очертания человека и, наконец, замер на расстоянии не более пары метров от окна.

— Кто Вы? — Взволнованно спросил Виктор.

— Я пришел тебе помочь. — Ответил силуэт. Почему-то этот незнакомец очень сильно напоминал Михаила. Голос…фигура…

— Миша, это ты? — Силуэт молчал. — Я слушаю.

— Тебе нужно найти Кабанова Игоря Васильевича, он знает ответы на твои вопросы. — Слова прозвучали басовым отдаленным эхом.

Раздался хлопок, свет вспыхнул еще ярче, Виктор снова закрыл лицо, а когда потихоньку начал оглядываться, в комнате оказалось темно, окно закрыто, жена все также мирно спала в постели. Он лег рядом и аккуратно разбудил ее.

— Ты что-нибудь слышала сейчас?

— Витек, ты почему не спишь? Ничего я не слышала, я спала, понимаешь? Спала я.

— Хорошо, прости.

Виктор лег, закрыл глаза, на этот раз сон быстро и стремительно подхватил его в свои объятия, унеся от очевидности невозможного и погрузив в свои сладкие грезы. Он мирно сидел на пластмассовом стульчике, опершись локтем о стол, стоящий рядом, за его спиной возвышалась просторная, слегка обветшалая туристическая палатка. Взгляд его был устремлен вдаль, прорываясь сквозь стволы вековых сосен, он охватывал весь неповторимый пейзаж нетронутого леса, такого спокойного и безмятежного, поневоле душа Виктора наполнялась тем же спокойствием и умиротворенностью. Солнце клонилось к закату, окрашивая чистую небесную гладь в оранжево-красные тона. Все вокруг словно пропиталось этим дивным светом. Сменив полуденный зной, вечерняя прохлада бодрила лучше холодной воды поутру и пьянила упоительнее любого вина. Вдалеке пел дрозд. Изредка дятел в поисках пищи постукивал о кору деревьев. Абсолютный штиль неприкосновенно стелился по земле, оставляя покоиться листву и ветви, покорно склонившиеся под пологом вечности, под чашей своей неподвижной участи.

Всему в этом мире приходит конец. Конец радостям и печалям, смеху и слезам, конец встречам и разлукам. Завершает свой путь одно солнце, а вслед за ним уже неотступно выступает другое. Темноты не существует, порой мы ощущаем лишь недостаток света, но ведь самому трудолюбивому пилигриму необходим отдых, даже, пожалуй, самому Богу он необходим. А мы так часто забываем об этом, не сознавая, что в самые трудные моменты жизни этот пилигрим, уставший и измученный, едва волоча ноги по земле, несет нас, оголтелых, на руках, попеременно отчаянно сдувая со своего потного лица налипших мух. Не оступаясь, не падая, пробирается он чрез овраги и просеки, буреломы и болота наших озябших в отречении дум, и только тихий, жалкий с виду огонек в лампадке, что весит на его шее, освещает нам путь вперед, и светит он ярче любого прожектора.


Глава 5
«Встреча»

«— Никогда, Робби, не стремись знать слишком много!

Знание делает человека свободным, но и несчастным».

Э. М. Ремарк «Три товарища».

Вплотную занявшись поисками Кабанова, Виктор выяснил, что людей с таковым сочетанием фамилии, имени и отчества в Москве всего пятеро. И в один день, календарный выходной, он, собравшись утром спозаранку, поехал по адресам в списке… Вот уже миновало три встречи, но все претенденты не имели и малейшего понятия о том, что им втолковывал нежданный гость. Четвертая квартира. Опять ничего.

«Если последний адрес не сработает, все пропало», — думал про себя Виктор, двигаясь в направлении от метро к месту жительства последнего субъекта списка.

Дверь распахнулась, в недоумении Виктор даже забыл отчеканенную фразу, произносимую уже ни раз в этот день, тот человек…это был тот самый водитель, который впоследствии проводил Виктора в лабораторию ЦИВиМПО.

«Неужто это он? — глаза Виктора замерли на лице Кабанова, именно того самого Кабанова, которого ему было столь значимо отыскать. — Выходит, я видел его так часто и никогда не задумывался над тем, что как раз-таки он может многое знать».

— Зачем пришел? — Сонным, зевающим голосом спросил его мужчина в синих шортах и белой майке, какими-то обрывками свисающей ниже пояса.

— Мне необходимо с Вами поговорить, это, действительно, важно. — В противопоставление первому голос Виктора звучал бодро и серьезно, каждое слово оттачивалось зубилами на камне.

Игорь Кабанов отошел от двери, впуская гостя внутрь своей квартиры. Но войдя, Виктор приметил, что данное место обитания сложно назвать квартирой, скорее более уместно наречь его «будкой». Место жительства Кабанова выглядело словно конура какого-нибудь ротвейлера: кухня, ванная и туалет давно потеряли свой привычный вид и превратились в комнаты, заставленные какими-то свертками формата А2, различными емкостями посуды, странными бутылями с разноцветным наполнением и кучей самых различных приборов, начиная от песочных часов, кончая совершенно непонятными предметами с множеством торчащих во все стороны проводов в переплетении с гнутым железом.

— Мне сказали, Вы именно тот человек, который даст ответы на интересующие вопросы.

— И кто же посмел сказать такую чушь?

— Это не важно.

— Без объективных доводов я не промолвлю ни слова боле.

— Хорошо, воля Ваша. Одной ночью мне явился человек, я не знаю, кто это был, но он очень напоминал моего погибшего друга, именно ему Вячеслав, открывший портал, приходился сыном. Именно данный человек, лицо которого, к сожалению, я не видел, сообщил мне выше обозначенную информацию. Предоставленный довод Вас устроит?

Кабанов задумался на несколько мгновений.

— Допустим. Каковы же Ваши вопросы? Постойте! Давайте договоримся так: у вас есть один вопрос. Хорошенько обдумайте его, прежде чем задать. Я же в свою очередь обязуюсь высказать Вам все, что знаю по делу.

Виктору показалась весьма странной резкаяперемена, произошедшая в тоне господина Кабанова после их непродолжительного диалога, казалось, довод, приведенным им, и впрямь явился весомым аргументом. Моментально изменившийся тон стал более официальным, серьезным и заинтересованным. У собеседника нашего героя имелась неприятная привычка, замеченная Виктором уже давно, и, несмотря на прочие странности Кабанова, неотвратно приковывающая к себе его внимание. Дело в том, что как только Игоря Васильевича начинало что-либо волновать, он тотчас же принимался выдергивать волоски, торчащие из широких ноздрей, пристально рассматривая их один за другим и вышвыривая опосля в сторону. Не было ясности, чем данная привычка столь увлекала его, но Кабанов исполнял каждое движение с неподдельным усердием, отчего нос его походил по цвету на ярко алую кровь, а все лицо искривлялось в гримасах.

— Я хочу знать состав того раствора, что Слава приготовил единожды перед проникновением в портал, и способ его изготовления.

— Окей. Вячеслав — удивительный парнишка, я не знаю, каким образом он это сделал, однако, есть альтернативный метод. Тебе необходимо найти мужчину по имени Костроун (как скелет) Даниел, это гражданин Чехии, проживает в Праге, где-то в центре города. У него в укромных запасах хранится вещество, при растворении в ничтожном количестве разбавленной азотной кислоты дающее тот недостающий ингредиент, коим обеднена та смесь, над которой ты кропишь изо дня в день, откровенно говоря — бесполезно кропишь. Поезжай туда, найди этого дядьку и скажи, что ты от меня. Запомни одно: никто кроме нас двоих не должен знать ни о поездке, ни о ее целях. Теперь иди. Я сообщил все, что знаю, дело за тобой.

— Благодарю. — Задумчиво устремив взгляд в отдаленную точку, едва вымолвил Виктор, развернулся и уверенным шагом пошел прочь. Виктора всегда можно было узнать по его походке, даже издалека, он шел целеустремленно, отбивая своеобразный ритм шаг за шагом, словно относительно раскованный оловянный солдатик.

«Как я поеду в Прагу, не сообщив толком ничего жене. Ох, навлеку на себя беду чего доброго… Надо думать, — размышлял химик в пути, а ноги тем временем несли его куда-то в неизвестность, когда же он очнулся от безропотного омута дум, то оказался стоящим на набережной Москвы-Реки, около метро Воробьевы горы. — Не понял. Я добрался сюда пешком из другого конца Москвы всего за час? Не может такого быть, ничего не понимаю».

Солнце в зените освещало каждый дом, каждую улочку, и самый темный переулок уже не страшил своим мраком. Ударили первые морозы, снег блестел, переливаясь. Виктор размеренно брел по набережной в направлении метро. Практически около лестницы, ведущей к входным дверям в подземный транспорт, к нему подошел мужчина на вид лет двадцати, по национальности он был похож на китайца или японца.

— Добрый день, милый человек! Я являюсь представителем компании «Джунгуожен-Пхенйоу» что в переводе с китайского языка означает Гражданин Китая — друг. Хочу предложить Вам бесплатный месячный курс изучения языка. Вам нужно всего лишь стать участником акции «Китай и Россия объединяйтесь!» и внести вступительный взнос в размере полутора тысяч рублей. Вы согласны на наше предложение? — Виктору захотелось отмахнуться от назойливого юнца, преградившего ему проход, но тот не унимался.

— Возьмите, пожалуйста, брошюру, здесь имеется номер телефона, Вам всего лишь надо позвонить, оператор ответит на все интересующие Вас вопросы и расскажет о нашей акции более подробно.

— Спасибо. — Ответил Виктор неугомонному китайцу, взял брошюру и сунул ее в карман пальто. — Он поднялся по лестнице, прошел сквозь стеклянные двери и снова спустился, сел в забитый до отказа вагон московского метро и…потерял сознание. Поезд помчал пассажиров в путь. Метания Виктора по поводу вранья жене ликвидировались строжайшим запретом Кабанова, причин которого он не ведал, а посему не смел ослушаться, таким образом, часть нависшего на его плечи груза упала наземь и разбилась в дребезги. Задача сохранить безопасность и благополучие затмевала неприятные ощущения недосказанности в кругу семьи. Нужно придумать причину отъезда в другую страну, сказать, что от РАН теперь нельзя, с другой стороны, можно назвать это партийным заданием вроде как в честь проекта, заведенного ранее, по той причине, что только Виктор знал все нюансы данной системы, схем и разработок.

«Так и быть, начнем семейный совет, а там, как пойдет…».

Домой в тот вечер Виктор пришел угрюмый и задумчивый, надо думать — не особо приятно умалчивать наболевшее от близких, в особенности, когда ты один в поле боя. На ужине за столом стояла глубочайшая тишина, слышался только звон вилок о тарелки да слабое чавканье. Когда пришло время распития чая, и все потихоньку стали разбредаться, Виктор начал свою речь, без особой подготовки, рассчитывая на случай:

— Задержитесь все здесь, пожалуйста! Я должен вам сообщить важную новость. Я говорил, что мой проект в области газовых законов получил толчок? Представляете, теперь появился свет в конце туннеля, совершенно неожиданно! — С вдохновением проговорил он. И хотя с таким же успехом Виктор мог бы заявить, что его сажают в тюрьму — достоверность от перемены сих слагаемых осталась бы неизменной, — все же повисла напряженная тишина.

— Что ж, поздравляем! Но ты же уволился из Академии?! — Жена прибывала в слабом замешательстве, не переставая хлюпать ложкой в чашке чая, едва не плескавшего чрез край.

— Верно. Но, несмотря на это, меня как автора проекта приглашают на исследования в Чехию.

— В Чехию? И когда ты едешь? — Словно проснулась вдруг дочь Виктора.

— Еще точно не известно, скорее всего, на следующей неделе, примерно дней на пять.

— Ясно, хорошо, Витек, мы за тебя очень рады. — Мило улыбнулась жена и, допив последний глоток из чашки, направилась в комнату, дружески похлопав мужа по плечу.

— Пап, можно я поеду на выходные на дачу к подруге?

— Езжай, только аккуратнее там смотри. И почему ты до сих пор меня об этом спрашиваешь?.. — Виктор отвечал словно машинально, не задумываясь ни над вопросом, ни над ответом. Его разум уже набирал высоту в самолете некоего рейса, имеющего все шансы стать судьбоносным перелетом его судьбы. Оставшись на кухне один, Виктор достал с полки переносную трубку домашнего телефона, которую заблаговременно положил сюда, рассматривая последовательность своих действий на сегодняшний вечер. Гудки.

— Алло! — Грубый мужской голос, рассекший тишину, заставил Виктора вздрогнуть.

— Добрый вечер! Скажите, директор еще на месте?

— Нет, она давно ушла. Вы на часы смотрели? — Виктору захотелось опрометью кинуть трубку о пол в отместку за столь грубое хамство, но он вовремя осознал, что охранник попросту не узнал его, да и время, действительно, было позднее, все-таки четверть одиннадцатого. — «Расшатались у меня, однако, нервы». — Простите, Бога ради, всего доброго.

Виктор положил трубку и переместился в комнату, на диван. Телевизор тарахтел на канале «Культура», он присел с мыслями об отдыхе, хотя бы краткосрочном, и задремал каким-то чрезмерно сладостным сном, таким, что скулы сводило от удовольствия: свет, тепло и уют окружили его и понесли сквозь заботы, отошедшие в небытие, вдруг — темнота, падение, испуг… пара напряженных секунд. Виктор открыл глаза, лежа на полу, привстал и угрюмо принялся растирать свою ушибленную в полете с дивана голову. Водрузившись обратно на мягкое, он попытался отодвинуть на задний план внезапное пробуждение и припомнить детали сновидения. Удалось восстановить только обрывки быстро мелькающих картинок, среди которых ярчайшим образом выделялась чья-то улыбка: тонкие губы, расплывшись, выказывают ровно посаженный ряд верхних зубов, а на левой щеке тем временем красуется миловидная ямочка, улыбка эта настолько искренна, беспечна и незыблема, что нечаянно проникаешься к ней тем чувством доверия, которое ранее было тебе незнакомо, которое, захватывая, принуждает творить. В то же время Виктор чувствовал некую неудовлетворенность, незавершенность действия, требующую продолжения, словно маленький ребенок, получивший одну конфету вместо пачки, отчаянно старающийся добыть добавку, он, укрывшись пледом, подмял под себя подушку с одним только желанием — быть там, а не здесь. Постепенно Виктор осмысливал, что все чаще думает о своих диковинных снах, что эти грезы захватывают его, быть может, даже делают счастливым. Анализируя свое поведение и мысли, он мало-помалу стал возвышать ночные странствия над всем прочим в реальной жизни, он спешил теперь домой, потому что ждал ночи, он ждал ночи, чтобы вновь погрузиться в забытье, он погружался в него с одной лишь целью — встретить ее и еще раз испытать давно позабытые чувства. Помимо всего прочего оставался неясным вопрос, каким образом сведения, сообщаемые ему по факту вымышленной девушкой, оказываются настолько достоверными? Сей вопрос он не брался рассматривать, возможно — из страха, а может, просто не желал мешать прекрасное с обыденным, в любом случае — он был ей благодарен.

Усталость сковала его члены, щедро одарив путника водой в пустыне. На сей раз, увидев девушку, он без раздумий мгновенно обрадовался, как влюбленный мальчишка, готовый на все ради своей возлюбленной. В едва тронувшем землю полумраке они плыли на лодке, и он (на удивление впервые запомнив по пробуждение тему разговора) сердился на ее привередливость к месту купания. Несмотря на поднявшийся ветер, она решила осуществить давнюю задумку, нырнув с бортика лодки. На середине озера она передала ему фотоаппарат и приготовилась прыгать. В нерешительности, то становясь на бортик, то отступая, девушка слегка озябла. Тут вмиг ее тело взвилось в воздух, изогнулось, полетели брызги — она превосходной вошла в воду! Он же, обомлев от этого представления, с нетерпением ждал, когда она вынырнет, после чего помог ей взобраться обратно в лодку и отвернулся, пока девушка переодевалась. Затем, причалив к берегу и накинув на плечи спутницы свою ветровку, он проводил ее к костру, где собралось на редкость приятное общество, казалось, все знакомые и добрые люди собрались на этой полянке отогреть свои души в беседе с друзьями. Анекдоты, захватывающие истории и просто воспоминания минувших лет струились из уст присутствующих, то задорным, громким, то ровным, доводящим до исступления, потоком. Темнота вокруг сгущалась, но яркий свет, струящийся от костра, освещал окружающие лица, такие родные и до боли знакомые. Спустя некоторое время все стали разбредаться, готовясь ко сну, только он и она продолжали тихо сидеть у догорающего огня.

Теперь до слуха доносилось только мерное потрескивание дров да стрекот сверчков в ночи. На виднеющейся глади озера отчетливо выстроилась лунная дорожка, полная луна — гид во мраке — рассказала в эту ночь им все тайны бытия, осветила все закоулки, страшащие дотоле, и направила на путь вечности заблудших средь огромных сосен чужестранцев.

Он осторожно прикоснулся ладонью к ее носу, потом взял за руку, удостоверившись, что девушка сильно озябла, раздобыл плед. Сперва он укутал ее ноги, положив их себе на колени и обхватив руками. А после, заметив, что руки ее все же холодны, страшась собственной смелости, предложил ей сесть к нему на колени. Она покорно согласилась. Странное, какое-то новое чувство охватило обоих. Они обнимали друг друга, он целовал ее руки, те самые тонки аристократичные пальчики, которыми невольно восхищался ранее, над ними россыпью блестели звезды, заполонившие все небо, а меж этих светлячков величественно и горделиво возвышалась луна. Ее тихое дыхание согревало ему щеку. И ни единой мысли, только бешеный ритм сердца и это дыхание, только звезды и луна, только он, она и ночь со своими соратниками.

Время давно перевалило за полночь, пришел-таки час расставаться. Он быстрым и уверенным движением крепко поцеловал ее в щеку, едва коснувшись губ, не решившись осуществить желание, охватившее его в эту секунду. Уже стоя, в последний раз они слились в объятиях и поцелуях. Пора. Пора кончать. Она исчезла во мраке, а он, будто во сне, не зажигая фонаря, направился куда глаза глядят. Сон во сне, утром это показалось Виктору даже забавным, а тогда… тогда он шел совершенно один, не чувствуя одиночества, тогда… тогда черно-белые тона жизни вдруг преобразились в радугу событий, тогда…он был счастлив.

Хотя Виктор и отличался скрупулезностью и ответственностью в делах, сегодня все валилось у него из рук, вылетало из головы, словно тепло в открытую форточку зимой, в общем — дела не клеились. На работе навалился ряд сюрпризов, сплошная бюрократия: бессмысленное заполнение формальных отчетов, которые никто и читать не будет, кроме, пожалуй, тех, кому делать нечего, несколько «обязательных» мероприятий по повышению квалификации, пара совещаний да, в довесок, родительское собрание, также требующее определенной подготовки. Голова у Виктора шла кругом, на столе громоздились две стопки непроверенных тетрадей, а вокруг плотной стеной стояли ученики, жаждущие знаний, задавая самые различные вопросы. Несмотря на то, что Виктор полюбил свою работу и в последнее время даже как-то приходил в бодрое состояние от нее, сегодня он совершенно вымотался, казалось, что весь мир погрузился в страшный хаос, не имеющий ни конца, ни края.

Когда время его пребывания в стенах лице перевалило за десять часов, он с неким чувством выполненного долга, переделав массу дел, не желая тащить тяжесть домой, начал, наконец, проверку тетрадей, однако, уставший, не разделавшись и с четырьмя, закрыв глаза, откинулся на спинку стула в мечтах поскорее оказаться дома. В мыслях его всплыл диафильм грез минувшей ночи, показавшийся ныне чем-то эфемерным, в некоторой степени глупой абсурдностью бессознательной выдумки, из-за чего едва мелькнувшая улыбка на его лице застыла какой-то страдальческой гримасой.

Внезапно дверь класса резко распахнулась, чуть не сорвавшись с петель, окно, в такт ей, со скрежетом разделавшись с задвижкой, стукнулось о стену, но, на удивление, стекло уцелело. Свежесть, вмиг заполнившая класс, принесла с собой нечто зловещее, на уровне интуиции, в области чувств. Первая мысль, пришедшая Виктору, являла желание спуститься в подвал, пробраться в мистическую лабораторию и еще раз переговорить с Кабановым или Бычковским — кого застанет. Собрав вещи, он с трудом вместил кипу тетрадей в свой портфель, производя все действия в непостижимом опьянении, закрыл окно, класс и начал спускаться по лестнице. Как вдруг понял, что без помощи Кабанова в лабораторию ему не попасть, в его памяти всплыло бесчисленное количество коридоров, дверей и поворотов, скрываемых мраком подвала, любому глупцу станет ясно, что без сопровождающего здесь не справиться. В досаде Виктор плюнул про себя и направился домой. Войдя в двери, он скинул одежду, не поужинав, принял ванну и погрузился в тяжелый сон без сновидений, совершенно забыв о тетрадях.

Снова дни понеслись непрерывным потоком, вновь тошная текучка, высасывающая душу, водрузила в свою смирительную рубашку беспомощного человека, тщетно брыкающегося в удушливом захвате. Виктор все отчетливее сознавал, что, как только начинается работа, больше ни на что не хватает времени, да и желания все стремительнее улетучиваются, оставляя по себе лишь дикий стон о свободе. Последнее — не каприз и не леность, ведь свобода не есть отсутствие оков. Истинная свобода подразумевает отрадное заключение, без поисков ключа, без стремления отпереть замок или сбросить кандалы, отделяющие тебя от мира. Она определяет смакующего и наслаждающегося своим заключением человека. Только вот заключение в тягость — отнюдь не свобода и нет здесь ни радости, ни отрады, а только глубокое и всепоглощающее ничто.

В очередной раз проснувшись в своей квартире на белой простыне, покрывающей разложенный диван, Виктор внезапно пришел в себя — несколько последних дней пронеслись явно мимо него, слившись в один ком забот, а сейчас — выходной, да к тому же первый день каникул. Он почувствовал, что понемногу очухивается, становясь самим собой. В прекрасном настроении он растянулся на диване и, заложив руки под голову, предался воспоминаниям. Да, ему казалось, что в первую очередь следовало бы поразмыслить над Мишкиным делом, однако, решив не следовать догматам собственного сознания, он постепенно перенесся в позабытый в суете мир грез, вспомнил мираж юной девушки, последовательно восстановил в памяти каждый сон с ее участием. И тут его ладони увлажнились, сердце сбилось с ритма, в глазах помутилось. Ему отчетливо представилось, что она сейчас лежит рядом, подле него, он слышит ее ровное дыхание, она сопит во сне, ее тело испускает тепло, которое он чувствует так явно, что мурашки покрывают все его тело. Не шевелясь, то ли страшась ее разбудить, то ли боясь разрушить неожиданную галлюцинацию, он замирает в ожидании. Сквозь сон она обнимает его, ее маленькая рука покоится на его груди, не смеющей шелохнуться. Закрыв глаза, он уже собирается повернуться и прижать ее к себе, но в это мгновение слышится звон ключей, кто-то отпирает входную дверь. Мираж в мгновение рассеивается, в комнату входит жена.

— Доброе утро. — Бодро изрекает она. Виктора пронизывает чувство досады, неловкости и некоего смущения, схожее с тем, что имело бы место при уличении в измене.

— Доброе утро. — Сдавленным голосом отвечает он. — «Совсем рехнулся. Что со мной творится? Наверно, старческий маразм».

Желание остаться одному полностью поглощает его. На скорую руку умывшись, позавтракав и небрежно одевшись, он отправляется на прогулку в писательский поселок — единственное место, где возможно в спокойном обстановке погрузиться в собственные мысли.

Долго бродит он среди дач, принадлежащих ранее великим писателям и поэтам, отсутствующим взглядом взирая по сторонам. Улицы пусты, он шагает по вымощенной гравием дорожке, не смотря под ноги, мимо мелькают номера домов, названия переулков, и чудится ему, что невидимый призрак следует по самым его пятам, незримый призрак совести, безвыходности и смятения. Тоска… Вопросы без ответов заполонили сознание, ничего не может быть хуже бесчисленного количества нерешенных шахматных партий. Ничего не может быть хуже замешательства в игре. В такие моменты даже проигрыш представляется в свете лучей славы.

Он достает из кармана телефон, находит в списке контактов знакомый номер, звонит. Длинные гудки — музыка ожидания в тишине отреченного бездействия. Ответа нет. Он повторяет попытку. Безнадежно. Да и что он бы получил от этого разговора? Что вообще может получить человек, пребывающий в состоянии умолкнувшей тревоги, от поддержки другого человека? Облегчение? Вряд ли. Легче становится от собственных верных ответов, а не от размусоливания вопросов, грязь нужно очищать, а не размазывать по поверхности.

Над головой послышался гул, Виктор взглядом проводил пролетающий в вышине самолет. В этот момент ему страшно захотелось оказаться на месте одного из пассажиров, очутиться в мягком кресле громадной железной птицы, уносящей в неведомые края человека, заблудшего и измученного. Ему вспомнилась известная фраза, рьяно ошибочно приписываемая Библии (верующем Виктор не был, однако, к сему писанию относился как к извечному памятнику литературы и когда-то прочел довольно много из него) и пророчащая признаки конца света: «Земля будет опутана железной паутиной, по небу будут летать железные птицы» — «Что ж, — подумал он, — быть может, конец света уже наступил?»

В кармане истово затрещал телефон.

— Алло.

— Вить, ты звонил?

— Привет, да, прости, ошибся номером.

— Ничего. Как твои дела?

— Нормально. — Несколько дольше обычного протянул он.

— Как расследование? Знаешь, я тут прочла одну занимательную книжку, думаю, тебе будет интересно.

— Да? И что за книжка?

— Потом расскажу, при встрече. Принесу ее тебе.

— Хорошо. Ну, а как ты поживаешь?

— Прости, Вить, не могу больше говорить, я тебе перезвоню. — Она повесила трубку.

Виктор знал: если Франко пообещала перезвонить, она перезвонит… через неделю. Когда он услышал ее голос, все желание делиться наболевшим куда-то испарилось, почему-то он испугался.

Решив-таки расправиться со своей угрюмостью, он перенаправил все мысли в более важное и ощутимое русло.

«Если на том свете что-то есть, то Мишка, смотря на меня свысока, явно не оценил бы моих метаний и откладывания столь важного для него дела, — думал он, — и почему меня так заботят эти сны, почему они так реальны? Зачем все это? Вот уж никогда бы не подумал, что подобные вещи могут так захватить меня. Нет, снова не о том. Мишка, Мишка… Что же мне делать дальше? Прага откладывается на неопределенное время, слишком много навалилось сейчас, а ведь именно туда нужно ехать в первую очередь. Вот так и сознаешь, что уже не молод. В прежние времена сорвался бы и улетел первым же рейсом, а теперь… заботы, дела» — монотонно текли его мысли сквозь непроницаемую стену тумана, застлавшего разум.

Не сумев придумать ничего дельного, не испросив поддержки Франко, не разобравшись в своем заскорузлом душевном метании, шаркающей походкой, низко опустив голову, побрел он обратно домой. По приходе Виктор раскрыл заброшенную всуе книгу, бессознательно моля об укрытии, сегодня, как никогда, ему хотелось забыться и отвлечься от своих проблем, скрыться от всех, убежать на край земли или перенестись в другой мир, коим и представала в его глазах книга. Он читал Фауста в двух разных переводах, сравнивая их, и поистине наслаждался этим занятием, чтение сейчас представало пред ним спасательным кругом в бешеном ритме событий. Когда глаза в непрерывном беге по строчкам заметно устали, он решил сделать перерыв, налил себе чашку ароматного чая с долькой лимона и, отпивая из кружки маленькими глотками дымящийся напиток, устремил взгляд в стену — полное отсутствие мыслей. От неожиданного телефонного звонка его рука дрогнула, он ненароком плеснул изрядную долю кипятка себе на ногу, отставил чашку в сторону и поднял трубку, со страдальческим видом поглядывая на ошпаренное место. Звонили из школы, срочный вызов, очередная бессмыслица с тестированием учителей: «И почему его непременно нужно проводить в мой методический день?». Прикинув возможные варианты развития событий в случае своей неявки, он собрался и поехал, мысленно проклиная все эти мероприятия.

Сев в маршрутку, и без пробок миновав километры, отделяющие его дом от метро, проехав положенные четыре станции под землей, он, желая поскорей покончить с этим муторным вопросом, широкими шагами проносился мимо домов, дворами сокращая расстояние. Вот уже показался пешеходный переход на Большой Пироговской, вот первая УКБ — шестисот коечная больница, ее внутренний пустынный двор… Только сейчас Виктор несколько очнулся от своих мыслей и заметил девушку, стремительно следующую в паре шагов от него, он смерил ее беглым взглядом и отвернулся, в тот же момент ему вдруг истово захотелось спросить эту незнакомку о чем-то, о чем угодно, но, осознав абсурдность своего желания, он лишь слегка покосился в ее сторону: «Какой озабоченный и серьезный вид…» — подумал он. Они одновременно подошли к калитке, ведущей со двора на оживленную улицу, и Виктор пропустил девушку вперед себя. Она кивнула, слегка улыбнувшись. В этот момент у него захватило дыхание: еле заметная ямочка на левой щеке отчетливо вырисовалась в его сознании. Не помня себя от изумления, даже не предполагая, сколько на свете существует подобных щек, похожих улыбок, Виктор, было, уже собрался окликнуть ее, однако, что-то его остановило. Он заметил сильный тремор в руках, и странное остолбенение неподъемным грузом навалилось на его тело. Следуя по пятам незнакомки, он дошел до последней черты, отделяющей его от лицея: перекреста на стыке Погодинской и Малого Саввинского переулка, мгновенная надежда на то, что девушка идет в лицей, вдруг вспыхнула в нем. Загорелся красный сигнал светофора. Девушка резко остановилась, оглянулась по сторонам и решительно шагнула вперед в точности в тот момент, когда Виктор заметил мчащуюся невдалеке машину. Он крикнул ей вслед, но рев мотора заглушил этот возглас безумия. Одним прыжком преодолев несколько метров, он с силой толкнул ее в спину, услышал скрежет тормозов и пронзительный возглас какой-то женщины, проходящей мимо, почувствовал резкий толчок, удар. Не ощутив боли, он приоткрыл глаза, лежа посреди дороги, увидел ту самую девушку, поднимающуюся с колен. Мрак навалился на него со всех сторон. Он потерял сознание.

Нетрудно представить тот хаос, что учинился тогда на улице: толпа людей, дикими любопытными глазами следящая за развитием событий, машина скорой помощи, санитары, полиция в нахлобученных на голову фуражках — форменное сумасшествие.

Виктор очнулся в общей палате той самой шестисот коечной больницы, куда его незамедлительно доставили после аварии. Пробуждение было тяжелым: сквозь расплывчатые образы проступил отчетливый писк аппарата, регистрирующего работу сердца, голова раскалывалась, в висках чувствовалась сильная пульсация, невыносимо мучала жажда, ресницы на глазах слиплись так, что Виктору с трудом удалось разжать веки. Первым, что он увидел, был белый больничный потолок. В нос врезался терпкий запах больницы, столь нелюбимый им. В поисках воды, он попытался пошевелиться, обнаружив сильную боль во всем теле, с трудом вздохнул и повернул голову на левую сторону так, что взору его открылась большая часть палаты. Вблизи на деревянном стульчике он заметил девушку в белом халате и, приняв ее за медсестру, попросил принести стакан воды. Стремительно поднявшись, она подошла к тумбе и налила ему Borjomi. Только тогда Виктор обратил внимание на одежду девушки, выступающую из-под халата, а именно — на вымазанные в грязи колени брюк. Молча протянув больному стакан, она чуть слышно отошла и вновь присела на стул. Врач заранее предупредил ее о том, что больному вредно разговаривать, посему на несколько минут смиренное молчание повисло в гнетущей тишине. На сей раз Виктору решительно ничего не хотелось, мучительные боли застлали все желания. Отвернувшись, он быстро заснул. Проснулся Виктор уже под вечер, самочувствие заметно улучшилось. Он перевернулся на другой бок и обнаружил на своей тумбе массу гостинцев: фрукты, варенье, чай, какие-то сладости. Чувство голода при виде этого изобилия проступило на поверхность, и он попытался привстать, невзирая на боль в голове, ощущаемую при малейшем движении. Перекусив, он снова лег и задумался:

«Легко отделался. Даже ничего не сломал себе. — Едва заметная издевка над самим собой скользнула в тоне его мыслей. — Интересно, от кого эти гостинцы: от той девушки или от моих? Сообщили вообще им о произошедшем?» — Взволновавшись данным вопросом, Виктор нажал кнопку вызова врача.

Через минуту в палату вошел долговязый мужчина в больших квадратных очках и, одним взглядом окинув всю палату, подошел к Виктору.

— Так, значит, очнулись. Меня зовут Валентин Станиславович Катчинский, я Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете? — Бархатным голосом осведомился вошедший.

— Уже лучше. Скажите, а где мои вещи, телефон?

— Хорошо. У Вас легкое сотрясение мозга и многочисленные ушибы, по факту ничего страшного. Не беспокойтесь, как только Вы поправитесь, Вам выдадут все Ваши вещи. Телефон мы временно изъяли, чтобы звонки не мешали Вашему отдыху. С час назад Вам звонила жена, и мы сообщили ей, что Вы здесь и беспокоиться не о чем. Она собиралась подъехать в ближайшее время.

— Спасибо.

— Вообще, позвольте мне выразить Вам свое почтение. Не каждый в наше время бросится под машину, спасая совершенно незнакомого человека. — Виктор промолчал.

После ряда вопросов о самочувствии, врач измерил ему давление, прослушал фонендоскопом сердцебиение, дыхание и уже собирался уходить, как Виктор остановил его:

— Постойте, можно Вас на секундочку? — Врач подошел и низко наклонился над больным.

— Кто мне принес все эти вещи? — Движением головы Виктор указал на тумбу подле кровати.

— Как? Вы не знаете? — Виктор слегка смутился. — Та девушка, которая просидела у Вас в палате, по меньшей мере, часов шесть. Конечно, это безобразие — сидеть тут в не приемные часы, но у нее тоже некий блат: она учится в Институте, при котором наша больница, да и трудно отказать, когда тебя та-а-ак просят. — Последние слова Катчинский протянул с особой выразительностью.

— Шесть часов? А где же она сейчас?

— Ушла. Наверно, зайдет позже. — Здесь врач несколько приврал, та самая девушка, совершенно измотанная, сейчас мирно спала на роскошном кожаном диване в сестринской, где ее благодушно приютили медсестры за помощь в уборке палат. — Вам что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо.

— Тогда я пойду. Отдыхайте и поправляйтесь.

Вновь оставшись наедине с храпящим соседом по палате, Виктор медленно встал и подошел к окну, занимавшему половину длинной стены. В спустившейся на город ночи он разглядел здания по краям дороги, увидел лицей и тот самый перекресток. Нахлынули воспоминания, и перемешанное с тоской безразличие ко всему вокруг вдруг переполнило его. Он не знал, долго ли стоит у окна или прошла всего четверть часа, все вдруг стало неважным, бессмысленным и пустым. Виктор всегда считал наивысшим счастьем в жизни гармонию, так, где же она теперь? Где то размеренное смакование жизни, коему он привык придаваться в часы досуга? Откуда берет начало и к чему ведет это смятение, охватившее каждый куст, каждый дом и переулок за этим тонким стеклом? Дальнейшие размышления внезапно стали а тягость Виктору, он проделал несколько кругов по палате, а затем снова водрузился на пресловутую больничную койку.

«Ладно, может, не все так плохо…» — думал он в тот момент, когда дверь палаты приоткрылась и в нее уверенно вошла его жена.

— Привет. Как ты?

— Привет. Ничего… Как тебе удалось пробраться сюда в такое время?

— Удалось. Я тут принесла тебе кое-что. — С этими словами она поставила в его ноги пакет с продуктами и вещами. — Врач говорит, что ты легко отделался и скоро поправишься.

— Знаю…

— Что с тобой? Ты не в меру грустен для героя дня.

— В каком смысле?

— Мне рассказали о твоем подвиге. Это очень благородно, но… не знаю, мог бы подумать обо мне и дочерях, что бы было, если б твой подвиг обернулся более страшными последствиями?

— Хм… Если бы у бабушки была мошонка, она была бы дедушкой. — Усмехнулся он.

— Твои остроты неуместны. Ладно. К тебе собирается заглянуть вся наша компания, Аня с Дашей, кстати, завтра тоже приедут, так что готовься, не напугай их своей задумчивостью.

— Хорошо. Постараюсь. — Виктору не хотелось, чтобы друзья и дочки видели его в таком состоянии, но противоречить не было ни смысла, ни желания, и он покорно спустил все на самотек.

Этой ночью не спалось всему отделению: Виктора мучали кошмары и боли, отчего он попеременно просыпался в холодном поту, вращаясь, подобно юле, на кровати, он грезил лишь о моменте, когда эти мучения закончатся; девушку, которую он спас, тяготила бессонница после минувших событий, чувство ответственности и долга перед незнакомцем, чуть не распрощавшемся с жизнью из-за нее, она то вставала и начинала крадучись ходить по коридору, то замирала, прильнув ухом к двери палаты Виктора, то с размаху бросалась на диван, накрываясь покрывалом с головой в попытках выбросить бесчисленные мысли из головы — все тщетно; врачам и медсестрам тоже было не до сна: в эту ночь скончался не один человек, что являлось редкостью для их отделения: остановка сердца, отказ почек, неэффективный гемодиализ, все как-то разом навалилось на кучку людей, собранных этой ночью вместе, под одной крышей. Форменный Ноев ковчег.

Едва забрезжил рассвет, как девушка крадучись вошла в палату. Виктор, заметив ее, притворился спящим. Прихватив тот самый деревянный стульчик, и на цыпочках пробравшись к его кровати, она села и стала молча наблюдать за размеренным дыханием своего спасителя. Виктор не выдержал и заговорил, заставив девушку вздрогнуть от неожиданности.

— Как тебя зовут?

— Вероника. А Вас?

— Виктор. Как тебе удалось пробраться сюда в такую рань?

— Просто я не уходила, мне разрешили переночевать здесь.

— В палате?

— Нет, в сестринской, у них там стоит диван для медсестер. — За этой фразой последовало продолжительное молчание.

— Спасибо Вам. — Оборвав тишину, произнесла она. Виктор промолчал. — Мне очень жаль, что так вышло. Если бы не Вы…

«Да, если бы не я, сейчас на этой койке лежала бы ты, а этого нельзя было допустить», — мелькнуло в его мыслях. У девушки был по-настоящему измученный вид: красные глаза, опухшее лицо и взлохмаченные волосы.

— Ты спала этой ночью?

— Немного, здесь было слишком беспокойно. Вы знаете, что умерло несколько человек?

— Да, слышал разговоры врачей. А ты ведь тоже учишься на врача?

— Да. Откуда Вы знаете?

— Знаю. Я преподаю в лицее, который находится здесь через дорогу. — Виктор попытался привстать, чтобы оказаться в положении полусидя на кровати.

— Позвольте мне помочь Вам. — Она подошла и, пока он садился, подложила подушку ему под спину. — Хотите воды?

— Да, спасибо.

Вероника наполнила стакан и подала Виктору, изумленный взгляд которого пригвоздился к ее руке. Он сделал пару глотков и попросил девушку сесть поближе. У них завязался долгий разговор о жизни и интересах. В основном в порыве душевного подъема говорил Виктор, он рассказывал разные истории, шутил, расспрашивал ее о семье и учебе. Она же смеялась и покорно отвечала на все его вопросы. Вся дотоле унылая палата теперь наполнилась чувством какой-то тихой радости, причем для каждого здесь присутствующего повод для оной был свой: Вероника радовалась, что человек, внезапно ставший таким важным в ее судьбе, идет на поправку и не злится на нее, врач, наблюдающий за ними из-за двери, радовался, что его больной выздоравливает, забавлялся оживлением на лицах этих двоих, говорящих едва уловимым шепотом и умилялся счастливому виду девушки, а Виктор, Виктор был почти уверен, что встретил ту самую девушку, которая так долго являлась ему только во снах, лишь изредка по его лицу пробегала тень недоверия к окружающему, казалось, пройдет одно мгновение и эфемерная картина, представшая пред ним, разрушится в одночасье.

Пришла пора завтрака, и Виктор вместе со своей спутницей отправились в столовую.

— Здесь, кстати говоря, довольно уютно и даже вкусно. Знаете, я как-то раз лежала в одной больнице. Кормили там просто отвратительно!

Улыбаясь, он ответил, что не переносит больницы и врачей, хотя здесь, действительно, не так плохо.

После завтрака девушка убежала в институт, пообещав заглянуть ближе к вечеру, а к Виктору наведались дочки с женой и друзья, встреченные им крайне радушно. Они весело болтали о всяких пустяках на протяжении часа, пока врач не сообщил, что приемное время подходит к концу.

Солнце садилось, и Виктор, решив скоротать время в ожидании очередного визита Вероники, углубился в чтение. Однако прочитав с десяток страниц, забросил и предался размышлениям, потому как развернувшаяся ситуация его по-настоящему обескуражила. Так пролетел час, другой, и странное нетерпение нахлынуло на него. Время давно перевалило за девять часов вечера, а девушки все нет. Тщетно простоял он у окна эти последние часы, отделявшие его сознание от сна, тщетно он прислушивался к звукам, доносящимся в больничном коридоре — Вероника не пришла. Он ругал себя на чем свет стоит. Называл дураком, жалел, что вот так, безо всяких гарантий взял и отпустил тот лучик света, внезапно прорезавший мрак, сгустившийся над ним. Потом вдруг успокаивался и трезво предполагал, что у юной девушки может быть масса дел и причин, по которым она не смогла зайти. Но, несмотря ни на какие разумные доводы, чувство некой досады брало верх над остальным.

Яркое солнце ослепило утром его глаза, пробудив сонное сознание. Зевнув и потянувшись всласть, он встал с кровати, оделся, умылся и только собрался пройтись по больнице, как заметил спящую на свободной койке девушку. Она спала в одежде на не расправленной кровати, обняв подушку и поджав под себя ноги. Он осторожно присел рядом и положил руку на ее голову.

«Моя хорошая девочка…» — умиленный видом спящей, думал он.

Вероника открыла глаза.

— Доброе утро, Виктор.

— Доброе утро. Ты давно здесь?

— Когда я вчера пришла, Вы уже спали.

— Ого. Во сколько же ты пришла, если мне не изменяет память, я лег после полуночи.

— Около часа. У меня были разные дела в институте. Знаете! Я кое-что Вам принесла! Вам же наверняка здесь жутко скучно. Помните, Вы рассказывали мне про фильм Феллини «Восемь с половиной»? Вот. — Она протянула Виктору переносной видеопроигрыватель. — Давайте смотреть его вместе, прямо сейчас.

— Только не сейчас. Сейчас завтрак.

— Да ну этот завтрак! Я принесла поесть.

И, действительно, на тумбе уже стоял пирог, купленный девушкой заранее.

— Ну, хорошо.

Так на протяжении всей недели, что Виктор пробыл в больнице, Вероника неуклонно приходила каждый день в разное время, стараясь по возможности развлекать его разными задумками и идеями, переполняющими ее, ночевала она в сестринской, дабы каждое утро завтракать с ним вместе. Уже с первого дня у девушки с медсестрами сложились довольно теплые отношения, благодаря чему Веронике с Виктором было великодушно позволено смотреть фильмы в сестринской, просиживая часы на большом мягком диване — все равно это место зачастую пустовало. С момента их встречи прошла всего неделя, но обоим казалось, что они узнали друг друга так хорошо, как многим в век не доводилось.

В последний вечер пребывания Виктора в больнице, они как всегда пили чай и беседовали в полумраке маленькой комнатушки. Неведомыми путями речь вдруг зашла про Петербург, в одно мгновение лицо Виктора помрачнело, он затих. Вероника беспокойно осведомилась, что произошло — безответно. Конечно, не мог же он сейчас рассказать всего, не мог описать своих чувств перед семьей, не мог объяснить ситуации с Мишкой, не мог даже намекнуть на гнетущее положение, довлеющее над его головой. В череде сих измышлений Виктор отчетливо представил себе нынешнюю обстановку со стороны и понял, что сам подвесил над своей головой Дамоклов меч. Только смех Вероники, ее оживление и напыщенное упорство во всем тянули его все дальше, в непролазную паутину джунглей, раскинувшую свои сети повсюду. Пугающий парадокс тем временем привел его в абсолютное бессилие, а заключался он в том, что Виктору не хотелось назад, хотя он еще в точности не сознавал, нравится ли ему сложившаяся ситуация — вопрос был спорный по целому ряду причин, — но где-то внутри он хотел бы остаться здесь.

Вещи собраны. Карта на выписку готова. Постель убрана. Вероника, немного грустно взирая по сторонам, стоит поодаль. Последнее прощание с персоналом. Лифт. Выход… Они молча прощаются на пороге. Он улыбается. У нее получается скверное подобие клоунской гримасы. Оба уходят. Оба не знают, что будет дальше. Обоим не ясен смысл или отсутствие оного.

А в чем, собственно, смысл всех наших разлук и встреч? Незыблемых истин, разлетающихся в клочки при легком дуновении ветерка безумия, захватывающего гораздо сильнее любых тисков. Минутная ли вспышка или многодневное раздумье порождают сумасшествие, увлекающее всякого мирянина своей волной в буйство красок, в круговорот несчетных преград, побед и поражений. На этом фронте нет победителей, нет проигравших, здесь все равны пред одним и тем же, здесь все стоят на коленях да, уткнувшись головой в землю, просят снисхождения, благодарят или порицают, ругают или возвышают то нечто над ними, нависшее огромным оком, взирающим сквозь сущность, сквозь маски и выдрессированные манеры, все меркнет пред ним: религиозные воззрения, традиции культуры, догматы общества — все тонет в трясине этого болота, куда ежедневно тянутся тысячи паломников в обветшалых, замызганных кафтанах, в истертых сапогах и наскоро нахлобученных на уши шапках, усталые или бодрые, держа за поясом краюху хлеба или свиную голову — все следуют сюда, в место равенства, в город единства.

Вернувшись в круговорот своих обычных дел, Виктор теперь зачастую размышлял об этом внезапном знакомстве, вспоминая Веронику — девушку без прошлого, умело избегающую разговоров о нем и отделывающуюся общими фразами на довольно конкретные вопросы, девушку, ворвавшуюся в его жизнь без всякого предупреждения и перевернувшую последнюю с ног на голову, ту, что он никак не мог выбросить из мыслей — он все чаще задавался вопросом: «Как быть? Что дальше? И зачем?» Ни адресов, ни телефонов, даже фамилия ее была ему не известна. Общее представление яркой вспышки фейерверка, стремительно вспыхнувшей и погасшей в ночной глади отчасти пугало его, огорчая, отчасти радовало, одно можно было сказать точно — сия встреча совершила пусть незначительный, однако глобальный переворот где-то в застенках. Ситуация по ту сторону добра и зла, обстоятельства за гранью осмысления, беспомощность логики — точные положения теории связи двух чужестранцев.

Не только Виктору отныне было не по себе. С того самого судьбоносного дня Вероника совершенно потеряла покой, мысль о том, что они боле никогда не увидятся, была ей настолько дика, что с каждым днем готовность к решительным действиям все возрастала. Помимо всего прочего в этом диафильме отчетливо проскальзывал двадцать пятый кадр, незамеченный в суете той бессонной ночи в больнице, но накрепко встроенный в подсознание девушки.

Когда сумерки постепенно сгущались, и темнота плотным покрывалом наваливалась на потускневший город, Веронике удалось-таки задремать на какую-то четверть часа. Картина, с точностью до мелочей воспроизведенная ее сознанием, оставляла по себе немало поводов для раздумий:

Предрассветный туман окутал улицу, совершенно скрыв своей пеленой дома. Сквозь тишину Вероника слышала громовые удары крови в висках. Медленно поворачиваясь, девушка долго пыталась осознать, где же она находится. Один шаг вперед. Бордюр. Рев машин.

«Значит, я у дороги, — подумала она, — не тот ли это перекресток?»

Выставив вперед руки, она в два прыжка перебралась на другую сторону улицы. Туман медленно расступился, образовав густой коридор, в конце которого показалась высокая ограда, скрывающая некое здание. Подойдя ближе, Вероника с трудом разобрала надпись на табличке, прикрепленной возле ворот: «Медико-биологические классы лицея N635». Литая калитка со скрипом распахнулась, и девушка вошла внутрь. Туман неустанно расступался на расстояние нескольких метров вперед.

— Постойте! — Услышала она мужской тенор позади себя и приближающийся топот бегущих по асфальту ботинок. — Вам на какой этаж?

— Не знаю.

— Отлично! — В каком-то восхищенном возбуждении почти вскрикнул высокий парень, скалой вознесшийся над ней. — Значит, Вам со мной. Пойдемте. Я провожу.

— Хорошо. Но куда же? — Чувство опасности яро соперничало с любопытством, и Вероника не решалась сдвинуться с места.

— По дороге объясню. Ах да, простите! — Все также взволнованно тараторил парень. — Меня зовут Вячеслав или Слава, как Вам удобно.

— Очень приятно. Вероника.

Он схватил ее руку и жадно затряс в рукопожатии:

— Спасибо Вам, Ника. Спасибо. Я так долго Вас ждал!

— Меня?

— Да. Конечно! Пойдемте! По дороге…

И они быстрым шагом направились к входу в лицей. Вячеслав, опередив Нику на пару шагов, распахнул перед ней входную дверь, открыв взору девушки удивительную картину: огромный холл прорезаемый колоннами простирался вширь по обе руки, впереди на пол стены висело огромных размеров зеркало, остальное же пространство занимали репродукции картин Ван-Гога. Освещение было настолько яркое, что резало глаза, и Вероника невольно зажмурилась.

— Пойдемте же! Не будем терять драгоценное время, его слишком мало, поверьте. — С этими словами Вячеслав взял Нику за руку и потянул за собой.

За углом оказался просторный лифт. Что изумило девушку, так это количество этажей в нем, переваливающее за сотню.

— Разве бывают здания такой высоты? Я не раз видела его с улицы и, кажется, здесь должно быть этажей пять.

— Все не так просто, ангел, все не так просто. — Он нажал на кнопку с номером «84», лифт тронулся. Спустя мгновение у Вероники заложило уши, и она неприятно поморщилась.

— Терпите барышня, это мелочные издержки.

Наконец, лифт остановился, раздвинув двери, изрыгнул из своей пасти двух нечаянно забредших путников и уехал по-английски.

Ника ничего не спрашивала. Вячеслав молчал. Довлеющая со всех сторон теснота несколько смущала девушку. Дверь. Еще одна. Еще. Целый коридор из дверей раскинулся пред ними. Смиренно следуя по пятам нового знакомого, Ника изо всех сил старалась не отстать. Последняя дверь привела их в тускло освещенную комнатушку, обставленную древней мебелью, покрытой вековым слоем пыли да умело сооруженными ловчими сетями пауков. На стеллажах громоздились толстенные тома книг в коричневых переплетах с позолотой, а на маленьком столике стояла заплесневевшая чернильница с пером.

— Мы путешествуем во времени? — Попыталась сострить Вероника.

— Нет. Дай-ка мне руку. — Она боязливо подчинилась.

— Мы уже на «ты»? Тогда… Что ты делаешь? — Слава подошел к стене и принялся ее ощупывать.

— Погоди, не мешай. Принеси, пожалуйста, любую книгу с верхней полки.

Когда девушка возвратилась, еле волоча ноги под тяжестью книги и чихая от пыли, она вдруг обнаружила самую что ни наесть настоящую дверь на месте бывшей пустоты стены.

— Как… — Она оборвала собственный вопрос.

— Пошли.

— А книга?

— Ах да! — С быстротой молнии он закинул ветхое издание обратно на полку, вновь крепко сжал руку девушки, будто боясь, чтобы та не улизнула, и резким движением руки распахнул таинственную дверь.

Что же показалось за ней? Надо сказать, Ника ожидала большего.

Они попали в обыкновенный, совершенно стандартный класс химии. Все здесь было на своих местах: парты, доска, таблица Менделеева, учительский стол. Вячеслав с размаху опустился в мягкое кресло учителя, движением руки попросив Нику сесть на стул рядом.

— Разочаровываться, пожалуй, рано. Погоди. Да, я повторяюсь. Прости за мое молчание на протяжении всей дороги. Я ждал вопросов, но раз их не последовало, разъясню все сам. Сейчас я показал тебе место, где ты побываешь еще ни раз, и, когда придет время, я помогу тебе вновь.

— В чем ты мне поможешь?

— А вот это уже совсем другая история. Запомни одно — здесь слишком ветхие стены.

По окончании последней фразы у Вероники на мгновение зарябило в глазах, она тряхнула головой, а когда снова подняла взгляд, Славы и след простыл, перед глазами поплыли картины давно минувших дней, заиграла чрезвычайно знакомая мелодия… Звонок телефона разбудил девушку.

В последовавшей за сим днем череде событий тот сон слегка поистерся в недолговечной памяти, но, несмотря на это, внезапно всплыл на поверхность в один из тех долгих вечеров, что неуемным потоком распластали ее жизнь на «до» и «после».

Поутру, чуть поблекла луна, собравшись духом, одолеваемая нерешимостью, мучимая сомнениями, она направилась по проторенной дорожке. Исподволь приближаясь к намеченной цели, Вероника ощущала исступленный трепет возможной встречи, представляющейся в ореоле недосягаемой высоты, черты, преступив которую, не отыщешь пути назад. Одновременно жгучие страхи кинжалом пронзали ей сердце, такая гуща возможных фиаско нависла над сей сумасбродной затеей.

«Его может не быть на месте, у него может быть входной или он мог уволиться, прошла неделя — немалый срок, что я делаю…» — Ей вдруг явственно представилось, как скверно Виктор отнесется к ее внезапному появлению, ведь незваным гостям редко бывают рады, а она вдобавок напомнит ему о том неприятном происшествии, имевшем место быть по ее же вине. Дойдя до знакомого нам перекрестка, Вероника остановилась, осмотревшись по сторонам в надежде встретить его на улице, но в сей час только дворники уныло подскребывали метлами грязный тротуар.

«К чему я приехала так рано? Глупо было и думать застать его в такое время». — С досадой думала она.

Помедлив с минуту, в совершенном отчаянье, до коего только может довести себя взволнованный человек, она все-таки преодолела тот клочок земли, отделяющий лицей от перекрестка, отворила калитку и почти набегу добралась до входа в здание, по пути приметив несколько окон с зажженным светом. Возможно ли описать чувства юной девушки в подобной ситуации, поддаются ли они облечению в слова?

— Доброе утро.

— Здравствуйте. Вы куда? — Грубовато спросил охранник.

— Мне нужен преподаватель химии… Виктор… — Она сделала задумчивый вид, словно пытается вспомнить отчество или фамилию.

— А! Виктор Самуилович? Он здесь. Проходите. Только управьтесь со своими делами до начала уроков.

— Обязательно. — Голос Вероники дрожал в нетерпеливой радости.

Не зная, куда именно идти, она действовала по наитию, больничный сон в деталях предстал ее взору. Взмываясь по ступеням, она проверяла все двери каждого этажа, пока не добралась, наконец, до кабинета с надписью «химия».

«Четвертый. Во сне был, кажется, восемьдесят четвертый, интересно, почему восемьдесят…»

Свет пробивался сквозь щель под дверью. Она робко постучала и отворила ее. В классе пусто. Вероника вошла. Трудно описать изумление в ее глазах при виде этого класса: в мельчайших деталях он совпадал с виденным ею дотоле. Разве что на учительском столе теперь лежала открытая тетрадь, ручка, очки, ключи да телефон.

Звук шагов в коридоре совместно с басовым откашливанием заставили ее вздрогнуть и задержать дыхание в ожидании.

Он вошел.

— Доброе утро, Виктор.

— О-о-о! Вот так встреча. Ты снова пробралась туда, куда обычно не пускают? — Сказал он, сквозь расплывшуюся на лице улыбку.

— Ну, как Вам сказать? Нет места, куда нельзя пробраться. Как Ваши дела? Как самочувствие?

— Нормально. Работа меня обычно бодрит, хотя идеально было бы вставать на нее на пару часов позже. Какие у тебя новости?

— Особенно никаких. Честно говоря, мне очень хотелось с Вами увидеться.

— Ага. Хорошо. Что ты так улыбаешься?

— Ничего, просто рада Вас видеть. Могу не улыбаться.

— Не можешь. — С усмешкой заметил он. — У меня есть два билета на спектакль в театре Фоменко, хочешь сходить?

— Когда?

— Через неделю. Аккурат в понедельник.

— Конечно!

— Отлично. Оставь мне свой номер телефона, пожалуйста.

Они обменялись номерами, и Виктор, ссылаясь на неотложные дела, которые необходимо выполнить до начала уроков, распрощался с Вероникой, обняв и поцеловав ее в щеку.

Мысль о том, что до следующей встречи простиралась бесконечность в целую неделю, огорчала девушку, и уже на следующий день она вновь переступила порог лицея, так и не сумев найти повода себе в оправдание. Ко времени ее прихода уроки уже закончились, коридоры пустовали в каком-то зловещем затишье.

Дернув ручку, она обнаружила кабинет закрытым, в замочной скважине гнездилась темнота, а тишина по ту сторону двери даже как-то завораживала. Решив, что на этот раз ей попросту не повезло, и Виктора уже нет в здании, она с сокрушенным сердцем пустилась вниз по ступеням. Однако не успела она пройти и нескольких пролетов, как послышался странный шепот где-то внизу. Голоса. Один из них совершенно точно принадлежал Виктору, очень уж специфическая у него интонация.

— Принесли? — Едва слышно спросил Виктор.

— А как же!

— Тогда давайте не будем терять времени, уже и так поздно.

— Как скажешь, только сегодня там, в лаборатории, объявлен карантин, один умелец неожиданно для всех нас покрылся пятнами, похожими на накипной лишайник, изредка мучается приступами удушья, еще несколько человек в лазарете под наблюдением. Все боятся новых вспышек заражения, самое главное — мы не знаем, как эта гадость передается, поэтому принимаются максимальные меры защиты. Придется экипироваться по полной.

— Хорошо, я готов.

Ника услышала звон ключей и скрежет открывающегося замка подвальной двери. Дальнейшие действия производились ею почти на уровне инстинктов. Она, перемахивая через несколько ступенек разом, в несколько секунд оказалась перед той самой дверью, на удивление оказавшейся открытой. Кабанов не запирал ее изнутри по собственным убеждениям, известным ему одному. Просторы школьного подвала завораживали девушку, вел вперед лишь звук шагов и яркий на фоне непроглядной тьмы свет комнат с поочередно зажигающимся светом. Наконец, они дошли до комнаты с транспортером. После того, как Виктор и Кабанов пропали в будке перемещения, Ника медленно ступила внутрь странной комнаты, вид которой интриговал своей противоестественностью. Девушке удалось от начала до конца проследить последовательность действий, выполняемых Кабановым при подготовке аппарата. Осторожно взяв странный раствор, она подошла к будке, в точности повторив все манипуляции, зашла внутрь, створки двери задвинулись за ней. Дело оставалось за малым — нужно было вычислить комбинацию цифр на кодовом замке. К счастью, один добрый знакомый Вероники ранее показывал ей способ открывания дверей подъездов с подобными замками, поныне очень пригодившийся ей. Ника достала косметичку и исполнила весь акт в соответствии с теорией, в итоге получив комбинацию из четырех цифр. Теперь оставалось разгадать последовательность. Не в первый раз набрав последовательность наобум, Ника почувствовала рывок, ее немного подбросило вверх по инерции. Транспортер заработал. Когда двери оного вновь раздвинулись, и все утихло, Вероника оглянулась по сторонам. Все белое… Где дверь и куда пропал Виктор? Неясностей становилось все больше. Внезапно за спиной у Ники послышался какой-то копошащийся звук, она оглянулась и увидела, как через образовавшуюся в стене дверь выходит человек в белом скафандре.

«Прекрасно! И что теперь?» — Едва успела подумать она, как события потребовали немедленных действий.

— Добрый день. Не подскажите, где я могу найти Виктора? Он работает у вас в лаборатории.

— Подскажу. Как выйдете из этой двери, Вам прямо по коридору до первого поворота направо, там пройдете еще немного вперед и увидите дверь с надписью «Служебная лаборатория». Тогда считайте Вы на месте.

— Спасибо. — Поблагодарила Ника незнакомца и метнулась к двери так быстро, что чуть в голову служащему лаборатории пришел вопрос, почему девушка не в защитном костюме и, кто она, собственно говоря, такая, дверь за Никой уже затворилась и растаяла также мгновенно, как появилась, защитив девушку от неминуемой опасности.

«Фух. Получилось, — осторожно продвигаясь по коридору, думала она. — Так».

Наконец, перед глазами Ники возникла долгожданная дверь.

«Что теперь? Если зайду, есть вероятность, что он меня увидит, и тогда ничего хорошего из этого не выйдет. Как же войти… Знаю! Нужно найти этот скафандр, в нем самого черта не узнаешь!»

По левую сторону от нужной, располагалась другая дверь, надпись на которой отсутствовала. Ника осторожно взялась за ручку, приоткрыла ее и заглянула в образовавшуюся щель. Удача не покинула авантюристку — здесь помещалось нечто наподобие гардеробной: множество костюмов, напоминающих космические скафандры, в чехлах были аккуратно развешаны на плечиках с бирками. Ника выбрала себе самый маленький с виду и, долго прокопавшись со странными застежками, совладала-таки с ним. Отступать поздно, отныне путь только вперед. Вот уже она стоит напротив двери лаборатории, открывает…

Виктор, один в этой небольшой комнатушке, обращенный спиной к входной двери, немного сгорбившись, возился с пробирками и их содержимым, делая одновременно какие-то пометки в своем ежедневнике.

— Ослан, это ты?

— Угу, — тихо промямлила Вероника, стараясь сделать неузнаваемым свой голос и, насколько возможно, приблизить его к мужскому.

— Подойди, взгляни, что у меня здесь получилось.

Ника приблизилась, разглядывая украдкой комнатку.

— Это вещество…оно чем-то похоже на описанный Вячеславом в письмах раствор, но реакция протекает гораздо спокойнее, в чем может быть причина? Где неточность? К тому же по результату дым, валящий из пробирки, должен перейти в состояние тоненькой струйки, а не продолжать бессмысленным потоком выплескиваться наружу. Что ты думаешь по этому поводу? — Ника в ответ лишь пожала плечами.

— Что-то не так? Почему ты молчишь?

Ника истово закашляла. Виктор отшатнулся и побежал за доктором, попросив Ослана оставаться на месте. Как только химик покинул кабинет, Ника, схватив со стола чистую пробирку, отлила в нее небольшое количество показанной Виктором смеси и, спрятав пробирку во внутренний карман костюма, ринулась обратно в будку перемещения.

Долго она размышляла на тему состава украденной ею смеси, смотрела описания в справочниках, но ничего толкового не находила. Вечернее солнце клонилось к закату, ко времени, когда все, ранее беспокойные люди, понурив голову, устало бредут домой. Кого-то из них ждет любимая семья, согревая вечер тонкими нотками тепла и доброты, кого-то — друзья, составляя мозаику жизненных планов, подставляя свое надежное плечо в тяжелые моменты, однако, существует неистовый контраст — люди, которых никто не ждет, люди, которые, придя домой поздним вечером, включают телевизор, готовят на ужин очередной полуфабрикат и, вот так проведя безрадостный вечер, они вынуждены снова и снова засыпать одни в холодной постели, пытаясь согреться мыслями о былом или мечтами о будущем. Безмятежное существование этих людей — всего лишь иллюзия, обманывающая окружающих своей эфемерной настойчивостью, мелкие радости никчемны, каждый из живущих подобным образом глубоко сознает одну простую истину: бесценное счастье состоит из простых слагаемых, самое важное — знать, что ты кому-то дорог, знать, что тебя всегда ждут и беззаветно любят.

Под пологом луны спрятав пробирку в шкаф с вещами, Ника легла спать. Опять все тело охватывало странное чувство провала, перехода из реальности в сон. А чем, по факту, является это сладостное забытье? Игра нашего подсознания, пробуждающегося в тот момент, когда буйство тела замедляет свой ритм…или нечто иное? Понятно одно: подсознание черпает информацию из доступных источников, визуализируя во сне перевернутую реальность, но, в таком случает, откуда же берутся все сны, кои мучали Виктора, напали на Веронику? Какая доля реальности в них выстроилась в столь странный ряд? Норма реакции этого признака зашкаливает за его диапазон.

— Здравствуй, милое создание, — улыбнувшись, проговорил сидящий за учительским столом молодой человек.

— Привет, Слава, а что ты здесь делаешь? — Спросила Вероника своего любезного собеседника.

— Решил тебе кое-что показать. Зная, какую ты сегодня приобрела находку, хочу убедить тебя не переживать по этому поводу, поверь, не забавы ради совершаются подобные дела. Теперь я точно уверен — ты обязательно мне поможешь.

— Чем?

— Взгляни-ка. — Вячеслав открыл верхний ящик стола и извлек из его глубины ключик, который вставил в замок нижнего ящика, повернул и, открыв последний, достал стопку писем. Конверты Слава протянул Нике. — Ты многое узнаешь из них, я выбрал именно тебя не просто так. Все здесь происходит не зазря. Помимо писем я оставлю тебе записку от своего имени с пояснением ситуации вкратце. — Несмотря на то, что девушка с максимальным вниманием вперила взгляд в Вячеслава, ей не удалось удержать этот образ, вновь ускользнул он без каких-либо разъяснений, а вокруг Ники осталась лишь пустота, кромешная тьма и тишина, затем почудились доносящиеся откуда-то голоса, зовущие ее по имени.

Она проснулась. Мыслями все еще во сне, Ника замерла без чувств, стрелки часов, мерно тикающих над головой, показывали половину пятого утра.

«Нужно обязательно поговорить с Виктором, вот только как…нужно узнать хотя бы что-то, не дав понять о своей собственной осведомленности. Куда я лезу, а главное — зачем? Глупо руководствоваться снами в реальности, глупо докучать едва знакомому человеку, пускай и ставшему тебе близким в такие сжатые сроки. Как же все это никчемно. Ладно. Решено. Буду ждать его у метро, и, если повезет, побеседую с ним наедине по пути в лицей».

Дорога до лицея занимала около часа. На сборы Ника потратила не более тридцати минут. Пять часов утра. В ожидании открытия метро перед входными дверями скопилась масса народа, всколыхнувшая в Веронике сочувствие к участи каждого.

Ждать по прибытии пришлось довольно долго, Вероника успела закоченеть, еще немного и она бы неминуемо простудилась, но один из электрических локомотивов, успел-таки доставить Виктора в нужное место, прежде чем насморк Ники перешел в хроническую стадию. От метро она засеменила по его пятам, нагнав у входа во дворы.

— Виктор! Доброе утро. — Запыхавшись, чуть тронув его за руку, произнесла она.

— Привет. Что ты здесь делаешь?

— Я иду в больницу, на практику. — Сие оправдание показалось Веронике довольно надежным.

— Ясно. — Несколько хмуро ответил он.

— Что с Вами?

— Ничего, все нормально. Не выспался. — Таким Ника видела его впервые: хмурый, недружелюбный вид, короткие фразы, произносимые точно по принуждению — все это совершенно не гармонировало с образом, составленным девушкой об этом сверхчеловеке.

— Давно Вы работаете учителем?

— Около пяти лет.

— А раньше?

— Работал в Академии наук.

— Здорово. Почему же Вы ушли оттуда?

— Потому что бессмысленно было оставаться. В стране нет науки, зарплаты у ученых нищенские, а мне нужны были деньги.

— Понятно… — Она не знала, как подвести разговор к виденной ею накануне лаборатории, порывы зябкого ветра выдули из ее головы весь тщательно продуманный план действий. — А в лицее есть лаборатория?

— К сожалению, нет. С этим, как ни странно, дело обстоит очень скверно. Дети проходят практику в основном в Политехе.

«Все это бессмысленно. Не могу же я спросить его напрямую». — С досадой на себя и ситуацию в целом думала она.

— Ну вот, пришли. Тебе туда? — Виктор показал на главный вход больницы, мимо которой пролегал путь в лицей.

— Да. — Безрадостно ответила Ника.

— Отлично. Будь здорова.

И вновь разбрелись они в разные стороны, снова воцарилась тишина, опять все с начала.

Тем временем Виктор, уверенный, что утренняя встреча не являлась случайной, был озабочен вовсе не милой девушкой, явно заинтересовавшейся им. Нет. Вопросы, кои заботили его, стояли на три головы выше легкомысленных увлеченностей. Постепенно, очевидно, в благодарность за безудержные труды, прилагаемые Виктором, стали налаживаться дела по изготовлению раствора в подпольной лаборатории, и теперь все мысли и душевные порывы Виктора были устремлены в одно непоколебимое русло. Однако постоянно что-то было не так, вечно, несмотря на все старания, какие-то из характеристик многочисленных растворов не совпадали с эталоном, что шаг за шагом подводило Виктора к мысли о бесполезности дальнейших попыток без визита в славную столицу Чехии, куда он был направлен Кабановым. Ныне же, кстати говоря, сам Игорь Васильевич избегал любых упоминаний о бывшем разговоре, ловко парируя вопросы Виктора въедливым анекдотом или замечанием, он прикидывался человеком, страдающим амнезией, давая тем самым понять свое искреннее намерение не касаться более упомянутой темы ни при каких обстоятельствах, что не могло не огорчать химика, так как единственный якорь в сей запутанной истории, постепенно соскальзывал с зыбкого грунта, а весь экипаж тем временем, угнездившись в трюме, безразлично опустошал бочки с ромом.

Войдя в класс за полчаса до грядущего урока, Виктор первым делом включил компьютер и погрузился в бесконечную сетевую паутину, где искал дешевые билеты «Москва-Прага» и обратно. С первоначального намерения совершить эту поездку минул без малого месяц, откладывать далее было нельзя, ведь время шло, а Мишкино дело стояло на месте. Наконец, после продолжительных раздумий, Виктор заказал билеты на выходные, забронировал гостиницу и даже оплатил все заранее. Тихое торжество робким шепотом уже ласкало его душу в тот момент, как распахнулась дверь класса и на пороге, словно гром среди ясного неба, возникла фигура директора.

— Здравствуйте, Виктор Самуилович!

— Здравствуйте!

— У меня для Вас важное сообщение. В субботу состоится крупное собрание по вопросам программы по химии для медико-биологических классов, на этом собрании будут все, включая Попова, страшно возмутившегося идеей о переделке некогда составленной им программы. Поэтому прошу Вас к выходным внести все оставшиеся коррективы, устранить недочеты и быть готовым к самым несуразным комментариям со стороны Попова.

После этого монолога Виктор в буквальном смысле впал в оцепенение, ведь только что он определил свои планы на выходные, к тому же оплату этих планов было не вернуть.

— Гера Вадимовна, Вы знаете, мне очень жаль, но в эти выходные я ни при каких обстоятельствах не могу присутствовать на этом собрании. — Сознавая абсурдность своей фразы, произнес он.

— Как? Вы же сами были заинтересованы во внесении корректив в эту программу. А теперь что же? Представилась такая, можно сказать, уникальная возможность, а Вы голову в песок.

— Гера Вадимовна, я, действительно, реально не могу, у меня запланировано очень важное мероприятие аккурат на субботу, и я боюсь, что оно продлится весь день.

— В таком случае, Виктор Самуилович, я могу предложить Вам два варианта. Первый: мы попросту отменяем это собрание, и все остается по-прежнему. Второй: Вы готовите программу, а на само собрание идет кто-то другой из наших химиков. Что скажете?

Виктор слегка усмехнулся:

— Нет, знаете, отменять собрание не нужно, я постараюсь подготовить эту треклятую программу. Жаль, конечно, что у меня не получится лично присутствовать на таком крупном разбирательстве, но я просто вынужден его пропустить. — Надо сказать, о пропуске очередного пленума Виктор думал не без радости, так сильно ему обрыдли сходки, не приносящие никаких результатов.

Изначально заработав добрую репутацию знатного химика, Виктор, однако, не желал ею злоупотреблять, но в сложившейся ситуации, сознавая необходимость безапелляционно заявить о своей неспособности присутствовать на столь важном для лицея мероприятии, ему в некоторой степени все же пришлось это сделать. Директор, преисполненная, помимо собственного административного долга, уважением к весомому преподавателю, одному из тех, на коих по кирпичикам воздвигалась репутация данного учебного заведения, решила не ставить злополучное собрание в ультиматум и благосклонно откликнулась на безмолвную просьбу Виктора о свободе хотя бы в дни досуга. Действительно, каждый работник лицея совершенно четко осознавал, что за последнее время работы реально прибавилось в разы, причем с количественным ростом работы зарплата не просто не возрастала, а по некоторым ощущениям медленно, но верно сходила на нет, кое обстоятельство навеивало волнения в коллективе учителей, явно не готовых работать за хлеб. Администрация, во главе с директором, понимала данное обстоятельство, одновременно не спеша что-либо менять. Так, если верхи не хотят, низы не могут, что же делать? С течением времени в воздухе лицея все ощутимее витал пороховой дух революции, страшащей как ее потенциальных зачинщиков — учителей профильных предметов, так и тех, в чьих интересах приоритет отдавался достижению спокойствия с минимальными потерями. Впрочем, разрешение сложившегося конфликта — дело отнюдь не скорое, и это понимали все. Виктор готов был бороться за своеобразную справедливость и, по крайней мере, высказывать недовольство, так как его особенно волновали все перечисленные вопросы, но сейчас не время было строить действенную стратегию вершителя судеб, на данный момент его гораздо больше интересовал вопрос долга, того настоящего долга, который, в сравнении с многочисленными прочими, возвышает человека, упорно идущего по избранной им тропе.

В этот день, закончив все свои дела раньше обычного, Виктор решил, не дожидаясь очередной подачки со стороны Кабанова, самостоятельно добраться до лаборатории, что позволило бы ему хотя бы единожды уйти из лицея пораньше. По счастливой ли случайности или по воле случая подвальная дверь оказалась открытой. Предусмотрительно захватив с собой фонарик, и досконально изучив последовательность поворотов и дверей, Виктор почти беспрепятственно добрался до транспортера. Включить последний тоже не составило особого труда (несложно было за несколько десятков раз изучить каждую мелочь сего аппарата). Одна лишь вещь, пожалуй, до сих пор оставалась для него загадкой: способ проникновения из белой комнату, куда путников доставляет металлическая громадина, в систему коридоров лаборатории. Ощупав все стены и не получив никаких результатов, Виктор притаился в ожидании. К счастью, очередной прохожий не заставил себя долго ждать, и Виктор, вежливо поприветствовав юного молодого человека, прошел в отворенный последним проход, добрался до одевальни и нацепил свой защитный костюм. Когда он, совершенно готовый к новым доработкам, распахнул, наконец, дверь своей каморки, жуткий холодок пробежал по всему его телу, а лоб покрылся испариной. Стол, на котором лежали все его записи и стояли препараты, оказался пуст. В мгновение ока рывком он раскрыл дверцы всех шкафов, где пронумерованными стояли растворы, над которыми он трудился не один день — ничего. Беспокойно он стал оглядываться по сторонам и только сейчас заметил странный беспорядок, царящий всюду: на полу разбросаны карандаши и листки бумаги, у стола покоится кучка осколков, некогда, по-видимому, бывших пробирками, лужа какого-то непонятного происхождения распускает свои амебоидные клешни по всей поверхности стола и, в довершение, бессмысленно подбирая с пола грязную бумагу, он обнаруживает на одном из смятых листков почерк Вячеслава — одно из предложений четвертого письма его к родителям, кое, как и прочие, Виктор выучил наизусть.

Нетрудно представить себе ту степень негодования, смятения и ужаса, что вскипела в нем так же мгновенно, как вода на высоте двадцати километров над поверхностью земли. Сведенный с ума, представшей перед ним картиной, в одночасье не просто разрушившей все планы нынешнего вечера, а обратившей в прах все месячные труды Виктора, он, как сумасшедший, метнулся в главное подразделение ЦИВиМПО за требованием разъяснения увиденного им безобразия.

Его руки дрожали от злости, когда он буквально влетел в залу, освещенную белым, ослепляющим светом тысяч прожекторов. Бесконечные число столов с самыми разнообразными приборами, громоздящимися на них, были выставлены в стройные ряды. За каждым столом люди в белоснежных скафандрах корпели над своей работой, их сосредоточенность достигала предела, казалось, даже взрыв атомной бомбы не оторвет этих трудяг от дел, занимающих главенствующую роль в их жизни. Виктору же сейчас было наплевать на все эти безучастные лица, эти фигуры для него слились в одну бесконечную белую массу, вяло копошащуюся повсюду. В глазах у него все плыло, быстрым шагом он двинулся по центральному проходу, прямо во владения Бычковского. Он знал: покои этого верзилы находятся в самом конце, отделяемые от основного отсека непроницаемыми звукоизолирующими стенами, кои тот бережет как зеницу ока, опасаясь перехода власти в более проворные руки. Кафельный пол, выложенный мозаикой, простирался так далеко, что складывалось полное ощущение бесконечности этого мучительного пути, будто бы идешь ты по беговой дорожке: усталость накапливается, но невозможность тронуться с места навевает чувство отчаяния, и как ни пыхти, как ни выжимай из себя последние силы — не видать тебе пощады под гнетом вездесущего ничто. Но, к радости ли или к печали, всему рано или поздно приходит конец. Так он пришел и этому невыносимому пути, и вот Виктор оказался перед огромной стальной дверью, похожей на ту, что скрывает хранилище в банках. С правой стороны от двери на стене крепилось три датчика. Первый сканировал отпечатки пальцев, второй — сетчатку глаз, а третий — самый диковинный — исследовал состав слюны бедняги, желающего войти.

«Хорошо хоть сперму на анализ не берут», — подумал Виктор.

В это же мгновение датчики, со скоростью молнии окончившие анализ полученных данных, истово запищали, а в самом центре двери возникла проекция видеоэкрана, изображающая невнятные помехи. Раздался треск, шуршащий, неприятный шум заставил Виктора поморщиться, и на экране появилось лицо Бычковского, восседающего на шикарном кожаном кресле за столом из красного дерева.

— Добрый день, Виктор Самуилович. Что Вам угодно?

— Что мне угодно? Вы еще спрашиваете, что мне угодно! Какого черта? Что произошло в моей лаборатории? Где все бумаги и пробирки с растворами? Кто устроил этот хаос?

— Спокойно, Виктор, все не так страшно, как Вам кажется. Не голосите, пожалуйста, на весь отдел, проходите.

Проекция свернулась и исчезла так же внезапно, как появилась. Круглый штурвал на двери со скрежетом совершил три поворота, щелкнули внутренние замки, и дверь сначала медленно углубилась внутрь, а затем отодвинулась вбок, открыв настолько узкий проход, что для того, чтобы протиснуться, Виктору пришлось буквально вытянуться струной.

Темный предбанник с горящими на стенах подобиями факелов, освещающими невнятные письмена на иврите, выгравированные на истертых дощечках, обступил Виктора со всех сторон. Осторожно продвигаясь вдоль стен, он попытался ощупью обнаружить выход отсюда, но стены вокруг сомкнулись глухой камерой смертника.

— И что дальше? — Невероятно громко и злобно выкрикнул он.

В это же мгновение, едва удержав равновесие, Виктор почувствовал движение под ногами. Круглое подобие люка медленно прокручивалось из стороны в сторону, вращая стоящего вокруг своей оси. После короткого испытания на равновесие, открылся следующий аттракцион, и люк, на котором стоял Виктор, рывком понес его вверх, в открывшееся на потолке отверстие. Чудом не набив себе шишек за это непродолжительное приключение, он оказался-таки в нужном месте, прямо насупротив безмятежно взирающего на него управляющего, Бычковского Станислава Юрьевича. В полной тишине Виктор обвел взглядом комнату, размеры которой были слишком велики даже для такого высокопоставленного человека как Бычковский. Вдоль двух стен тянулись огромные, подпирающие потолок, дубовые шкафы, забитые книгами, на третьей во внушительных рамах висели портреты известнейших в истории личностей: Наполеона, Кутузова, Екатерины и Петра, над каждым из коих красовался отдельный осветительный элемент. Лица и глаза этих давно умерших людей на короткое мгновение будто бы оживали, ясно взирая на непрошеного гостя, нарушившего их смиренный покой, после чего вновь застывали в неподвижных масках мертвецов, непостижимо далеких от низменных забот вырождающегося рода человеческого, тогда в них начинала чувствоваться даже некая насмешка над теми муравьями, что тащат свой неподъемный груз, ломая изувеченные временем хребты. Последнюю же стену целиком занимало огромное изображение Куликовской битвы, в мельчайших деталях передающее события давно минувших дней. На последнюю картину невозможно было взирать без трепета, так и чудилось, что вот-вот все эти люди, в доспехах и рубахах, с копьями и мечами, вывалятся из мнимого заключения и запросто так рассекут на мелкие кусочки ни в чем неповинного незнакомца. Вид управляющего не вполне соответствовал напыщенности горделивой атмосферы вокруг: Бычковский, небритый, с взлохмаченными волосами, пиджаком на голое тело и помятым лицом, сидел, откинувшись на спинку стула и изредка потягивал сигару, дымящуюся в искрящейся серебром пепельнице на столе.

— Присаживайтесь. Не стойте над душой, милый человек.

Виктора передернуло. Едва сдерживаясь, он как-то чрезвычайно неуклюже повалился в приставленное рядом со столом кресло, оказавшись в итоге на голову ниже Бычковского, который теперь взирал на него сверху вниз.

— Ну, добрый человек, что же Вас так огорчило?

«Милый человек, добрый человек… Он возомнил себя Иешуа. Тоже мне пророк!» — Подумал он.

— Мне не вполне ясны Ваши вопросы. Вы полагаете, что кавардак, устроенный в моей лаборатории мог меня обрадовать? Или, может быть, Вы считаете, что пропажа моих работ поднимет мне настроение? Объяснитесь, пожалуйста.

— Хорошо. Я чувствую, как Вы расстроены, но будем смотреть правде в глаза. Сегодня поутру произошла непредвиденная ситуация. Один из наших сотрудников случайно захлопнул изнутри дверь в отсеке, где хранятся особо опасные вещества, и надышался там ядовитыми испарениями. Эти пары подействовали на его нервную систему самым пагубным образом, проще говоря, этот выдающийся, наимилейший человек съехал с катушек, — в выражениях управляющего сквозила какая-то сладость до приторности, отчего Виктору сделалось тошно и противно продолжать разговор, — и начал громить все вокруг. К моему великому сожалению, пострадала и Ваша лаборатория. В большинстве прочих уже наведен порядок, но Вы сегодня прибыли несколько раньше обычного, а программа наших роботов по уборке выставлена на определенное время. Вот, кстати говоря, — он взглянул на часы, — сейчас Вы можете убедиться в безупречности их работы.

— Прекрасно! Я искренне радуюсь современным достижениям науки и техники. Только меня интересует другое. Где все приготовленные мной растворы? Где мои записи?

— Здесь дело обстоит сложнее. Наш работник настолько выжил из ума, что в буквальном смысле сожрал по меньшей мере килограмм бумаги, в числе коей оказались и Ваши рукописи. Мне очень жаль, но, по-видимому, они не подлежат восстановлению, так как вышедшую из его желудка массу мы не способны дифференцировать на отдельные фрагменты, чтобы сделать возможным проявку текста на них. Поверьте, в этой истории все мы в одной упряжке, пострадали далеко не Вы один.

— Так. Ясно. Что с растворами?

— Как Вы понимаете, пищу обычно запивают, иначе поглощение ее в таком количестве представляется невыполнимой задачей.

— То есть Вы хотите сказать, что Ваш сумасшедший съел мои записи и выпил все растворы?

— Именно.

— Нет, это какой-то маразм!

— Возможно, однако, факт остается фактом при любом оценочном суждении.

— Что же теперь делать? — Совершенно растерявшись от столь неожиданного объяснения, машинально спросил Виктор.

— Восстанавливать по памяти — единственный разумный выход.

— Да Вы хоть представляете, какое это трудоемкое дело? Или Вы считаете, что я держу в голове все сотни комбинаций, перепробованных в ходе исследований?

— Полагаю, Вам следовало бы постоянно держать их в голове.

— Господи! Сумасшедший дом!

— Виктор, весь мир — одна большая психиатрическая больница, где каждый болен по-своему. Излечить всех не представляется возможным, по этой причине в наших силах только искать иные пути решения, разыскивать, так сказать, иголку в стоге сена. К тому же общие потери, понесенные нами из-за одной маленькой оплошности, гораздо более глобальны, нежели Вы можете себе представить. Может быть, Вас несколько утешит, если я скажу, что Ваши опыты были для нас не менее ценны, чем многие другие.

— Достаточно сжечь сено и провести магнитом по земле, к чему усложнять поиски? Вообще, откровенно говоря, у меня сейчас нет ни малейшего желания философствовать. Мне, действительно, искренне жаль Вас и все отделение, но себя мне жаль больше. Простите. Пожалуй, нам больше не о чем разговаривать. Мне пора идти.

— Позвольте только спросить, куда Вы держите путь?

— Домой.

— С моей точки зрения, это верно, но учтите — с точки зрения исследований, вы неправы. И я на Вашем месте отправился бы в лабораторию и попытался предпринять хоть какие-нибудь меры.

— Да, но ведь Вы не на моем месте.

— И это верно. Не смею Вас задерживать. — Бычковский одной рукой сделал реверанс, и не успел Виктор попрощаться, как в мгновение ока оказался по ту сторону стальной двери.

Ничему уже не удивляясь, Виктор отправился домой. По пути он позвонил жене, сказал, что жутко проголодался, после чего мирно задремал в маршрутке над открытой книгой.


Весь минувший день Вероника провела в некоей отрешенности, ей совершенно не хотелось ничем заниматься, абсолютно отсутствовали все желания и мысли, искореняемые на корню. Обязанности, выполняемые ею ежедневно, сегодня были отложены в долгий и темный ящик. Словом, мысли девушки были далеки от действительности и шли в разрез с оной. Не сумев разузнать у Виктора ничего полезного, Ника расстроилась и впала в глубокую задумчивость, главенствующим вопросом которой являлась непостижимость смысла ее снов и встреч с Виктором. Если второе она еще могла объяснить странной влюбленностью, спонтанно возникшей в ней, то первое не укладывалось ни в одно нормальное определение. Аномалия ночных похождений полностью захватила Веронику, все мысли ее были устремлены в одном направлении: она силилась понять, откуда все это вытекает и куда ведет. Разумеется, попытки осмысления абсурдных понятий не привели к сколько-нибудь разумному результату и, когда девушка, подобно рыбе, вытащенной на сушу и непрестанно бьющейся в конвульсии, отчаялась окончательно, задумчивость сменилась безразличием, которое, в свою очередь, переросло в апатию ко всему окружающему. Мысленно она понимала возможную случайность совпадения внешнего облика реального класса химии с тем, который она видела во сне — мало ли на свете школ с подобными классами, но желание проверить указанный Вячеславом ящик на наличие писем не угасало в девушке ни на миг.

Ухабиста ли или поката была дорога ее размышлений, но Вероника прибыла-таки в пункт назначения своего воображаемого пути. На следующий день, спозаранку, она, схватив под мышку аквариум да спрятав под куртку пакет, заполненный водой с плавающими рыбками, поехала в лицей.

— Доброе утро!

— Здравствуйте. Что-то Вы зачастили.

— Я привезла аквариум в кабинет химии, это подарок и сюрприз учителю. — Вероника похвасталась пакетом с рыбами, одурело глядящими по сторонам. — Не могли бы Вы дать мне ключ или открыть класс? Я только установлю все это и тотчас же уйду.

— Простите, не положено.

— Я вчера говорила с директором, и она разрешила. — Ни мало не покраснев отбарабанила она.

— Мне не передавали никаких распоряжений. — Неотступно отпирался охранник.

— Наверно, она просто забыла. Ну, согласитесь, что жаль будет, если такой сюрприз пропадет.

— А не жалко будет, если мне сделают выговор за Вас?

— Не сделают. — Безапелляционно и гордо заявила Ника.

— Раньше у меня тоже был огромный аквариум на пятьдесят литров, там плавали пираньи, потом они чем-то заболели, покрылись белыми пятнами и погибли одна за другой.

— Белые пятна или белый налет… Это манка. Очень распространенное заболевание среди аквариумных рыб.

— Дочь невероятно убивалась и всячески протестовала, когда я смывал их в унитаз, хотела похоронить их по всем правилам. Эх, ладно, вот ключ. Только быстро и чтобы никто Вас там не видел.

— Спасибо огромное! С меня причитается.

— Ой, да ладно!

Ника, подобно юле, взвилась вверх по лестнице и спустя миг оказалась перед кабинетом. Лязгнули ключи, щелкнул выключатель, резкий электрический свет громовым раскатом озарил покоящийся во мраке класс. Скинув с себя принесенный груз, она решительно направилась к учительскому столу. От волнения сердце ее стучало так быстро, что становилось трудно дышать, на ладонях выступал пот, голова кружилась в нетерпеливом опьянении. Из глубины верхнего ящика она вынула ключ, дрожащими в спешке руками далеко не с первого раза попала им в замочную скважину нижнего, повернула… Створка с уступчивостью влюбленной женщины подалась вперед, и Ника на одном дыхании извлекла со дна ящика перевязанную атласной лентой стопку замасленных писем, не сразу заметив свернутый листок, спрятанный под ней. Отложив свою добычу в сторону, она разложила лист бумаги на столе, разгладила его рукой и с жадностью оголодавшего зверя принялась читать.

«Дорогая Ника! Здесь ты найдешь ответы на многие свои вопросы, однако, будь готова к тому, что, находя что-то одно, мы непременно теряем другое, плату по счетам никто не отменял. Не хочу и не стану тебя мучить очередной загадкой, поэтому поясняю: ты потеряешь надежную опору в виде разумных вопросов, обретя на них ответы, одновременно задашься новыми, не то чтобы не разумными, но не укладывающимися в рамки разума, вопросами, решать ребус которых нам предстоит сообща.

До скорой встречи. Вячеслав».

Не вполне поняв смысл слов молодого человека, Ника, изъедаемая любопытством, принялась распечатывать первый конверт. Опомнившись лишь на середине письма, она взглянула на часы и, закинув стопку в рюкзак, кинулась готовить аквариум. Конечно, идея способа проникновения в кабинет была достаточно глупа и зыбка, но теперь, когда все цели достигнуты, а рубежи пройдены, оставалось только торжествовать в осторожной надежде не огорчить Виктора своей выходкой. К тому моменту, как она рысцой выбегала из лицея, некоторые сонные ученики уже смирно сидели в ожидании урока, подбоченившись к стенке, они устало хлопали глазами и с силой перемещали по сторонам свой томный, бессмысленный взгляд.

Отсутствия писем Виктор не заметил, да и не мог заметить, ведь для него теперь не существовало этих писем, они были погребены в желчи и кислоте, вперемежку со слюнной слизью, сочащейся из открывающихся в рот отверстий предательских желез.

Кто мог бы предсказать следующий ход человека, действующего вопреки разумной логике, может быть, такой же сумасброд? Или великий шахматист, рассматривающий каждый новый ход через миллион возможных комбинаций? Неужто некто посторонний, совершенно далекий и безучастный субъект способен вычленить нужную нить из перепутанного котом клубка? Так ли это просто, учитывая собственную неосведомленность хозяина действий? Пожалуй, ответ слишком примитивен, посему не будем приводить его здесь, и пускай серая масса по-прежнему считает себя уникальными самородками, кои рождаются раз в тысячелетие, потешим их самолюбие. Вероника же, обладая тем сумасбродством, которое свойственно лишь дуракам да безумцам, ныне, действительно, не знала, как поступить. Усердно перечтя на несколько раз каждое письмо и полностью уяснив цепочку событий, она никак не могла отделаться от странного осадка в душе. Ей было не по себе от того, насколько вымышленной казалась история Вячеслава, а раз ей было от этого не по себе, значит, метафизика по-настоящему зашкаливала. Скептик в большинстве ситуаций, особенно касающихся паранормальных и необъяснимых явлений, она с трудом сама себе втолковывала противоречивость обстановки. Ведя беседу с собственным внутренним голосом, она спорила, ругалась, плакала и смеялась одновременно. По большому счету в такие моменты только и остается посмеяться да забыться мучительным сном без сновидений.

«Пора спать. Утро вечера мудренее. Ненавижу эту фразу. Стоп. Слава написал „До скорой встречи…“, если мы увидимся этой ночью, потребую объяснения его писанины, а то написал галиматью, а я, значит, читай между строк да расхлебывай слипшуюся гущу? Ну, уж нет. Как же хочется спать, — держать глаза полуоткрытыми в столь позднее время представлялось для девушки настоящим мучением, — все. Окончен бал, погасли свечи».

Слава не посетил сны девушки ни в эту, ни в следующую ночь. Дни беспрерывной вереницей кружились по ту сторону интересов Вероники, а она все ждала. Ждала среди обледенелых ветвей, томно склонившихся над головами прохожих, ждала на покрывшейся коркой льда тропинке сквера, ведущего сквозь суету, ждала, когда тихой поступью над городом склонялось усталое, догорающее полуденное солнце и когда красные лучи заката переливались на льдистой отмели пруда, ждала, теряя надежду поутру и отчаянно воскрешая ее всякий вечер. Сменялись дни, растянутые в вечность они пролетали мгновением, близились выходные, а там и понедельник. Вероника помнила про театр и встречу с Виктором, в минувшие дни особенно храня эту память, ограждая ее от всяческих напастей, она невероятно хотела его увидеть и в то же время не решалась зайти, не желала докучать, боялась надоесть своей навязчивостью. А Виктор тем временем был поглощен своими планами и удручен происшествием в лаборатории, без устали повторял он проклятия всей тамошней дружине, неизвестному сумасшедшему и своей неблагодарной судьбе. Сознавая беспомощность, навалившуюся на него, он в эти дни попросту опустил руки, и только слабый огонек сверкал где-то вдалеке нахлынувшего отчаяния, огонек, толку от которого было столько же, сколько от единственного светлячка в кромешной ночной темени, где самому зоркому глазу не видать ни зги. Прага. Город, где он мечтал побывать. Город для души. Город, не тронутый пошлостью современности, не задетый нахальством и подлостью. Город, отгороженный прочной стеной ото лжи и предательства. Город, где вспыхивают потухшие костры, где в вечернем очаровании природы пилигримы находят свое пристанище, где влюбленные в жизнь бродяги, одной рукой поджаривая свинину, гремят кружками, до краев заполненными ароматным свежесваренным пивом. Восхищенные речи льются рекой, миром правит радость и безмятежность… Именно так Виктор представлял себе этот город, он воздвигал его по кирпичикам из рассказов друзей и родных, бывавших там, из виденных фотографий и прочтенных некогда описаний. Сей мираж туманно стелился на дне его сознания вплоть до прибытия на место.


Глава 6
«Путешествие из ниоткуда в никуда»

«Форма не есть выражение содержания, а лишь приманка, ворота и путь к содержанию.

Возымеет оно действие — тогда откроется скрытый задний план».

Из разговоров Густава Яноуха с Францем Кафкой.

— …а в чем она выражается?

— Во всем разом и ни в чем одновременно. Понимаешь, Ника, это общий спад организма, своеобразный стоп-код, заложенный в нашем генетическом аппарате. Вот, например, саперы поговаривают, что те снаряды, которые были зарыты глубоко в землю в период войны, со временем под действием природных процессов выходят наружу и не исключена возможность их разрыва в самом неожиданном месте. Или… не спроста я так увлекался химией… Есть категория растворов, которые называют насыщенными, попросту говоря — это растворы в динамическом равновесии, скажем, с осадком, причем каждое вещество характеризуется определенной растворимостью в конкретном растворителе, казалось бы — раз существует некий максимум растворения, значит, большее количество вещества мы уже не растворим, однако, люди давно научились готовить пересыщенные растворы, где концентрация вещества превышает его растворимость, ты спросишь, к чему я читаю тебе эту лекцию? Дело в том, что пересыщенные растворы крайне неустойчивы и малейшее воздействие на них: сильное встряхивание или внесение затравки — мгновенно приводит к тому, что избыточное количество вещества выделяется в виде осадка и раствор становится насыщенным. В связи с этим у меня имеется несколько гипотез. Вот одна из них: по мере течения времени внутренняя среда нашего организма достигает своего пика растворимости, образуя пересыщенный раствор, естественно, все мои выражения фигуральны. После чего происходит какой-то сбой функций и процессов, за которым следует настолько сильное потрясение, что достижение стабильного насыщенного раствора становится непосильной задачей. Согласись, что, если ты сутки протаскаешь на руках вес в пятьдесят килограмм, то к вечеру упадешь от усталости, и кружка с чаем покажется тебе гирей. В этот момент включаются все резервы, одновременно активируя тот самый стоп-код. Понимаешь, о чем я говорю? Возбудитель этой болезни изначально гнездится внутри нас, он дремлет в нас с самого рождения.

— Значит, каждый обречен, и если не умрет прежде срока, то все же будет сражен наповал своим собственным организмом? — Ника вдруг вспомнила Виктора.

— Почти. Именно к этому я веду наш разговор.

— Так не тяни!

— Тот раствор, о котором ты читала в письмах, та лаборатория, где дядя Витя еженедельно проводит десятки часов… Нет, это не панацея от болезни. Как бы тебе объяснить…

— Говори как есть, я пойму.

— Сомневаюсь. Ну да ладно. Когда произошло то, что произошло, я не знал ничего из того, что поведал тебе сейчас, то есть не о растворах, конечно, я имею в виду болезнь. Я был юн, и мне всегда казалось, что люди умирают, потому что умирают. Как же я нескладно рассказываю.

— Все в порядке. Продолжай, пожалуйста.

— Так вот. Та странная смесь в моей пробирке произвела переворот во всей моей жизни. Я, действительно, открыл тот проход, действительно, нашел рукописи и даже перевел их. Однажды ночью мне приснился странный сон, казалось, он длился, по меньшей мере, неделю. Снился мне седой бородач, лицо которого прочно врезалось в мою ослабевшую с той поры память. За ту краткосрочную ночь он изловчился научить меня одному из древних языков, в точности тому, на котором были написаны рукописи. — Слава сделал продолжительную паузу, устремив взгляд куда-то вдаль, в серовато-черное с редкими проблесками синевы небо, гладь которого попеременно разрезали вспышки молний. Только сейчас Вероника обратила внимание, что стоят они на крыше высотного здания, устремленного так далеко ввысь, что все, лежащее книзу, предстает взору мелкими точками ничтожного куска земли, а небо над головой простирается вширь в бесконечность. От этой картины у Вероники захватило дух, и она вторила молчанию Вячеслава. Грозовое облако устрашающе грохотало над их головами, сильные порывы ветра неустанно трепали Веронике волосы, но ей было безразлично. Вдруг, после очередного раската, небо разразилось дождем. Он лил стеной, не щадя даже праведников, срывал головы, метал копья и стрелы свои в самые их сердца. Вячеслав с Никой стояли на самом краю крыши, в них вспыхнуло желание кинуться вниз, взявшись за руки, не упасть, взлететь, взлететь и промчаться над тусклой безудержностью кипы домов, вялым грузом довлеющих на оскудевшую землю, промелькнуть ярким мгновением и унестись в бескрайние просторы, сулящие успокоение каждому, манящие мнимым счастьем в бегстве от проблем, просторы, куда отпущены преступники пред жизнью, места, не ведающие забот.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Вымокшая одежда неприятно липла к телу Вероники, с ее носа и подбородка стекали струйки воды, а по коже ротным строем пробегал озноб. Кутаясь в щедро одолженную Вячеславом куртку, она, наконец, решила нарушить благоговейное молчание:

— Почему ты остановился? — Почти прошептала она. Сумерки сгущались, пряча под своим пологом ненавистный город.

— Что?

— Почему ты внезапно замолчал?

— Прости. Именно такой вечер был тогда… Но об этом как-нибудь в другой раз. У нас осталось не много времени, я должен рассказать тебе еще кое-что, другое останется на твоей совести. Дело касается Виктора. Эта болезнь… как бы тебе сказать… Она прогрессирует. С каждым днем вероятность ее неожиданной вспышки возрастает в разы, с каждым часом она увеличивается, раздуваясь, подобно шарику. Рано или поздно он лопнет. Тогда Виктор не выполнит свою клятву, данную моему отцу. Ах, да! Забыл рассказать тебе про нее. Здесь все относительно просто: он пообещал выяснить, что произошло со мной. Я беспокоюсь за отца. Разъяснение всей ситуации в подробностях займет минимум несколько часов, которых у нас нет, поэтому вернемся к ней позже. А пока — помни про шарик и возьми вот это, — он протянул девушке крошечную белесовато-голубую стекляшку, — не задавай вопросов. Я закинул те рукописи между двумя пространствами, про бесконечное множество которых расскажу в другой раз. Один из проходов туда находится в классе химии, но тебе туда не попасть по понятным причинам. Другой — в Переславле-Залесском. Найди синий камень — это языческое божество и есть нужное тебе место. Пора. До скорой встречи.

— Подожди! Что будет, если я не успею?

— Шарик лопнет. — Гулким эхом пронесся голос Вячеслава над ее головой и затих. Раздался взрыв, от страха Ника подпрыгнула на месте, перевернулась вверх тормашками и упала.

Потирая ушибленный бок, она в полной темноте встала на ноги. С четырех сторон на нее безразлично глядели унылые стены родительской квартиры.

«Эти сны рано или поздно сведут меня в могилу, что за бред сумасшедшего? Рукописи, древний язык, меж пространственный континуум… Господи! Болезнь еще какая-то… Я брежу», — Она отчаянно пыталась убедить себя в лживости ночных приключений, однако, странный осадок горечи прочно въелся ей в душу. Включив свет, она побродила по комнате. Все было по-прежнему, все стояло на своих местах. Ника подошла к стулу и буквально свалилась на него — немыслимая усталость сшибла ее с ног. Только спина девушки коснулась спинки стула, как внутри у нее все вздрогнуло, ошарашенная, она вскочила и осмотрела вещи, висящие на нем: ее повседневная одежда, мокрая до нитки, грудой свисала до самого пола. Усталость и вялость как рукой сняло, Вероника принялась разбирать эту кучку вещей и обнаружила среди них черную кожаную куртку, ту самую, что Вячеслав одолжил ей накануне.

«Ага. Шизофрения. Отлично. Пора в психбольницу…» — С каким-то остервенением думала она.

Порывшись в карманах, она нащупала влажный листок бумаги, развернув который прочла: «Удачи». Почерк был не ее, вероятность ошибки почти исключалась. И тут Вероникой завладел настоящий ужас, она вспомнила про болезнь, про фразу, брошенную Славой на прощание, она села на пол, облокотившись на стену, и слезы градом покатились из ее темно-карих глаз. За буйной вспышкой отчаяния последовало решение незамедлительно ехать в Переславль-Залесский.


Поездка Виктора в Прагу отменилась. За день до отправления ему позвонили родственники и попросили помочь переставить мебель. Преисполненный чувством долга перед родными, он безотлагательно поехал к ним. К вечеру он почувствовал скованность и онемение в пояснице и забил тревогу. Уже через несколько часов яркий свет ламп операционной будоражил его своей белесой напыщенностью, кафельные стены и пол со всех сторон сдавливали комнату в то время, когда опытный хирург с несколькими ассистентами с ловкостью ювелира чинил поломавшуюся деталь его двигателя. Операция проходила под местным наркозом, и Виктор мог слышать не только диалоги присутствующих, но и сам процесс: скальпель, словно нож в масло, входил в его тело, раз, другой… Звук, издаваемый при этом, был настолько необычен, что Виктор лежал, затаив дыхание, и не смел шевельнуться. Наконец, все кончилось. Его отвезли в палату, а на следующий день выписали с наставлениями о необходимости соблюдения покоя.

В воскресенье в бодром расположении духа он открыл глаза, часы давно пробили полдень, делать было решительно нечего, и Виктор после легкого завтрака, включил телевизор и вытянулся на диване, погрузившись в туманную задумчивость. Он размышлял о нелепости причины, помешавшей ему уехать, о бесконечности замкнутого круга дел и обязанностей, что сковывают его стальными цепями, мешая докопаться до истины, в конце концов же, как все дороги ведут в Рим, так и его размышления запнулись на пол пути, так и не достигнув своего апогея, круто развернулись и со всей мощью на рессорах устремились в противоположном направлении. Не вставая, он потянулся за телефоном, набрал номер и только начал внимательно вслушиваться в протяжные гудки, как в трубке прозвенело:

— Алло!

— Привет. — В его неумелой застенчивости сквозил отголосок небрежности.

— Добрый день, Виктор.

— Ну, как твои дела?

— Хорошо, как Вы? — Ее голос дрожал от радости и нетерпения, от желания рассказать о своих снах, о том, что она безумно скучает без него и еще… Слова эти вихрем пронеслись в ее сознании, затихнув где-то в его закоулках, а губы изрекли лишь: «Хорошо, как Вы?».

— Нормально… Я звоню узнать, во сколько и где завтра встречаемся?

— А во сколько спектакль?

— Как обычно — в семь. Ладно, давай в половину седьмого на Кутузовской.

— Хорошо.

— Ага. Как твоя учеба?

— Да ну ее, эту учебу!

— Да уж… Ну, хорошо, завтра увидимся.

— Хорошо.

— Будь здорова. — И Виктор повесил трубку.

После столь непродолжительного разговора каждый из его участников погрузился в новое, заметно отличающееся от прежнего, расположение духа. Виктор теперь никак не мог объяснить самому себе, что он нашел в столь юной девчонке, что толкает его все дальше и дальше, в какую-то непроглядную бездну неизвестности, почему он не может остановиться и к чему все это приведет. С одной стороны, он ощущал тягу, которую был не в силах преодолеть, она, как сладкий Vana Tallinn придавала горькому кофейному вкусу жизни особые ноты новизны и утонченности, растягивая блаженные минуты своей тягучей приторностью, с другой — он боялся сам себя, быть может, оттого, что не в полной мере сознавал, в какие дали ведет эта дорога, а возможно, попросту винил себя за внезапную вспышку легкомысленности, так не свойственную его возрасту. Наиболее же вероятно сочетание двух причин, в той или иной степени гармонирующее в его мыслях, что уподобились телу в бездейственном перекатывании из угла в угол.

Стоит дать человеку немного свободного от всего на свете времени, как он, подобно рыбе, долго лишенной блаженной влаги, окунается в водоворот воспоминаний, грез и планов, зачастую неосуществимых, отчасти бесполезных, но именно тех, которые тешат его измученную сущность, тех недоступных или осуществимых, тех, что по-настоящему волнуют его. Не были ли наши далекие предки во много раз счастливее каждого из нас именно по этой причине? Не спросить. Они имели достаточно времени для размышлений (умели ли они размышлять?), они имели массу возможностей для воплощения своих измышлений в явь, причем наверняка желания их зачастую совпадали с возможностями, лишь с течением веков мысли людей стали много извращеннее, несоизмеримее с возможностями, и, как итог, неосуществимее. Мир ли в лице людей сходит с ума или люди бессильны в реализации своих фантазий? Бессильны ли они под грузом забот, накинутых на их хребет беспощадным наездником, или сами они заковали свои хрупкие щиколотки в кованые железные кандалы? Почему проще всего опустить руки, и отчего остались еще те, кто борется, те рыбы, что отчаянно пытаются научиться дышать атмосферным воздухом вне воды? Кто высушил все океаны?

Вероника… да… Что здесь скажешь? Она убрала все свои вещи, приготовила обед, ласково потрепала младшую сестру по голове, помогла убрать ей игрушки, выгладила все вещи, сходила в ванную, сделала маникюр и, угомонившись только к полуночи, села ужинать. Теперь история с Вячеславом, лабораторией и болезнью окончательно потеряла для нее какое-либо значение, нетерпение по отношению к грядущей встрече, отсчет оставшихся часов, казались нестерпимой пыткой, стрелка часов явно была приклеена или прибита гвоздем, и Ника никак не могла понять: как все вокруг могут быть так спокойны? За минувшее после звонка Виктора время она успела придумать, по меньшей мере, три варианта их встречи, конечно, кидаться к нему на шею было бы неприлично, но сие не исключалось, несмотря на то, что она слишком хорошо знала свою не к месту застенчивую натуру и была слишком уверена в том, что приветствие ограничится милой улыбкой и поцелуем в щеку, все же и этого она ждала с истовым нетерпением. Собственно говоря, мечтать-то тоже никто не запрещал.


Солнце давно скрылось за горизонтом, отдающая синевой темень наперебой музыке полной луны падала на изнеможенные тени фонарей в парках, едким осадком сгущаясь в переулках. Город стремительно окутывала тишина. По неведомому адресу, в небольшой уютной квартирке, на одном из верхних этажей высотного ветхого дома горела лампадка, озаряя оранжевым светом два еле заметных лица. В стареньком пенсне, покачиваясь в кресле-качалке, неизвестный человек беседовал не то с сыном, не то с внуком. И слова его разносились повсюду: они просачивались сквозь кирпичные стены, стелились по дорогам, обволакивая каждый предмет и проникая в сознание всякого прохожего, доносили до иного непостижимый, давно утерянный смысл. История эта — легенда ли, сказка — пронзала прочным острием своих слушателей. Бархатный голос Бога, человека или дьявола нещадно играл словами, слагая из них молитву жизни:

«Высоко-высоко в горах, в старом дряхлом деревянном домике с соломенной крышей жил маленький старичок, борода его давно поседела и дотянулась до пят, так что пояс на широких потертых, тщательно заштопанных штанах служил держателем оной. По утрам старичок пас свою единственную козу, благодаря которой круглый год он имел свежее молоко и сыр. И ни один человек на Земле не знал, кто этот седовласый отшельник, откуда он родом и какими ветрами его занесло сюда. Несколько раз в году к старичку забредали веселые компании туристов, резво лазающих по местным пещерам. Всегда он радушно принимал их и провожал печальным взглядом, взяв прежде обещание, что те никогда не упомянут об их встрече. Никто не знал, о чем они говорили на протяжении часов, что ребята просиживали на полянке перед дряхленькой избушкой, но с того момента все беды обходили их стороной, ничто боле было не способно огорчить их, потому как они знали причину бессмысленности огорчений, знали на уровне, не подвластном осмыслению. И вот однажды один удалец нарушил данную клятву. Не выдержав, он рассказал приунывшему другу о чудесном походе, о старичке, словами исцеляющем кровоточащие раны души, о правдивости мира и возвышенности устремлений каждого. Он сотряс воздух этими словами и тем самым отнял у них всякий смысл. Конечно, преисполненный желанием обладать уникальными знаниями, друг его помчался в горы, влетел на тот самый хребет, упирающийся в небо, но не увидел заветного домика. Старичок не встретил его, и даже коза канула с этой зеленой лужайки. В негодовании возвратившись домой, он поднял на смех своего товарища, а тот, оскорбленный неверием друга, в одно мгновение собрал пожитки и предложил идти вместе. С тех пор никто не видел ни весельчака рассказчика, ни его грустного Фому. А старичок, чуть свет проснувшись, продолжал ласково доить свою козу. Я был в том походе и могу по секрету рассказать вам, кем был седовлас, только пути к нему не открою, увольте. Вот живут два человека, живут себе преспокойно, можно сказать, не тужат, вроде бы даже счастливы. До поры. В один момент странные силы сталкивают этих бродяг на узенькой тропинке, где, кроме них, нет ни души. Стальной кран рушит тщательно выложенные по кирпичикам хрущевки их жизни, крепости, прежде охраняемые громадными псами, рушит до фундамента, разбивает вдребезги окна и вышибает двери, люди кричат, мечутся, теряются в дикой суматохе, собаки с лаем бросаются прочь, земля дрожит, как внезапно… все стихает и голоса птиц проносятся над сверкающим помостом, солнце отражается в новом окне, перед новой дверью висит колокольчик и весело позвякивает, возвещая о приходе долгожданных гостей на званый ужин, смех прорывает пространство и время, соединяя едва знакомые сердца… Так развлекается старичок в перерывах между дойкой и сном. Что ж, у каждого свое ремесло!» — усмехнулся рассказчик, стянул с переносицы пенсне и протянул своему юному слушателю стакан теплого козьего молока.


Как чувства кружат головы людям! Как бой часов в заброшенной церквушке. Встречи Виктора с Вероникой участились, она уже и дня не могла спокойно прожить без него, а он, хотя и считал сей случай подарком судьбы, изначально предвидел неминуемые огорчения и корил себя за порыв, связавший их. Так часто он думал, что все было в его руках, что если бы он не…то ничего бы подобного не произошло, что, возможно, сейчас его отношения с этой девушкой ограничились бы приятельским похлопыванием по плечу и редкими радостными встречами. Он думал так, не подозревая, что тогда…в тот решающий полдень он не мог, не мог отказаться от нее. Мнение возможности иного исхода всегда ошибочно по шкале абсолютности. Всегда. Да, теперь все как-то перевернулось с ног на голову. Ее близкое, такое теплое дыхание и прикосновения рук, ее детская наивность и инфантильное отношение к жизни — все это и забавляло и печалило Виктора. Развиваясь медленно, их отношения приобретали своеобразную стремительность развития. Они влеклись в одном направлении, перемахивая через преграды, временами возникающие на пути, одним прыжком преодолевая километры дорог и бездны обрывов.

Жизнь тем временем не стояла на месте. Виктор снова взялся за эксперименты, скрупулезно восстанавливая в памяти мельчайшие детали, а Ника продолжала посещать занятия в институте. Песок в часах распределился равномерно, уравновесив обе чаши. До поры. Спустя некоторое время, Виктор почувствовал, что из-за своих сумасбродств теряет массу времени, и все дела его идут прахом, объяснить же это юной девушке у него никак не получалось, безволие, в кое он впадал при ее виде, граничило с безумством.

В один мартовский день, когда на улице ярко светило солнце, а мороз щипал за носы прохожих, Ника, беспощадно разделавшаяся с пресловутым преподавателем анатомии, явно не вторившим спешке девушки и не желающим отпускать ее так скоро, не видевшая Виктора уже больше недели, на бегу впрыгнула в двери отбывающего поезда и теперь быстрым шагом семенила в сторону лицея, стараясь поспеть к окончанию уроков, желая только одного — хотя бы мельком повидать человека, до рамок которого ныне сузился для нее весь огромный мир. По пути забежав в кондитерскую и прихватив оттуда пару пирожных, она с нетерпением, сжимая озябшими руками коробку со сладким, столь любимым Виктором, предвкушала очередную их встречу. Взмокши в своей зимней обертке, вихрем взмывши по лестнице на четвертый этаж, едва переведя дух, она осторожно повернула ручку двери. Виктор, сидевший один в классе за учительским столом, увлеченный проверкой проведенной дотоле контрольной работы десятых классов, поднял вопросительный взгляд:

— Ника! Что ты здесь делаешь? Я же просил не приходить сюда просто так. — Раздраженно заговорил он. — Разве я говорил не вполне понятно? Вот зачем ты сейчас сюда пришла?

— Я… Я не просто так. Я из больницы, мы только закончили, и я решила зайти… — Вся радость, столь бережно воздвигаемая ею в собственном сознании, молниеносно рухнула, обратившись в развалины.

— Не нужно было заходить. Мы же вроде договаривались, что лицей — не место для встреч?

Голос Виктора так напугал девушку, что она готова была тотчас же сгинуть с лица Земли, раствориться в потоке воздуха и унестись вместе с ним на другой конец света.

— Простите… — совсем тихо начала она. — Я не думала, что Вы так разозлитесь.

— А надо было подумать хотя бы один раз.

— Но…

— Я тебя слушаю.

— Нет, ничего. Простите.

Виктор снова опустил голову и устремил взгляд в тетрадь. Ника присела за парту в конце класса.

— Мне проверки еще минимум на час.

— Я могу подождать.

— Отличная идея!

— Хорошо. Тогда я поеду. Простите за беспокойство. — Она вышла из класса, но, не пройдя и пары шагов, вспомнила про пирожные.

— Виктор. — Прежде постучав, она вновь вошла. — Я тут… В общем, Вы же наверняка ничего не ели весь день. — Поставив коробочку на край стола, она, стараясь не слушать ответа, быстро вышла и захлопнула за собой дверь.

Едва сдерживая слезы, Ника выбежала из лицея и медленно побрела в сторону метро. Развалины ее мнимой радости кто-то усердно полил бензином и поджег, один лишь пепел да угольки перекатывались теперь на задворках ее сознания. Эскалатор полз вниз не быстрее черепахи, под землей было на удивление пусто. Поезд пришлось ждать больше пяти минут, очевидно, произошла какая-то неприятность на линии. Войдя в вагон, Ника оглянулась по сторонам, ее взгляд невольно проследовал дальше — в соседний вагон, вид которого открывался через стеклянные окна. Кто в нем? Веронике вдруг совершенно отчетливо померещилось, что в соседнем вагоне едет Виктор. Что он здесь делает? Убедившись в том, что это видение — не галлюцинация, Ника притаилась около двери на выход. Три минуты, отделяющие одну станцию от другой, показались ей тремя долгими часами, сердце в ее груди колотилось все быстрее, поезд ехал все медленнее. Успев прокрутить в голове все многочисленные причины, почему Виктор мог оказаться в соседнем вагоне, она менее всего предполагала истинную его цель. Станция. Виктор вышел из вагона и пошел в сторону выхода на улицу, Ника, нагнав его почти бегом, осторожно окликнула.

— Виктор! Что Вы здесь делаете?

— У тебя был такой суровый вид… Я решил проводить тебя до метро и почти догнал, когда столкнулся нос к носу с бывшим учеником, который явно был расположен поговорить, шел я довольно быстро, но он меня задержал. — Само намерение Виктора практически воскресило Нику из пепла, и она в порыве чувств поцеловала его в колючую щеку.

— Давайте пройдем пешком до электрички? Мне все равно ехать туда же, куда и Вам.

— В каком смысле? — Вероника и Виктор жили в разных концах города.

— Я обязательно все объясню.

— Ну… Хорошо, пошли.

— Так в чем же, собственно, дело?

— Я сняла квартиру в Вашем районе. — Виктора словно дубиной по голове ударило.

— Да? И где же?

— В заметом отдалении от Вас, не беспокойтесь, на Лунной улице. Не хотите зайти в гости?

— Хочу, только, наверное, не сегодня. Хотя…

— Решайтесь!

— Ладно, посмотрим. — Несмотря на то, что он сильно устал в этот день, грех было упускать возможность, когда у него самого дом пустовал, и никто бы не заметил его отсутствия.

Войдя в лифт, они поднялись на шестнадцатый этаж. Ника вынула ключи и отперла замок. Они попали в просторную комнату, где из мебели присутствовали разве что кровать, стол со стулом да вещевой шкаф.

— Пойдем в кухню? Будем ужинать. — Предложила она.

Как только Виктор оказался вне комнаты, Ника облегченно перевела дух: впопыхах забытые письма Славы вызывающе громоздились на столе. Сгребя в охапку, она одним движением спрятала их под стопку вещей в шкафу.

Стрелки часов неумолимо двигались вперед, отчего Ника все старательнее готовилась услышать фразу: «Пора!», но Виктор, вопреки ее ожиданиям, не произносил ничего подобного. Пробило одиннадцать вечера.

— Виктор! — Лихой огонек блеснул у нее в глазах.

— Что такое? — Улыбнулся он. Тусклый свет свечи на столе едва освещал их лица.

— Может быть…

— Ну-ну, что? Снова эти мхатовские паузы! Нужно обладать определенныминавыками, чтобы тебя слушать.

— Просто…

— Так.

— …

— Ну-ну, я слушаю.

— Может быть, Вы останетесь?

— А ты этого хочешь?

— Глупый вопрос.

— Может быть, я останусь.

Он поднял ее на руки и, поставив на пол перед собой, притянул за талию ближе.

Чуть вспыхнув, огонь на фитильке потух, и даже полная луна — безмолвный свидетель всех сладостных грез, этой ночью скрылась за поворотом длиною в вечность.

Лишь первые лучи солнца осторожно коснулись земли, он выбрался из-под одеяла и побрел в ванную. Насилу отыскав разбросанную по полу одежду и натянув ее на себя, он присел на кровать рядом со спящей девушкой и мягко потряс ее за плечо. Ника открыла глаза.

— Ты не спала?

— Давно.

— Мне уже пора.

— А который час?

— Половина восьмого.

— Сегодня четверг?

— Да.

— Так у Вас же выходной.

— Да, но сегодня придется ехать на встречу с одним профессором. — Виктору необходимо было вернуться домой до прихода жены.

— Ясно. — Она быстро встала и накинула на плечи легкий шелковый халат. — Вы завтракать будете?

— Разве что бутерброды.

— Хорошо.

Во время завтрака они оба молчали, пока Виктор не оборвал эту нависшую пелену тишины:

— Ника, ты разговариваешь во сне.

— В смысле?

— Сегодня ночью ты разговаривала. Я несколько раз просыпался от того, как сильно ты ворочалась, а в последний раз… Ты говорила с кем-то. Кажется, его звали Вячеслав.

— Правда? Я не помню. — Стараясь сохранить спокойный тон, произнесла Ника.

— Ладно. Все. Я пошел.

— Я провожу. До лифта.

Страшно перепугавшись сообщенным Виктором фактом, весь последующий день Ника в исступлении старалась вспомнить видения минувшей ночи, наглухо выветрившиеся у нее из головы. Что она говорила? Не сказала ли чего лишнего? Не дала ли понять Виктору, что знает о его главной тайне, столь тщательно им скрываемой? Больше всего иного Ника боялась потерять доверие, прочно угнездившееся в их отношениях, именно это незыблемое чувство она возносила над всеми прочими, именно его, словно цветок в теплице, взращивала она изо дня в день. И было бы совершенно нелепо потерять столь драгоценный дар из-за подобной случайности.

Близилась ночь, все, о чем мечтала девушка, все, чего просила она теперь, центростремительно вращалось вокруг встречи с Вячеславом, несмотря на то, что в последнее время, вовлеченная в круговорот душевного вознесения, она совершенно позабыла об этих снах.

— Слава! — Трясясь в ознобе, в одной футболке да шортах посреди опустевшей улицы, горланила она. Тщетно. Босиком ступая по холодной заасфальтированной дорожке, мимо стройных рядов домов, мимо магазинов и автобусных остановок брела она, не зная, куда приведет этот путь. — Где тебя, черт подери, носит, когда ты так нужен! — Досадовала она.

— Смотри, простудишься. — Прозвучало из ниоткуда.

Стремительно осмотревшись и не заметив ни единого признака жизни округ, Ника присела на скамейку в парке, куда привели ее голые ноги, и погрузилась в глубокую задумчивость.

— Держи, это, между прочим, уже вторая. — Протягивая ей куртку, произнес Вячеслав.

— Спасибо. Я тебя ждала.

— Знаю.

— Почему же ты так долго не приходил?

— А почему ты до сих пор не предприняла никаких действий?

Ника вполне могла бы ответить на вопрос юноши, но полагая неуважительной ту причину, по которой она бездействовала, решила промолчать.

— Да-да. Вот именно. — Произнес он.

— Почему я не помню нашей встречи прошлой ночью? Виктор сказал, что я говорила с тобой во сне.

— Потому что тебе больше не нужна эта память.

— Как это не нужна? Конечно, нужна!

— Ты полагаешь, что жизнь сама разведет и сведет мосты, ты думаешь, что люди вечны и что они всегда будут рядом, забывая при этом самое главное — они смертны и, как говорил классик, «страшно даже не то, что люди смертны, а то, что порой они внезапно смертны».

— К чему ты клонишь?

— Да ни к чему, глупая!

— Так зачем ты вообще со мной связался, если я глупая и ничего не понимаю?

— Затем, что это не так.

— Что Виктор слышал вчера ночью?

— Понятия не имею!

— Хорошо, о чем мы говорили?

— Если этого не помнишь ты, то, как я могу все запоминать или ты забыла, что я лишь плод твоей фантазии?

— Слушай, Слава, мне надоели эти игры в поддавки. Что вообще происходит? Кто ты такой, откуда ты?

— Я — Токарев Вячеслав Михайлович, родился в славной культурной столице нашей Родины, городе Санкт-Петербург.

— Ага. Именно это я хотела услышать!

— Рад, что удовлетворил твое любопытство. Ладно, хватит распыляться попусту. Тебя вместе с Виктором давно уже ждут там.

— Где? — Слега испугавшись, спросила она.

— Там, куда я просил тебя наведаться давеча и третьего дня, и еще раньше.

— А-а-а, — облегченно протянула Ника, — на тот твой синий камень?

— Во-первых, он не мой, а во-вторых, мне не нравится твой язвительный тон, если ты намерена продолжать разговор подобным образом, я больше не явлюсь к тебе.

— Прости. Почему мне нужно непременно быть там с Виктором?

— Я такого не говорил. Однако ты права. Ответ прост. Тебе нужен рядом человек, физически сильно превосходящий тебя. Мало ли что.

— Мало ли — что? — Только и успела вымолвить Ника, как неожиданно на нее навалилась невыносимая усталость, веки ее невольно сомкнулись, а мысли водоворотомутекли прочь в неизвестность.

Пробуждение оказалось тяжелым и муторным принуждением, тело не смело двинуться с места, тогда как комбинации нового дня с быстротой молнии сменяли друг друга в сознании девушки. Ника встала и распахнула настежь все окна. Уличный морозный воздух вихрем ворвался в нагретую за ночь комнату, она разделась и направилась в душ.

Ночь, проведенная у Вероники, оставила неизгладимый отпечаток в душе Виктора. Он беспрерывно корил себя за случившееся, за то, что бросился в этот омут, за то, что не сдержался и совершил поступок, который ранее казался ему тягчайшим грехом. Подобное развитие их отношений поначалу представлялось ему чем-то недопустимым, тем запретом, преступить который не допускалось никакими канонами, однако принципы его и прежде связывались в ком при одном только помысле в сию сторону. А теперь… Теперь, когда все совершилось, он корил себя, корил и вспоминал минувшую ночь, корил и чувствовал ее прикосновения, ее горячее дыхание и бешеный ритм в груди. Он корил себя и тихо ликовал, сознавая, что та ночь — не последняя, что не в последний раз она засыпает у него на груди, не в последний раз ее рука беспомощно обнимает его, и не последний раз она так яро прижимается к нему обнаженным, трепещущим телом. Один лишь страх окутывал его в своем единственном исполнении: она так юна, в ней столько энергии и жизни, коей он просто не в силах вторить, он, давно записавший себя в зрители, сдавши шлем форварда всего за пару красных карточек.

Близились весенние каникулы, на период которых у Виктора была запланирована поездка с женой в Италию. К счастью, дирекция лицея уступила ряду учителей заслуженный отдых в сей краткосрочный период. Он всегда мечтал побывать во многих странах, а был всего в нескольких, отчего каждая поездка за границу превращалась для него в настоящий праздник жизни.

Заказав билеты и оформив гостиницу, Виктор чувствовал необходимость сообщить о своем отъезде, до коего оставались считанные дни, Веронике. Аккурат в тот день она, с не сходящей с лица улыбкой, бодрым шагом переступила порог класса химии.

— Что ты так сияешь? — Ее улыбка оказалась заразительной.

— Просто рада Вас видеть.

— Отлично.

— Виктор, мне нужно с Вами серьезно поговорить. Сегодня ночью… да и не только сегодня… уже давно… мне снятся странные сны.

— Что же тебе снится? — Навеселе начал он, но заметив изменившееся лицо девушки, скорчил серьезную гримасу.

— Вот не буду рассказывать, совсем все это не смешно, между прочим!

— Хорошо, хорошо! Я тебя слушаю. Кстати!

— Что такое?

— Не хочу тебя расстраивать, но я на каникулы улетаю с дочерью в Италию. — Что-то больно кольнуло в сердце Ники, она улыбнулась и ответила:

— Здорово! Надолго? И куда именно?

— Во Флоренцию, на семь дней, сегодня купил потрясающий путеводитель, так что на выходных буду сидеть дома и читать его. Ты бы вот тоже собралась и махнула куда-нибудь!

— Ага. Обязательно махну…

— Ну, ты что? Расстроилась?

— Нет, с чего Вы взяли? Я, правда, очень рада за Вас. Я ведь помню, как Вы мечтали поехать в Италию.

— Это правда. Так что же там за сны такие были?

— Да ну их, ерунда всякая! Расскажите лучше про Флоренцию. — Она подошла и обняла Виктора, положив голову ему на плечо. Бесконечная тоска захлестнула ее с головой, застлав собой прочие чувства. Он отвел ее руки, показав на открытую дверь, и она молча села на стул подле него.


Глава 7
«Сумасшествие»

«Правда и ложь, вы не так уж несхожи,

вчерашняя правда становится ложью,

вчерашняя ложь превращается завтра

в чистейшую правду, в привычную правду…».

А. и Б. Стругацкие «Гадкие лебеди».

В последние дни своего пребывания в Москве Виктор приболел, из-за чего отменилась их встреча с Вероникой, надеющейся попрощаться напоследок.

Сегодня целый день шел дождь, он барабанил свой ритм по подоконнику и навевал невыносимую тоску на всякого, кто только слышал эту минорную музыку. Громовые раскаты пугающе рокотали над городом, темно-серые тучи изредка разрывались вспышками молний, белесый свет которых на мгновение освещал опустевшие улицы, после чего мрак, как будто сгущался все сильнее. Виктор улетал вечером. Не выдержав одиночества, Вероника оделась и вышла на улицу. Пробираясь в темноте почти на ощупь, она с трудом удерживала над головой зонт — дождь упорно колотил сверху. Вдали показался перекресток. Ожидая зеленого сигнала светофора, Ника участливо оглядывала мокрую старенькую машину, что ждала своей очереди, дабы скрыться за поворотом. Почему-то ей вдруг стало жаль водителя и эту машину, сиротливо стоящую посреди навалившейся со всех сторон темени, дворники на ее стекле вяло подрагивали, фары мерцали, готовясь вот-вот погаснуть. Спустя считанные минуты Вероника оказалась перед домом Виктора, бросив взгляд ввысь, она заметила зажженный свет в его окнах, — «Еще дома» — подумала она. Дождь все усиливался, подступал вечер. Несмотря на наличие зонта, Вероника вымокла по колено, и сейчас ей больше совершенно не хотелось трогаться с места, но оставаться здесь было бессмысленно и неумно, поэтому она медленно зашагала дальше, разгребая ботинками грязные потоки луж. Лишь через пару часов путь ее вновь пролегал по истертой до дыр дороге домой. Она шла, решительно ничего не замечая пред собой, как вдруг, совершенно неожиданно едва не налетела на спешащую куда-то женщину.

— Простите, — чуть слышно произнесла Вероника.

— Ничего-ничего, — затараторили ей в ответ. Только теперь Ника поняла, с кем она только что встретилась. Проводив женщину глазами и убедившись в своей правоте, Ника медленно опустила и закрыла зонтик. По приходе домой с нее ручьем текла вода, стянув с себя мокрые тряпки и бросив их в дальний угол комнаты, Ника, не зажигая свет, легла в кровать. Ей хотелось заплакать, но ни единой слезы не упало у нее из глаз, одна лишь пустота да бессвязный набор слов лениво барахтались у нее в голове.

Кем была эта женщина, и что погрузило Нику в состояние подобного безумства? Томным вечером под пологом неукротимо гадкой погоды, насилу удерживая большую сумку, забитую самыми необходимыми вещами, и немного запоздав с выходом, жена Виктора спешила нагнать его, вышедшего несколько ранее. По пути, неустанно поправляя съезжающую с плеча сумку, почти догнав мужа, ожидающего ее за поворотом, она столкнулась с некоей девушкой, лица которой не разобрала в вечерних сумерках.

Сработал защитный механизм организма, и Вероника погрузилась в долгий сон, по пробуждении запомнив разве что лицо Вячеслава, Виктора и еще одного незнакомца, в голове монотонным эхом гудели слова Славы: «Шарик лопнет». На сей раз, Вероника была разве что дико сердита на Виктора, страшно обижена и непоколебима в мысли: «он ей соврал».

Одиночество и уединенность. Сколько общего в этих словах, и до чего они отличны друг от друга! Если второе приносит покой людям, запыхавшимся в сумасбродной череде нескончаемых дел и напастей, то первое высасывает душу, изнутри изъедает плоть, выворачивая свою жертву наизнанку, душит в ревностных объятиях, запутавшегося в жгучей паутине любовника. Уединенность. Прекрасная возможность восстановить душевные силы, побыть наедине с самим собой и не спеша побеседовать со своим внутренним «я», воскресить позабытую гармонию чувств и прийти в равновесие с безграничным миром в себе. Что может быть приятнее, чем денек-другой поразмыслить над сутью всего сущего, что может сравниться с бесценными часами созидания? Не нужно никуда спешить, нет необходимости ни перед кем отчитываться, ты и только ты — повелитель и сам Господь Бог. Проснувшись поутру, ты растягиваешься в кровати, нежно грея мысль о том, что сегодня принадлежишь исключительно самому себе, улыбка невольно расплывается по твоему лицу, ты встаешь и, распахнув шторы, любуешься видом из окна — сегодня он как-то особенно восхитителен. В ванной кристальной чистоты вода струится из крана. Завтрак твой наполнен одухотворенностью, еда точно тает во рту. Все движения твои замедленны и грациозны. Ты отдыхаешь, ты спокоен и умиротворен. Диван и интересная книга уже с нетерпением ждут тебя и манят своим особенным, ни с чем несравнимым притяжением. Не в меру блаженно время, проведенное наедине с собой, неописуемы эти дивные, долгожданные, желанные моменты. Сколь редки они в нашей жизни! Одиночество. Легко ли подобрать описание сему состоянию или надобно прежде выпустить несколько десятков томов с разбирательствами в человеческой психологии? Не существует однозначного суждения по этим вопросам, хотя многие мыслители сходятся в одном: сие чувство не приносит и грамма той радости, коя присуща возвышенным чувствам человека, пребывающего в уединенном умиротворении с самим собой. Одиночество есть разрушающее состояние вынужденной уединенности, состояние принужденного саморазрушения под гнетом собственного рассудка, состояние наподобие спячки медведя, застигнутого внезапными морозами посреди буйного лета. Ощущение потерянности во времени и чувство его потери, осознанной тратыв никуда, сознательного отказа в рациональном пользовании бесценным даром. Кратчайший путь к сумасшествию. Лишенное смысла шатание из стороны в сторону в поисках надежной опоры, найти которую не представляется возможным. Человек в состоянии одиночества, проснувшись рано утром, продолжает лежать в кровати, отсчитывая, сколько времени протянется наступивший день, не сумев заснуть, чтобы хоть как-то ускорить течение времени, он вяло бредет в ванную. Его движения так же замедленны, однако лишены грациозности, им присуща угловатость и рассеянность. Включив телевизор или открыв первую попавшуюся под руки книгу, он некоторое время увлечен действием — совсем не долго. На смену деятельности приходит глубокое состояние анабиоза, самокопания, рытья могилы, предназначенной им для себя. Такой человек с радостью бросил бы все, появись в его жизни хоть маленький огонек, он рванул бы на край света, если б оттуда ему подали слабый, едва заметный сигнал. Сигнал того, что он там необходим.

Так в чем же, собственно, причины, где пролегают истоки различия на первый взгляд схожих понятий? Зарыты они глубоко в подсознании, причин и поводов сему масса. Возьмем один пример из тысячи. Допустим, есть гипотетический человек и его лучший друг. Этот человек постоянно загружен обязанностями и делами, выполняемыми им с неподдельным усердием, регулярно вращается в обществе и контактирует с людьми самых разных профессий, интересов, национальностей и возрастов. Он массу времени уделяет работе, и усталость его постепенно накапливается. Но вот приходит, наконец, пора выходных. Выспавшись всласть, он просыпается, и что вы думаете? Его охватывает бездонное чувство пустоты. Его телефон молчит, никто не звонит в его дверь. Нет ни писем, ни телеграмм, на почту сыплются разве что рекламные объявления. Тогда наш гипотетический человек глубоко уходит в себя, убеждаясь в собственной ненужности, он почти верит в то, что, если он тотчас же сядет в самолет и улетит…Где его хватятся? На работе, учебе. Кто-то из приятелей протяжно просвистит: «А где же наш весельчак?». И все. Ведь, быть может, он не один, возможно, у него есть даже настоящие друзья и любимый человек, и, конечно, безусловно, у него, наверное, есть родители, вот только… Друзья, конечно, всегда останутся друзьями, но у них своя жизни — лучше или хуже — все же своя. Любимый человек… есть он или нет, в данной ситуации не играет значимой роли, спросите — почему? Здесь придется заглянуть еще глубже. Чтобы вогнать нашего гипотетического человека в состояние одиночества, необходим по сути всего один пункт, жалкий, несчастный один единственный пункт. Дайте человеку проникнуться чувством своей ненужности, неважно справедливо ли это, неважно даже прав ли он — все совершилось и теперь ситуация, дотоле мерно текущая своей чередой, стала мучительна человеку, все собственные действия отныне представляются ему как отчаянное битье рыбы головой об лед в надежде насытиться желанной влагой, притом он, уподобившись все той же рыбе молчит и терпит в надежде рано или поздно почувствовать свою нужность, в полной мере ощутить, что он кому-то необходим, возможно, он принял бы самые лживые слова теперь за правду: «Ты мне нужен…я всегда буду рядом с тобой…». Еще родители. Да, нужен, сее — неоспоримый факт. Однако слабое утешение. Что ж, подведем итог: телефон нашего гипотетического человека по-прежнему молчит, а что делает он сам? Он смотрит в окно.

Теперь вернемся в начало истории и вспомним, что у нашего гипотетического горемыки был друг, заметим — лучший. Занят в жизни он был не меньше, работы хоть отбавляй да еще плюс ко всему присоединялся неуемный начальник, так и стремящийся выжать все соки из своих подчиненных. Домой этот друг зачастую возвращался уже в ночных сумерках, сил его хватало разве что добраться до кровати. Та же рабочая неделя закономерно завершилась теми же выходными. Пробуждение после долгого сна принесло ему немало хлопот — голова была словно набита ватой. В разбитом состоянии он доковылял до умывальника, позавтракал и, сев за рабочий стол, начал проверять почту. Ничего особенного. Из коридора донеслась пронзительная мелодия телефонного звонка. Лениво встав и взглянув на номер, добивающийся ответа, он отложил трубку до лучших времен и продолжил заниматься своими делами. Через пару часов вспомнив про звонок, он набрал заученный наизусть номер. «Как дела?» — прозвучало в трубке. Еще несколько раз его уединенный покой нарушался телефонными вызовами, вечером один за другим приходили все знакомые лица, распыляясь в выражениях радости встречи, они трясли ему руку или в избытке чувств обнимали его. Несмотря на то, что он очень любил принимать гостей, сегодня ему до боли хотелось побыть одному, но нескончаемый поток внимания самых разных людей предрекал иной исход дня. Снова звонок. «Мы сегодня увидимся?», «Сегодня не получится». Еще один. «Я приеду через час, что-нибудь купить?», «Нет, вроде все есть». И еще. «Дружище! Ты куда пропал? Не звонишь, не пишешь!». На следующий день он выключил звук на телефоне и, сунув его глубоко в карман куртки, собрался и пошел в уединении бродить по длинным городским переулкам.

Избыток внимания, как и его недостаток губительно действуют на людей. Первым хочется укрыться с головой, спрятаться от вечно докучающих знакомых, оказаться на необитаемом острове представляется им лучшим выходом из ситуации, и они по возможности ограничивают свои контакты как с близкими, так и, тем более, с малознакомыми оппонентами, участь второй стороны кажется им недостижимой роскошью; в то же время вторые усиленно борются с самими собой в желании почувствовать ту степень необходимости собственного присутствия в жизни прочих, коей пренебрегают первые. И это совершенно не значит, что у вторых нет друзей или знакомых, которые периодически звонят им узнать «Как дела?». Нет, здесь все намного сложнее. Мы взяли единственный пример среди тысячи, заключающий в себе еще тысячи примеров причинности описанных явлений, о коих, пожалуй, можно было бы издать отдельную книгу с заглавием «Люди с разных планет или влияние социума на скрытые человеческие недуги».

Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут и шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд — много ли, мало это, отсчет времени для каждого в той или иной ситуации принимает совершенно определенные черты протяженности. За прошедшую неделю пыл Вероники угас, она успела придумать Виктору столько оправданий, сколько ему самому никогда бы и в голову не пришло. Сегодня он прилетал. Ника с нетерпением ждала звонка, обещанного им перед отъездом, и без устали проверяла телефон, бывший с ней всюду: на улице, в кухне, ванной, кровати. Но тот предательски молчал. Минули сутки. Порыв выбросить телефон в мусорное ведро по разным причинам был отодвинут до лучших времен. Бурная деятельность на фоне недельного бездействия сквозила спасительным жаром, и Ника решилась немедленно ехать к тому порталу, куда столь рьяно спроваживал ее Вячеслав. Страшась путешествовать в одиночку, она прихватила с собой близкого знакомого, давно и крепко влюбленного в нее и посему готового ехать за ней хоть на край света. Рассудив, что подобная ситуация ни в коей мере не является использованием чужих чувств в собственных интересах, она очистила свою совесть от ненароком закравшихся сомнений.

До Переславля-Залесского они добрались на междугороднем автобусе, далее пешком через непролазные снежные сугробы, кои здесь по сю пору высились над головами прохожих. Поиски камня заняли практически весь день, он, погребенный в толщу земли, оказался надежно упрятан от любопытных глаз средь непролазного леса вблизи Плещеева озера. Рыбак, мимо пристанища которого пролегала их финишная прямая, радушно предложил им передохнуть в фургончике, который на время рыбной ловли служил ему домом. Не в силах более держаться на ногах, промерзши до костей, с синими губами, по пояс в дорожной грязи, они вошли в теплое убежище. Вероника присела на небольшую скамью и, положив руки на приставленный рядом столик, а голову — на руки, задремала. В полудреме ей чудилось окончание привала. Ее любезный друг продолжал посапывать, все попытки его разбудить оборачивались неудачей. Тогда девушка вышла из фургона и направилась в сторону камня, до коего отсюда было рукой подать. Приближаясь, она все четче различала фигуру, примостившуюся на камне. Некий молодой человек, сгорбившись, сидел и смотрел куда-то вдаль, за горизонт, где сгущались облака.

— Слава! — Радостно вскрикнула Ника и стремглав бросилась к нему. — Тебя опять не было целую вечность! Ты ошибаешься, если думаешь, что я могу сама со всем справиться.

— Не кричи. Я никогда не ошибаюсь, по крайней мере, с тобой. Время у нас течет иначе, и мне сложно выгадывать пору наших встреч. — Голос его был серьезен и доносился откуда-то издалека, подобно эху. — Ты зря приехала сюда со своим другом, его все равно не пустят. Только ты и дядя Витя могут пройти.

— Почему?

— Потому что. Ты задаешь слишком много вопросов. Или, быть может, ты считаешь, что нам следует докуче пустить трансляцию об этом месте по телевидению? Короче говоря, не советую тебе соваться туда одной. Поезжай домой и отдохни, а там — кто его знает. Решать тебе, а мне пора. Рад был увидеться. — Подмигнув, он растворился в воздухе так быстро, что попытка Вероники удержать его за рукав чуть не обернулась для нее падением.

— Постой! — В отчаянье закричала она, но вмиг вздрогнула и очнулась, встретив на себе недоумевающий взгляд своего товарища.

— Ты в порядке?

— Конечно!

— Просто ты кричала во сне.

— Просто плохой сон.

«Ожидание на распутье. Сказать ему, что путь бесполезен, и идея ехать сюда была простым капризом или попытаться ослушаться Славу, мы все-таки проделали весьма трудный путь не для того, чтобы теперь так легко отступить. И, в конечном итоге, попробовать-то никто не запрещал,» — подумала Вероника и, укутавшись потеплее, шагнула в лапы студеной весне.

Хруст снега под ногами прерывал благоговейную тишь, камень был все ближе. Когда до него, наконец, осталось не более пятидесяти метров, у Ники помутилось в глазах, она сняла задубевшие перчатки, и холодными руками потерла лицо. Не помогло. Тогда, подхватив охапку снега, она собралась было окунуться в него головой, но в этот момент всевокруг нее поплыло, во рту выступила соленая слюна, подступило чувство тошноты. Пошатнувшись и едва удержавшись на ногах, она оглянулась на приятеля. Спутник ее оказался неимоверно далек, настолько, что нельзя было разглядеть даже самых ярких черт его лица, только фигура егонервно маячила вдалеке, пока не замерла в неподвижности.

«Что происходит?»

— Эй! Что с тобой? — Завопила она. Гулким эхом этот крик разнесся по пустынному лесу, вспугнув лишь угнездившихся здесь воронов, стаей вознесшихся в небо.

Ника боязливо развернулась в сторону камня. Вырвавшись из грунта вместе с грудой земли, тот с сумасшедшей скорость полетел на нее.

В глазах Ники потемнело…

По приезде Виктору не удалось выгадать удобного момента позвонить Веронике, и он отложил сей звонок на будущий день. Переделав массу дел и теперь смотря какое-то шоу по телевизору, он дожидался ухода жены в парикмахерскую. Только та ступила за порог квартиры, как протяжные гудки в телефонной трубке уже разрывали расстояние. «Абонент не отвечает или временно недоступен. Please, call back later», через несколько минут он повторил попытку. Затем через час. «Хм. Интересно…» — Подумал он. На исходе дня телефон его, наконец, подал признаки жизни. «Неизвестный номер» — высветилось на экране. Виктор поднял трубку.

— Алло.

— Доброго дня, Виктор Самуилович!

— Доброго. — Он перебирал в голове голоса людей, чтобы понять, с кем говорит. Безуспешно.

— Узнали?

— Честно говоря, нет.

— Хорошо, я дам Вам подсказку: не так давно человек, с которым Вы сейчас разговариваете, посоветовал Вам чудный город, объятия которого отныне распростерты для Вас. — Виктору совершенно не понравилось это высказывание, однако он ясно уразумел, с кем ведет беседу.

— Ага. Слушаю Вас.

— Возникли непредвиденные обстоятельства. Вам срочно нужно подъехать ко мне на квартиру.

— А что произошло?

— Это не телефонный разговор. Жду Вас через час, надеюсь, этого времени Вам хватит.

Виктор хотел было сказать еще что-то, но на другом конце провода послышались короткие гудки.

«Что за срочность… Неужели опять в лаборатории что-то неладно? Черт, все не слава богу. И дня не дадут вздохнуть!» — Несмотря на прекрасно проведенный отдых, Виктор выглядел очень усталым.

Через положенный час он стоял перед знакомой дверью той самой конуры ротвейлера, куда вовсе не имел желания идти. Снова эта затхлая квартирка. Склянки, непонятная аппаратура и Кабанов в своем репертуаре, немытый, небритый — угнетающая обстановка.

— Ну-с, с чего бы нам начать… — рассудительно произнес тот. — Пожалуй, с того, что вы остолоп!

— Не понял. Ни дать, ни взять хорошее начало.

— А что тут не понятного? Как можно было отпустить хрупкую девушку одну в такое место?

— Какую девушку? Куда отпустить? — Виктор остолбенел. — «Неужто этот увалень имеет в виду Веронику!»

— К чему глупые вопросы, когда и так все ясно! Вы вообще знаете, что это за место? Можете не отвечать! Я уверен, понятия не имеете! А я Вам скажу. Как только происходит проникновение через портал камня, ты оказываешься по ту стороны нашей реальности, то есть ты вроде, как и в ней, но одновременно — вне ее. Хочешь, скажу, что там? — Кабанов сделал паузу, вероятно дожидаясь ответа.

— Говорите.

— Там гнездятся твари, твари, давно утратившие человеческий облик, являющие собой деградирующую ветвь человечества. Вы слышали про теорию пространств? Хотя это неважно. Тамошние люди уже как бы не люди, но еще и не звери. Вы представляете себе деградацию, возведенную в ранг бесконечности? Главная приспособленность — выживать и охранять все то сокровенное, что храниться рядом. Вячеслав в свое время забросил, случайно конечно, рукописи об интересующих нас порталах в то место, с тех пор никто не осмеливался посягнуть на них. И тут на тебе! Беззащитная, крохотная девушка отправляется на поиски приключений на свою стрекозиную задницу! Скажи, ей занятьсясовсем нечем? На кой черт ее туда понесло? — Слова безграничнымпотоком лились из уст Кабанова, а Виктор так оторопел, что не мог вымолвить ни единой фразы. — Нет! Ответь лучше вот на какой вопрос: какого хрена ты не пошел с ней?! — Голос его становился все громче, раздражительнее, лицо, не выражая сочувствия, угрожающе негодовало, преисполнившись злобой.

— Да откуда мне было знать об этом! Я только вчера прилетел из Италии! Подождите-ка. Откуда она вообще узнала про портал, ничего не понимаю. Допустим, я могу абстрактно понять смысл Ваших слов, но исключительно абстрактно. Про камень я впервые слышу.

— А сны?

— Какие сны?

— Она должна была рассказать тебе про свои сны. — Виктор мучительно задумался, припоминая, как Ника накануне его отъезда упоминала что-то о снах.

— Нет. Она не рассказывала.

— Почему же?

— Откуда мне знать!

Кабанов усмехнулся.

— Молодец! Что ж, та Ваша встреча была последней. Ничего не поделаешь.

Виктор молчал, внутри него закипала злость.

— Язык проглотил? — Иронизировал Кабанов.

— Я Вам не верю. Должен быть способ ее оттуда вытащить.

— Ты полагаешь, что твоя девчонка нам дороже рукописей? Вряд ли. А за ними, заметь, никто не сунулся.

— Я сунусь за ней. Только где этот чертов камень, и как попасть туда, куда занесло ее?

— Почему ты решил, что я знаю способ это сделать?

— Потому, что это так.

Тень задумчивости пробежала по лицу Кабанова. Виктор на силу сдерживался.

— Как-то я не уверен что у тебя что-нибудь выйдет… Стоит ли мучиться?

— Послушайте! Сколько можно издеваться? Вас так тешит собственное превосходство? Мне ведь ничего не стоит сию же минуту снести Вам башку с плеч!

— Поезжай на синий камень, находится он в Переславле-Залесском, недалеко от ботика Петра Первого. Когда окажешься в близи камня ничему не удивляйся, все происходящее закономерно для каждого, чья нога переступает недопустимый порог. Сам я никогда там не был, поэтому не могу в точности рассказать, какие именно твари ожидают вас, но будь уверен, доброжелательного отношения вы не получите! Известны случаи провала наших сотрудников в местное измерение, так вот никому до сих пор ни разу не удавалось выбраться оттуда. Могу в довесок сказать напутствующие слова, «Удачи!» там или прочую ересь, но, думаю, они не сильно облегчат задачу. Однако у меня для тебя есть кое-что полезное. — Кабанов удалился в дальнюю комнату, дверь которой всегда была наглухо затворена. Выйдя, он нес в руках нечто странное. Выглядело оно как рукоятка меча, использовавшегося в средние века в рыцарских поединках, но возможности диковиной конструкции превосходили все ожидания. Кабанов тщательно проинструктировал Виктора в пользовании этой штуковиной. Оказалось, на небольшом колпаке рукоятки находился датчик опасности и распознаваемости объекта, испускающего угрозу. За первой необычной функцией открывались еще более интригующие возможности прибора. После оценки обстановки происходила механическая подборка арсенала против противника. Здесь находилось все, что возможно и невозможно было вообразить: от лазера, способного разрезать любую материю, включая сталь, и электрических паучков, автоматически выбрасывающих паутинку тока с напряжением в 400 Вольт, до своего рода горячего оружия, стреляющего шариками, заполненными смесью царской водки с концентрированной серной кислотой. Прибор этот, помимо всего прочего, моментально сворачивался до размера пятирублевой монеты так же легко, как возвращался в исходное состояние.

— Занятная вещь. Ваших рук дело? — Поинтересовался Виктор.

— А чьих же еще? Не один год, между прочим, потрачен был. Но суть-то отнюдь не в моей гениальности или твоей безалаберности. Стрелка часов все движется, движется, тик-так, тик-так… она подвластна всем закономерностям и одновременно правит ими, не оставляя людям ни малейших шансов. И идет она всегда в одном направлении.

Виктор с упоением разглядывал диковинный прибор, сочетающий изящность, утонченность и миниатюрность с немыслимой мощью, жестокостью и силой. Кабанов же продолжал свой понурый монолог, невзирая на то слушают его или нет. Он жил в своем пузыре, огражденный плотной стеной от окружающих, чудом сохранивши в своем сердце человеческие чувства.

— Погоди. — Оборвал он себя на полуслове. — А ты что до сих пор здесь делаешь?

— Беседую с Вами.

— Да? Тогда ты глупец. Мне надоело говорить, ступай уже, я устал.

Подпрыгивая на кочках и проваливаясь в бесчисленные дорожные ямы, последний автобус мчал по оскудевшему шоссе. Виктор сидел в конце салона и с угрюмым видом размышлял над произошедшим. Губы его шевелились. К моменту прибытия у Виктора так затекли ноги, что он готов был выпрыгнуть из душного и тесного автобуса на полном ходу. Остановка. Согнувшись в три погибели, прежде чем оказаться на свободе, он выволок три тяжеленых чемодана, принадлежавших одной весьма миловидной девушке, вежливо испросившей его помощи.

Лютый ветер порывами накидывался с разных сторон, изощряясь застигать врасплох самого подготовленного путника. Не вполне уяснив проделанного пути, Виктор оказался подле камня. Ему совершенно точно чудилось, будто он буквально на секунду закрыл уставшие глаза, открыл их… Обстановка кругом изменилась до неузнаваемости. Что это? Неужто он задремал на морозе? Или этот сон наяву?

Свет, отдающий синевой, стелился под пологом мрачного беззвездного неба. Дома вокруг в этом свете выглядели устрашающе, ветхие, они походили на заброшенные сараи. Их окна, попеременно вздрагивающие желтыми вспышками, пристально всматривались в каждого непрошенного гостя, наводя прицел, они в любой момент готовы были спустить курок. Ни единой души на всем обозримом пространстве. Виктор медленно шел по пустынным улицам, стараясь держаться дороги. Ни одного дерева не встретилось ему на пути, разве что голые кусты бросали свои жалкие тени на тротуар, где то и дело маячили обрывки бумаг, разбросанные бутылки да неестественные комки, сильно напоминающие клоки волос. Продвигаясь дальше, вглубь лабиринта улиц, Виктор рассчитывал встретить здесь случайного прохожего, ведь кто-то должен был обитать в стольких домах. Постепенно он начал замечать странные темные сгустки на пути, поначалу казавшиеся тенями.

«Маразм какой-то…» — думал он.

За углом одного из домов показалось движение, Виктор вздрогнул. Осторожно пробираясь в слабом свете, он подошел со спины к человеку. Не зная, чего ожидать, и решив перестраховаться, он закрыл рукой рот девушке, одновременно удерживая ее руки, и спросил:

— Кто Вы? Мне нужна Ваша помощь.

Девушка кивнула, и захватчик открыл ей рот, продолжая сжимать руки, крепко обхватив ее талию.

У Вероники сложилось впечатление, что человек, стоящий позади нее, говорит поразительно знакомым голосом, голосом Виктора. Прежде чем ответить, она попыталась увидеть лицо собеседника, но ей этого не удалось — он рывком остановил ее.

— Виктор? Что Вы здесь делаете? — Боязливо спросила она.

Наученный опытом, он не сразу поверил в подобную удачу.

— Как ты узнала?

— Сны… — Только и успела сказать она, как он отпустил ее руки.

Развернувшись к нему лицом, Ника старалась унять дрожь, охватившую все ее тело. Единовременно она и злилась и молилась на него.

— Итак, объясни мне, пожалуйста, что ты здесь забыла и как вообще узнала про эту историю?

— Простите… Понимаете, мне снились сны. Мне снился Вячеслав, сын Вашего друга.

— То есть это он тебе все рассказал? — В голосе Виктора сквозило недоверие, он по сю пору полагал, что девчонка либо подкараулила его и побывала в подвале, либо рылась в его вещах и наткнулась на письма Славы. Второе он полагал маловероятным, так как письма давно ликвидировались желчью неукротимого и подлого желудка в застенках лаборатории, а если бы она узнала о них много ранее, то не смогла бы держать язык за зубами — жутко болтливая натура.

— А кто же еще?

— Ладно, потом разберемся. Давай выбираться отсюда.

Из темного переулка они шагнули в сторону дороги. Холодный свет осветил их лица.

— Виктор! — Вскрикнула Ника.

— Что опять? — Он обернулся и, как-то пошатнувшись, добавил: — Вот чертовщина!

Сложно поверить, но насупротив друг друга высились две абсолютно незнакомые фигуры — Виктор и Вероника, — взлохмаченные, в оборванной одежде, они производили впечатление бродяг. Опухшие лица и синие мешки под глазами, черные зубы и ссадины на лице — противный видок.

— Простите, я должна была… — Начала было Ника.

Виктор отрицательно покачал головой.

— Что дальше? — Спросила она.

— Надо убираться отсюда, пока мы не влипли ни в какую историю.

— Как? А как же рукописи? Слава забросил сюда рукописи, их нужно отыскать!

— Удивительно! Ты знала больше, чем я. Только вот никто до нас не осмеливался совать сюда свой нос, и, я полагаю, у них были для этого довольно веские основания, поэтому мы уходим!

— Я никуда не пойду до тех пор пока не найду рукописи, если хотите, можете уходить, справлюсь сама.

— Правильно говорят: бабы дуры! Ты понимаешь, в какое дерьмо мы можем попасть?

— И пусть! — Повернувшись к Виктору спиной, Ника пошла вперед.

«Господи! Какая дура! Ей-богу дура!» — Рысцой Виктор нагнал ее.

— Стой. Стой, дуреха! Где хоть их искать-то? Эти твои рукописи.

— Знаете что! Они не мои! — Вероника не на шутку взбесилась. — И вообще, я по горло сыта Вашими претензиями, меня от Вас тошнит! Мне эти рукописи нужны как козе баян! А Вы — трус! Нет, Вы даже не трус, Вы — страус, который прячет голову в песок в надежде скрыться от трудностей, вот только задница-то, она-то торчит на поверхности! Думаете, все само собой разрешится? Думаете, есть на свете справедливость, которая только и ждет своего торжества? Думаете, мир — это сказка, где добро побеждает зло? Как бы ни так! И что я здесь делаю? Вы уехали на чертову тучу времени и даже не соизволили позвонить, а я потащилась сюда, чтобы хоть как-то Вам помочь. Идиотка! Катитесь ко всем чертям! Мне тошно на Вас смотреть и противно Вас слушать, противно слушать Ваше вранье! Никогда больше не разговаривайте со мной, никогда! — И без того страшное лицо девушки до неузнаваемости исказилось гримасой злобы.

Сперваоторопев, Виктор растерянно повел взглядом и только теперь заметил, что Вероника стоит в самом центре одного из сгустков темени, замеченных им ранее. Стеклянные глаза ее сверкали.

— Замолчи! — Он попытался приблизиться.

— Не подходите ко мне. — Злобно прошипела она.

— Ника, прости. Подойди, дай я тебя обниму. Пожалуйста, не беспокойся. Я был не прав. Пожалуйста… Дай мне руку. — Его голос дрогнул.

Она сделала шаг вперед, Виктор замер в ожидании.

— Что произошло? — Спросила она тихим, спокойным голосом. Глаза ее преобразились, стали человеческими. — Я помню Ваши слова. «Пожалуйста…» — Процитировала она, — о чем вы просили?

— Иди сюда, дуреха. — Он крепко обнял ее. — Ничего не произошло. Все хорошо. Пойдем. — Он сжал ее руку и осторожно провел мимо злосчастного сгустка.

— Спасибо. — Промолвила она.

— За что?

— Не знаю. Просто мне захотелось поблагодарить Вас.

— Ага. Хорошо. Пойдем.

Они зашагали в ногу по нескончаемой череде улиц.

— Куда мы идем? — Спустя некоторое время спросила Ника.

— Хотел бы я знать.

— Постойте! Я знаю, куда идти дальше. Мне знакомо это место.

— Правда?

— Такое чувство, что я здесь уже была… Странно. Пройдем коротким путем. — Ускорив шаг, она потянула Виктора в один из дворов.

— Не беги ты так.

— Скорее, вдруг я забуду!..

Виктор едва поспевал оттаскивать Нику от потенциально опасных мест, почти бегом они миновали мост над грязной речушкой, пробрались сквозь высокую, напрочь изломанную стальную ограду и очутились на широкой каменистой площади.

— Пришли! — Продекларировала она.

Неподалеку, огражденное со всех сторон, перед ними возвышалось здание белого камня, у калитки на последнем болте покачивалась вывеска:

— Тихая улица, дом тринадцать. — Мышцы лица сводило от холода и произносимые слова были насилу различимы.

Нику обуял страх, ей истово захотелось прижаться к Виктору, спрятаться в его объятиях и унестись как можно дальше от этих мест, она крепче сжала его руку.

— Вы знаете что-нибудь об информационном поле, слышали когда-нибудь этот феномен? — Шепотом спросила она.

— Не припомню.

— Говорят, что где-то в горах Китая обитают монахи, обладающие знаниями, не постижимыми человеческому разуму, получили они их, пройдя в другое измерение. Говорят, для того, чтобы попасть туда, обычному человеку нужно пройти множество этапов, первым из которых является доказательство того, что ты достоин получить то, чего добиваешься, после, если ты осилишь первое испытание, монахи дают тебе необходимую инструкцию о проникновении в то измерение. Попав в него, предстоит второй этап проверки, никто никогда не рассказывал, какой именно. К тому же, по негласным свидетельствам людей, знания, полученные там, настолько велики, что справиться с ними без специальной подготовки, не сойдя с ума, невозможно. Есть один рассказ о солдате из армии Гитлера, прошедшем через все это. По приказу главнокомандующего он должен был передать способ проникновения, но, вернувшись, солдат с ужасом в глазах наотрез отказался выполнять указ, он еле выдержал поток малой доли всей доступной информации. Представляете, там содержится все, что накопилось во Вселенной с момента ее зарождения! Потрясающе!

— Раньше я бы назвал твой рассказ чепухой и назвал бы тебя малограмотным человеком, но ввиду последних событий… Не знаю.

— Вы только подумайте, если получить эти знания, можно столько всего совершить. Станет реальным перемещение в пространстве и времени, возможно, какие-то меж-планетное путешествие и еще куча всего!

— Я бы на твоем месте сильно не обольщался. Ты же не думаешь, что одна такая шустрая, а я что-то пока не видел ни единого человека, который знал бы абсолютно все.

— А что, если они скрываются или остаются незаметными специально?

— Ерунда все это. Стой! — Резко оборвал Виктор.

Весь дом был окутан облаком темно-серого цвета, именно от подобных сгустков Виктор старался держаться подальше всю дорогу.

— Ника, расскажи мне еще что-нибудь, — в надежде с помощью разговора миновать помрачение разума попросил он. Руки Ники поледенели.

Опасливо переступив порог калитки, они окунулись в непроглядную мглу внутреннего двора.

— Помните стихотворение Есенина: «…а когда ночью светит месяц, когда светит… черт знает как!»?

— «Я иду, головою свесясь, переулком в знакомый кабак. Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь, напролёт, до зари я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт…» — Подхватил Виктор.

— Вход. — Прошептала Ника.

— Вижу, идем.

Двухметровая дверь красного дерева ярко вырисовывалась на фоне белых камней, на ней громоздились два огромных чугунных кольца вместо ручек, а сверху черными буквами вырисовывалась надпись на иврите.

Не выпуская руки Вероники, Виктор дернул дверь.

— Погоди. — Виктор отпустил ее руку. — Не двигайся. — Он уцепился за кольцо и со всей силы рывком потянул его на себя. Раз! Два! Три! Не выходит. Оглянувшись на Веронику, он потряс ее за плечо. Не шелохнувшись, она молча всматривалась в дверь. Схватив девушку за щеки, он приблизился и шепотом сказал несколько фраз.

— Что? — Вздрогнула она.

— Не открывается. — По-прежнему утаивая происходящее, ответил он.

Ника подошла к двери и, смерив ее взглядом, осторожно толкнула вперед. Дверь мягко подалась, испустив пронзительный скрип.

— Сколько лестниц! — Гулкое эхо удивления девушки разнеслось вокруг. Лестницы, действительно, заполняли все обозримое пространство, уходя вглубь и возвышаясь, они простирались в бесконечность. Странная особенность сей конструкции невольно приковывала внимание. Ни одна из оных не соединялась с последующей. Каменные ступени, состыкованные по нескольку штук, были беспорядочно разбросаны здесь, подвешенные в воздухе, начинаясь ниоткуда, они обрывались на полпути.

Ника высвободилась из мертвого захвата Виктора и буквально запрыгнула на ближайшую ступень.

— Ты куда!

Не обращая внимания на Виктора, она понеслась вверх, отсчитывая ступени одну за другой. К тому моменту, как она оказалась на последней, Виктор успел подняться до середины. Лестница тронулась с места так резко, что они еле удержались на ногах. Через мгновениекаменная глыба остановилась, соединившись со следующей, которая, в свою очередь, объединилась с входом на этаж.

Ника посмотрела на Викторавопросительным взглядом. Он поднялся и взял ее за руку:

— Есть одна книга — моя любимая — «Похождения бравого солдата Швейка» — это моя настольная книга, так вот там последовательно Швейка признают идиотом, слабоумным и так далее. У меня складывается полное ощущение, что, если мы с тобой вернемся отсюда, любой, кому доведется услышать нашу историю, придет к аналогичному заключению.

— Да… Просто не нужно никому рассказывать. Виктор, посмотрите на часы. Судя по ним, минули сутки. Но ведь на улице не менялось освещение, там словно бы вечерний сумрак… Да и шли мы явно не так долго…

На этаже бесчисленное множество комнат накинулось на них своей нескончаемой чередой. Справа — перила и высота, уходящая в темную пропасть. Слева — множество дверей и пара закругленных по спирали лестниц, ведущих чуть выше к следующей цепи дверей, тянущейся по бокам длинного коридора, в конце которого располагался своеобразный предбанник перед конечной, главной дверью этажа. Вид ее навевал трепет: снова те кольца, темно-синяя окраска и потертый рисунок змеи, удушающей человека в кольчуге.

— Думаю, нам туда. — Кивком указывая на загадочную дверь, произнес Виктор.

— Может, сначала остальные проверим?

— Ты хочешь нажить еще больше приключений на свою и, заодно, моюзадницу? — Вероника впервые увидела страх в глазах Виктора, страх и отчаянную решимость.

— Извините, Вы правы.

— Что дальше? — Прошептала она, когда дверь оказалась от них в паре метров. Обозримое пространство освещалось лишь двумя настенными факелами.

— В каком смысле? Войдем. Или у тебя есть другие предложения?

— Нет.

— Черт! Заперта! — Дернув дверь, провопил сквозь зубы Виктор. С досады он ударил в дверь кулаком.

— Толкните.

— Что?

— Толкните ее вперед посильнее.

Совершенно ничего не видя, они осторожно продвигались вдоль стены. Пол под ними, очевидно, выложенный деревянными досками, неприятно поскрипывал. В воздухе витал запах гнили. Капли воды, падающие с потолка, разбивались о пол, раздражая и без того до предела напряженный слух.

— Постойте! Виктор, прислушайтесь. Вы слышите дыхание?

— Нет.

— Там кто-то есть. — Оторвавшись от стены, Вероника сделала несколько шагов к центру и запнулась обо что-то мягкое. — Черт! — Вырвалось из ее уст.

— Что там такое?

— Человек. По-моему, он без сознания. — Вместо дыхания из бедняги вырывался монотонныйхрип.

Виктор подошел и присел около Вероники. Глаза их постепенно свыклись с кромешным мраком.

— Послушайте, давайте возьмем его с собой? Нельзя же оставлять его здесь одного.

— И кто его потащит? Ты?

— Ну…вместе.

— Ты совершенно точно себе это представляешь? Осознаешь ли ты, где мы находимся?! Мы не у бабушки на пирогах! Сейчас ты хочешь подставить нас обоих, потому как одному черту известна причина, по которой этот несчастный валяется здесь. А ты своей безответственностью навлечешь на нас, бог знает, какие неприятности!

— Нет! Если вы струсили, идите дальше сами!

— Что? — Закричал Виктор, пошатнувшись, он кинулся на лежащего. — Я его своими руками сейчас задушу! — Свирепый голос Виктора разбудил бы мертвеца. Плотным кольцом обхватив шею ни в чем не повинного человека, он принялся трясти его в разные стороны. Ника, в мгновение ока запрыгнувшая на него со спины, не смогла усмирить того зверства, кое напало на Виктора.

— Ладно, ладно подождите! Оставьте его, пожалуйста! Пойдемте дальше. Виктор! Вы слышите меня? — Обреченным, наполненным страхом воплем горланилаона.

— То-то! — С гордостью произнес он и отпустил несчастного.

По прошествии минут пяти, когда они уже изрядно удалились от того места, где лежал человек, Ника, сказав, что ей нужно отойти, спряталась за первым попавшимся поворотом, заранее подобрав с полу какую-то корягу, и притаилась в ожидании.

Ждать пришлось не долго. Уже через пару минут она услышала шаги и словаВиктора:

«Где эта чертовка? Как только мы выберемся отсюда, я придушу ее голыми руками за то, что полезла в это дело».

Вены Ники вздулись от напряжения, кровь бешено била в переносицу, он подходил все ближе и ближе. Уже виднелись очертания его фигуры. Не дышать! ХЛАБЫСЬ! Она со всей силы ударила Виктора в затылок гладкой стороной коряги, опасаясь продырявить ему голову. Тело поныне самого близкого для нее человека огромным грузом свалилось на девушку, тщетно попытавшуюся его удержать. Выбравшись из-под ослабшего тела, Ника ринулась бежать сломя голову. Наконец, запыхавшись, она остановилась и поняла, что все это время носилась по кругу. Совершенно обессилив и потеряв способность мыслить, она обреченно побрела вперед. Чувство одиночества и потерянности захватило девушку. Когда последняя надежда отыскать Виктора пала жертвой неумолимому отчаянию, она присела на мокрый пол и заплакала. Грязными руками растирая по лицу слезы, она вдруг почувствовала отчетливый кладбищенский смрад. Следующее событие заставило Нику вздрогнуть и замолчать. Присевши рядом на корточки, Виктор положил свою руку ей на голову и нежно погладил ее. Ника разрыдалась пуще прежнего.

— Откуда Вы?

— После того, как очнулся от твоей любезности, не разбирая дороги, пошел вперед. Шел, шел…И вот пришел сюда. Снова.

— Простите меня, пожалуйста. — Сквозь всхлипы говорила она.

— Все нормально. Только голова теперь побаливает. Никак не пойму, зачем ты это сделала?

— Странно. Сначала я хотела убежать, чтобы помочь тому человеку, помните, который лежал, на нашем пути.

— Помню.

— А после — все как в тумане… Не понимаю, как можно было… Простите.

— Ясно. Ну, ничего страшного. — Виктор предвидел подобную ситуацию. — Пойдем.

— И снова вернемся сюда. Нет смысла куда-то идти, все кончено, мы погибнем в этих катакомбах. Мы застряли здесь. Навсегда.

— Прекрати распускать нюни. Как говорят, дорогу осилит идущий, так что нечего рассиживаться — вставай. — Он силой поднял ее на ноги и потянул за собой вперед. — Перестань шаркать ногами, покажи всем, что ты воспитанная девушка.

— Кому?

— Тоже верно.

В потемках идущие заметили тусклый свет вдали. На стене бедственно висел единственный факел, позволивший дальше идти не по стенке, перебирая руками в темноте.

— Ника, взгляни только! — Виктор с изумлением глядел в одну точку, восхищаясь представшей пред ним картиной. Распахнутая настежь, дверь открывала удивительный вид на озаренную светом комнату, внутри которой прекрасные девушки, лежа на расписном ковре, вкушалифрукты и пили вино. Их одеяние подобно индийским красавицам, длинные темные волосы, белоснежная улыбка. Одна из девиц заметила Виктораи поманила его изящным движением руки, он же, плененный ее красотой, словно быполетел к ней. Меньше метра оставалось до желанной цели, когдаоблик девушек начал принимать иные черты: серая кожа, перекошенное лицо и желтые зубы, выпирающие изо рта во все стороны. Они кусают друг друга, отрывая куски мяса и жадно упиваясь собственным безумством, смотрят на Виктора дикими, алчущими глазами. Боясь повернуться спиной, он крепко зажмурился и, собравшись с духом, позвал: «Ника!», однако, открыв глаза, он очутился один посреди темноты. Ни Вероники, ни факела поблизости не оказалось.

…Стук шагов и тяжелое дыхание. Запыхавшись, он остановился перевести дух, кости его скрежетали под тяжкой ношей, чуть отдохнув — вновь продолжил путь. Вероника с трудом раскрыла глаза, пред ее взором все плыло, а мерные толчки неприятно отдавали под дых — Виктор нес ее на спине.

— Как Вы? — Ее тенор предвещал ему долгожданное облегчение.

— Очнулась? Ничего, живой, как видишь.

— Может, Вы меня поставите.

— Отличная идея. — Освободившись от своей ноши, он облегченно вздохнул и пошатнулся, стараясь устоять на подкашивающихся ногах.

— Осторожнее! — Беспокойно бросила Ника. Сама же, прилагая титанические усилия, пыталась тем временем держаться прямо. — Что произошло? Мы далеко ушли?

— Все нормально. Не очень далеко. — И теперь не желая вдаваться в подробности, ответил Виктор.

— Что теперь?

Он подошел к стене, прислонился к ней спиной и медленно присел. Вытянув ноги, опустил голову:

— Не знаю…

Тишина ласкала двух странников, двух чужаков в огромном, незнакомом и недружелюбном мире.

— Дорогу осилит идущий, — фраза, недавно сказанная Виктором, внезапно сорвалась с уст Вероники.

Нахмурившись, он взглянул ей в глаза, в коих по сю пору стояли слезы, глаза, до того измученные, что отчаяние превратилось в них в некую константу. Она сдавленно улыбнулась, и Виктору вдруг стало стыдно за себя.

«Действительно, что это я развалился!» — Он поднялся и, смотря сверху вниз на девушку, молча протянул ей холодную, изнеможенную руку. Она обхватила его шею руками и чуть прикоснулась поцелуем к губам.

Долог ли, короток был их путь, но закончился он тупиком. Досконально изучив местные катакомбы, они оба пришли к выводу, что именно отсюда, именно из этого тупика должен быть проход куда-то дальше.

— Что будем делать теперь? — Ироническим тоном спросила Ника.

— Ждать. А что нам остается?

— Нет. Взгляните, — Ника нащупала на стене странную шероховатость. — Здесь что-то вырезано. Посветите, пожалуйста. — Виктор приблизил факел к стене. — Да, так оно и есть. Потрясающе! Кажется, это латынь. «Propitiatorium sanguine». Нужно вспомнить, что значит Propitiatorium… Кажется, я поняла! Здесь написано: «Искупление кровью».

— Господи!

— Не поможет. — Попыталась пошутить она. Потом, стремительно расстегнув куртку и нашарив во внутреннем кармане маленький складной ножик, в нерешительности взглянула на Виктора.

— Что ты собираешься делать? — Только и успел сказать он, как Ника сжала в кулаке нож и с каким-то остервенением рванула его в сторону. Тоненькая струйка крови закапала на деревянные доски.

— Больно… — Пожаловалась она.

— Нужно перевязать. Идиотский поступок! — Рассердился Виктор. — Что же ты только руку порезала, надо было еще что-нибудь!

Спустя мгновение им обоим стало совсем не до шуток: из темноты послышалось дыхание, тяжелое и глубокое. Перед самым их носом промелькнуло нечто, да так стремительно, что ветер вздыбил Веронике волосы. Она прижалась к Виктору, готовясь проститься с жизнью.

— А-а-а-а-а-а-а! — Раздался пронзительный вопль. Они стремглав летели вниз, в бездонную пропасть небытия.

— Приземление можно было бы считать удачным, если бы ты не отдавила мне руку, — вставая и отряхиваясь, усмехнулся Виктор. — Что ж, искупление кровью, значит… Хорошо… — Протянул он.

В том месте, куда они попали, был собран хлам буквально отовсюду, здесь в беспорядочной куче валялиськниги, свертки, игрушки, посуда, какие-то деревяшки и предметы неопределенного происхождения.

— Интересно, как сюда попали все эти вещи… — Спросила Ника. Виктор промолчал, не зная, что ответить.

Под грудами хлама в стене виднелся проход в соседнюю комнату, которая, на первый взгляд, была захламлена не меньше, однако, походила она более на жалкое подобие библиотеки, где множество книг и пачки бумаги за редким исключением были расставлены стопками прямо на полу. Поднимая одну за другой и пролистывая каждую, Ника совершенно забыла о цели их визита. Услышав крик Виктора, она очнулась от напавшего на нее оцепенения и, в спешке безжалостно ступая по вековым мемуарам, устремилась к нему.

— Посмотри сюда! — Вдохновеннопроизнесон. — Представляешь, это труды Эйнштейна! Подлинник. Видишь подпись! «В мире существует всего две бесконечности: вселенная и человеческая глупость. Причем насчет вселенной я не уверен» — Ух ты блин! Слушай, может, возьмем это с собой?

— Виктор! Ну Вас! Напугали. Вы как ребенок! Давайте мы все-таки не будем здесь ничего трогать? — Борясь с собственным желанием утащить несколько понравившихся книжек, предложила она.

— Ты не думаешь, что рукописи могут быть где-то здесь?

— Могут, но Вы же, я надеюсь, не думаете разгребать эти завалы?

— А что?… Мне здесь нравится. — Мечтательно заметил он. — Ника! Ты где? Эй! — Перелезая через залежи макулатуры, Виктор заметил движение за одной из стопок книг. Девушка примостилась в левом углу комнаты, разбирая наваленный там мусор, состоящий главным образом из различных свертков.

— Пергамент! — Восхитилась она.

Старательно рассматривала она каждую ценную или особливую бумажку и небрежно отбрасывала попадающиеся в руки переплеты фолиантов.

— Безнадежно. Пойдемте дальше? — предложила она.

— Прекрасно. Пойдем, нужно, действительно, искать выход, а то мы не выберемся отсюда до скончания века.

Местное освещение, озарявшее обе комнаты, насторожило обоих путников: современные диодные лампы были аккуратно встроены в потолок и разливали повсюду мягкий, уютный свет, совершенно не вписывающийся в бывшую дотоле обстановку. Низенькая дверь из светлого дерева вела в коридор, выстланный длинным цветастым ковром, на коем изображались различные сюжеты древнегреческих мифов. На душе чувствовалось всеобъемлющее спокойствие, хотя напряжение до сих пор не спадало. Однако, как оно обычно и бывает, первое впечатление оказалось несколько обманчивым, и уже через пару коротких мгновений Виктор с Вероникой пожалели о своей расслабленности. Вдоль стен по ходу коридора примостились различные фигурки, наподобие языческих идолов. Одна из оных, точно живая, была обращена в их сторону, и Ника, совершенно завороженная ее видом, целеустремленно потянула за собой Виктора. Когда они оба присели около фигурки, чтобы рассмотреть ее поподробнее, на ногах у них затянулась толстая веревка и рывком потянула их вверх, подвесив вверх тормашками.

— Что еще за черт! — Возмутилась Ника, чуть не высказавшись грубее.

— Повиси спокойно, пожалуйста. — Каким-то монотонным голосом выговорил Виктор. — Сейчас я что-нибудь придумаю. — Выжимая последние силы, Виктор старательно попыталсядотянуться до лодыжек, но раз за разом ему удавалось лишь чуть касаться их. — Ух! — Выдохнул он, вновь повиснув вниз головой. — Секунду передохну и попытаюсь снова.

Не прошло и получаса неудачных попыток выбраться из мертвого захвата, как где-то вдали коридора послышались чеканные шаги. Кровь, прилившая к головам висящих, к тому времени совершенно затмила им взор, лица их покраснели, а глаза переполнились неумолимыми слезами.

— Кто вы такие? — Прозвучал хриплый басподошедшего. — Что вам здесь нужно?

Первым заговорил Виктор:

— Уважаемый, прошу, опустите нас на ноги, мы все Вам тотчас объясним. Привели нас сюда отнюдь не скверные, а благие цели.

— Ну уж нет, тоже мне хитрецы! Отвечайте, когда вас спрашивают!

— Хорошо. Мы попали сюда через портал. Дело в том, что нам совершенно необходимо найти рукописи, которые закинул сюда сын моего ныне покойного друга, впоследствии пропавший. Умирая, друг завещал мне выяснить, что произошло с его сыном. Поэтому мы здесь.

— А что за девчонка?

— Моя спутница.

— Ты взял с собой молоденькую девушку для страховки, забавно, ничего не скажешь! — С иронией заметил неизвестный.

— Вы ее недооцениваете. Если бы не она, я никогда не посмел бы сунуться в подобное место.

— Допустим, звучит правдоподобно. Рукописи, надо полагать, вы сперли из моего хранилища?

— Мы ничего не трогали! Опустите нас, пожалуйста! — Сквозь слезы взмолилась Вероника, не в мочи далее висеть вниз головой.

— Ну, ладно. Мне вас жаль. Но учтите, у меня есть оружие. Так что давайте безо всяких там глупостей. — Мужчина подошел к стене, присел и, отодвинув одну из фигурок, нажал на маленькую кнопку, находившуюся в углублении пола.

Веревка медленно опустила пилигримов и убралась прочь внутрь потолка. Ника проворно вскочила и помогла встать Виктору.

— Спасибо. Метинский Виктор Самуилович. — Победоносно отчеканил Виктор и протянул руку незнакомцу.

— Меня зовут Артур. А девушка? — В знак вежливости пожимая руку Виктора, ответил тот.

— Вероника. — Улыбка промелькнула на лице Ники, когда она заметила, что человек, встретившийся им на пути, отнюдь не был монстром или оборотнем — он выглядел весьма опрятно и добродушно, хотя побриться ему явно не мешало.

— Что ж. Рад вас приветствовать в своей скромной обители. — Артур поцеловал руку Ники, отчего та страшно раскраснелась и заулыбалась радужнее во сто крат.

— Быть может, Вы расскажете нам, почему находитесь здесь? Как Вы сюда попали? Нам не встретилось по пути ни единой живой души, разве что… — Ника вспомнила несчастного, на которого накинулся Виктор.

— О-о-о… Это очень долгая история. — С удовольствием вступая в беседу, ответил Артур.

— А мы никуда не спешим. — Радостно, чуть не аплодируя внезапной удаче, поспешила высказаться Ника.

— В таком случае прошу. Пойдемте, выпьем чашечку чая.

И все трое размеренно зашагали по мягкому коврувдоль коридора, по коему струился теплый свет. На мгновение им вдруг померещилось, будто все события минувшего дня были лишь помрачением рассудка, кошмарным глубоким сном, захватывающим своей эксцентричностью. Ах, до чего им хотелось поверить в мнимость происходящего! Обыденные в повседневности вещи, встретившиеся им на пути, здесь представали в свете диковиной новизны. По бокам коридора располагались встроенные в стену шкафы, один из которых был приоткрыт, и путники заметили составленные в нем самодельные приборы, предназначенные для уборки и прочих домашних дел: своеобразный пылесос, утюг и еще ряд предметов, показавшихся им знакомыми. Потолок представлял собой навесное полотно. Закрепленное по краям, оно элегантно дополняло домашнюю атмосферу здешнего места. Кто знает, что находилось за этим кусочком ткани. За очередным завитком показалась дверь, тщательно замаскированнаяхолстом, сплетенным из засохших листьев, травы и завядших цветов.

— Прошу! — Чудными манипуляциямиотодвинув холст, он показал гостям на дверь, изготовленную точно руками ювелира, потом, опомнившись, суетливо распахнул последнюю, открыв взору путников свое обитище.

Все тот же мягкий свет преломлялся здесь как-то по-особенному, создавая вокруг несказанное чувство волшебства, проникающего в самую сущность. Каждая деталь комнаты напоминала исконно русскую избу. Предметы, для коих здесь было отведено строго определенное место, все без исключения были изготовлены из дерева: деревянный расписной стол с ножками, точно закрученными по спирали, самые обыкновенные стулья, подвесные шкафчики, прикроватная тумба, приставленная к искусно смастеренной кровати с высокой периной и до отказа набитыми подушками. На обеденном столе стояла глубокая деревянная миска и несколько жестяных кружек, составленных пирамидкой друг на друга. В уголке над кроватью на леске висело нечтопоразительно напоминающее лапти. В правом дальнем углу примостился чугунный котелок с огромным черпаком. Чистота, царившая в оном месте, искренне слепила глаза. Самый придирчивый сыщик не отыскал бы здесь и пылинки.

— Проходите, гости дорогие, не стесняйтесь, будьте как дома. Знаете, еще древние греки установили определенный догмат, называемый обычаем гостеприимства. Покровительствовал ему сам громовержец Зевс, — начал свой рассказ Артур, подставляя стул для Вероники, — величайший из богов когда-либо живших на прекрасном Олимпе. Строго карал он нарушителей своих правил. А правила те для понимания не требовали ни высшего, ни даже среднего образования от людей, гласили они, мол, владелец жилища своего должен принимать гостя своего как царя, закатывая пир на девять дней и чествуя гостя, чем богат он. Так что давайте не будем гневить величественных Олимпийцев и, не откладывая, приступим к трапезе. К сожалению, лакомств как таковых у меня найдется не много, но надеюсь, вам они придутся по вкусу. — В спешке Артура проглядывала аристократическая изысканность, он открыл несколько ящичков и извлек из них завернутые в кулечки яства, затем из подвесного шкафчика достал глиняный чайничек, служивший для заварки, и развернул первый кулек, внутри которого оказались засушенные травы, аромат коих мгновенно разнесся по комнате: мелисса, шалфей, ромашка и мята. Он засыпал горсточку в глиняную емкость, снял жестяную кастрюльку с маленького аппарата, напоминавшего уменьшенную копию электроплиты, греющейся за счет огонька, полыхающего под пологой поверхностью железного корпуса. Виктор посмотрел на Веронику, дивным образом вид ее преобразился, озираясь по сторонам, она сияла особенным светом: этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения тревожили его. Окончив все манипуляции с чаем и разлив ароматный отвар по кружкам, Артур подал его гостям и второпях засеменил за угощениями, словно бы боясь опоздать. Гостинцы оказались весьма приятными. Здесь были всяческие орешки и ягоды, спелые, точно только сорванные с грядки. Убедившись, что его гости всем довольны, Артур облегченно присел на свободный стул и продолжил свой увлекательный монолог. Он испытывал благоговейную радость встретить добрые лица в беспросветных катакомбах, где коротал свои долгие дни вот уже много лет.

Виктор и Ника внимательно наблюдали за Артуром, отчасти бесцеремонно рассматривая его, будто встретили редкий вымирающий вид, подлежащий незамедлительному фиксированию. Вид удивительного человека, разве что чудом обосновавшегося здесь, был на редкость опрятен: чистое лицо и руки, подстриженные ногти, рослый стан, кудрявые, чистые, абсолютно седые волосы, белоснежная, идеально выглаженная рубаха и бежевые брюки, ноги же его обволакивали кожаные сандалии, и только трехдневная щетина впечатляющим диссонансом врезалась в сей образ праведника.

— Расскажите, гости дорогие, как вам удалось добраться сюда?

— О нет, извольте Вы первый. — Отрицательно покачивая головой и дружелюбно улыбаясь, ответил Виктор.

— Да-да, тем более Вы обещали! — Подхватила Ника.

— Будь по-вашему. Как я уже выразился — это очень долгая история. Началось все это очень и очень давно, в ту пору я был еще юн, напыщен и строптив, как многие из нас прежних. По профессии я культуровед, долгие годы моей специализацией являлась история Древней Греции и Рима. Нежно любя свою работу, я старательно и упорно занималсяизучениемдеталей происхождения и развитиястоль весомых в истории мира государств, помимо всего прочего, для пущей надобности я выучил греческий язык и латынь, что позволило не абы как понимать многие писания тех времен. Однажды я пролистывал очередную книгу, которую мне удалось добыть с величайшим трудом, ведь манускрипты, дотированные той величайшей эпохой, хранятся вдали от любопытных глаз. К счастью, имелось у меня по старой дружбе парочка знакомств в вышестоящих инстанциях, благодаря которым мои поиски и исследования неустанно продолжались. В то время рукописи, представляющие особую ценность, были разбросаны по миру, оберегаемые руками самых различных людей. Это обстоятельство послужило на руку моей тяге к путешествиям. Помните, ранее существовали организации масонов? Техистинных масонов, что были верны своему делу и четко осознавали цель их братства. Конечно, и поныне наверняка существуют подобные объединения, но степень их опошленности зашкаливает за всякие рамки приличия. Эти подобия, скажу я вам, есть не что иное, как нагло слизанные с оригинала копии, насквозь прогнившие, они напоминают мне отмершие растения в земле, что со временем разлагаются все сильнее. Однако даже прежде я не понимал, почему люди, пропагандирующие девиз «Свобода, равенство, братство!» не соблюдают свои же установки. Вдумайтесь, ра-вен-ст-во… — протяжно произнес Артур. — Да какое может быть равенство, если вы не принимаете в свои ряды женщин? Вот вам и дискриминация. Были там, конечно, отдельно взятые тайные организации, признающиеженщин, но их было ничтожно мало. Так. Вообще я отвлекся. У этих самых масонов тоже хранились экземпляры подлинников древних рукописей. Только мне лично не вполнеясно, зачем они им понадобились, потому как культ их даже близко не затрагивал подобные темы, разве что некий статус… При этом древности, охраняемые ими, держались в строжайшем секрете. Странно. Я еще не успел утомить вас своей болтовней? Последнее время не часто удается с кем-либо побеседовать вот так, а с годами я становлюсь все более охотлив до длинных разговоров. Когда мне удалось добыть последний прочитанный мной манускрипт, я пребывал в состоянии эйфории. Откопав словарь древнегреческого языка, я без промедления принялся за перевод. В подобных ситуациях моего знания языков было явно недостаточно, вы ведь наверняка понимаете, что древний и современный языки весомо отличаются. Сказал тоже! Современный. Пожалуйста, не считайте меня неграмотным человеком, да-да, согласен, мертвый язык не может быть современным, я имею в виду последовательно усовершенствовавшийся в процессе развития язык древних. Кстати говоря, это очень интересная тема — развитие языка. Если вы не сильно торопитесь, буду рад обсудить ее с вами. Собственно, о чем я… Ага. Втех рукописях подробно описывались некоторые истории, мигрировавшие впоследствии в современные издания, имеются в виду истории, не поддающиеся научному объяснению, истории, пускающие свои корни настолько глубоко в древность, что концов с концами не сведешь. В частности, удивительно подробно очерчивалисьявления воистину внеземных, инопланетных масштабов, попросту не позволяющие принять себя как данность, как нечто реально существующее или существовавшее когда бы то ни было. Как вы полагаете, кто строил бесчисленные сооружения греков? А египетские пирамиды, составленные из неподъемных глыб? Вас никогда не смущал тот факт, что люди того времени не имели совершенно никакой техники, способной позволить им подобные изыски? Помимо этого, с какой поразительной точностью выполнены все детали этих построек! — Глаза Артура сверкали. — Трудно поверить, но строителями выступали сами люди, эти громадины — дело человеческих рук! Человеческие руки, наделенные нечеловеческой силой! Долгое время я был обуреваем главным вопросом: откуда взялась эта сила, кто или что вселило в обычных людей необычайные способности, и для чего оно сделало это? Ни одна рукопись не дала мне вразумительного ответа, все больше в них описывалось следствие, а упоминание причин явно избегалось. И что, вы думаете, произошло дальше? Стоит ли жалеть о произошедшем? Меня одолевают двоякие чувства… С одной стороны, я глупец. Одним вечером мне снился совершенно нелепый сон, посуди я тогда его серьезнее, возможно, ничего этого не случилось бы. Сдругой — я жил так, как всегда хотел жить. Имел мечту и стремился к ней всей душой, а это, поверьте, дорогого стоит. — Артур затих, вся комната погрузилась в молчаливое раздумье.

— И что же тогда произошло? Что Вам снилось? — Нетерпеливо спросила Ника.

— Не спеши. Времени полно, оно никуда от нас не денется, по крайней мере, здесь и сейчас.

— Почему? — Раздался вдруг голос Виктора, притихшего дотоле. Артур добродушно усмехнулся.

— Скажите, — указывая на запястье Виктора, молвилон, — сколько прошло времени с того момента, как я заварил чай? Я видел, что в тот момент Вы посмотрели на часы.

— Почти полтора часа. — Прикинув в уме, ответил Виктор.

— Юная леди, Вы согласны с подобным заявлением?

— Конечно, а почему Вы спрашиваете?

— Элементарно, Ватсон! — Весело объявил он. — Время…время…не такая это простая штука — время-то! По разные стороны баррикад ход его различен. Сейчас вы руководствуетесь не тем, чем следовало бы. Час. Что такое час?

— 60 минут, 3600 секунд, — улыбаясь, ответила Ника.

— На Земле — да, безусловно. А здесьсовершенно иначе. Все познается в сравнении. Час, который закономерно прокручивает стрелка ваших часов ничего не стоит ни для меня по эту сторону реальности, ни для вас по ту. Там онсуживаетсяв сотые доли секунды, а у нас — интереснее. Здесь час — это действительно час, однако, наши биологические часы стоят, время течет только внешне, в чем причина того, что мы никогда не постареем и не умрем, по крайней мере, от старости. Свойства времени поразительны и необычайны. То, что люди столь легко теряют на Земле, простирается в иных местах в вечность.

— Сколько же Вы здесь живете? — Удивленно спросила Ника.

— Около тридцати лет по Земным меркам. Я высчитывал.

— Получается, мы можем застрять в этом месте на бесконечно огромный промежуток времени, который вовсе нигде не отразится? — Вмешался Виктор.

— Именно. — Вновь повисла гробовая тишина. — Ну, не печальтесь, давайте я лучше продолжу свой рассказ. — Заметив одобрительный взгляд девушки, он продолжил. — Поднимая различную документацию через имеющихся у меня знакомых и через знакомых моих знакомых, я начал потихоньку узнавать все более интригующие подробности. В один прекрасный день мне позвонил один мой хороший товарищ и сообщил, что нашел человека, имеющего рукопись, которая, несомненно, должна меня заинтересовать. Необходимо было встретиться с тем человеком, заплатить энную сумму, получить рукопись и убраться прочь. Дело прошло на ура. Чтение я отложил на будущий день и прилег вздремнуть. То, что мне снилось…трудно назвать разумным. Иду я по тропинке и замечаю вдалеке меховую шапку, распластавшуюся посреди дороги. Начинаю к ней приближаться, но шапка превращается в собачонку, которая стремглав начинает от меня убегать. Попеременно останавливаясь и оглядываясь, она как бы зовет меня за собой. Бежит-бежит, остановится, оглянется, убедится, что я следую за ней по пятам и снова в бег. Так мы добежали до дома, она скрылась за дверью и пропала. Пройдя по кафельному полу огромного особняка, я оказался у двери, ведущей в бальный зал, чудной красоты место: высоченные потолки, колонны, натертый до блеска пол…В центре зала стоял стол, за которым восседал незнакомый мне мужчина с потрясающим исконно греческим профилем, статный, величественный, в бежевом костюме и бежевой шляпе. Этот человек завязал со мной беседу:

— Добрый день. Тебе здесь нравится? — Спросил он.

— Добрый день. Очень.

— Тебе нравятся эти угощения? — Мужчина указал на внезапно возникший стол с угощениями, от количества которых у меня помутилось в глазах.

— Да. — Ответил я.

Тогда он позвал меня с собой, протянув мне свою огромную руку. Почему-то я испугался. Он предлагал мне все мирские блага, все, о чем только можно было помыслить. А в конце, видя мое замешательство, сказал:

— Беги отсюда скорее в том случае, если не пожелаешь остаться!

И я побежал, пулей вылетел я из злополучного дома, а оглянувшись, увидел пылающий в окнах огонь, услышал пронзительные крики ужаса, доносящиеся изнутри пламенеющего сооружения.

Проснувшись, я постарался выбросить эти ужасы из головы. На дворе было раннее утро, и я решил поехать искупаться на Плещеево озеро, так как жил неподалеку. На этот раз решив пройтись пешком, после долгого пути я сделал привал около большого валуна на берегу. Внезапно меня замутило, закружилась голова, и я потерял сознание. Знаете, где я очнулся? Ха! Здесь! В смысле на местной улице. Весело, не правда ли? — Артур иронично улыбнулся. — Собственно, конец истории.

— Вот это да… как Вы выжили? — Удивилась Ника.

— С трудом, гости дорогие, с великим трудом.

— А откуда все эти вещи, откуда книги в Вашем хранилище? — Недоверчиво спросил Виктор.

— Не знаю. Вернее, конечно, знаю, они попадают сюда из различных порталов, каким образом и почему — мне не известно.

— Ясно… Что же Вы теперь собираетесь делать, неужто так и останетесь жить по эту сторону?

— Меня не пустят назад, все попытки выбраться заканчивались оглушительным провалом. Вас, кстати, тоже могут не пустить.

— Артур, пойдемте с нами, мы Вас вытащим! — Амбициозно заявила Ника.

— Нет. Я в любом случае останусь.

— Позвольте. — Начал Виктор. — Прежде чем попасть сюда, я получил определенные инструкции, где говорилось, что здесь обитают какие-то страшные твари, непохожие на людей, но кроме Вас, мы никого не встретили. Как же так?

— Твари? Грубое определение. Вовсе нет. Виток реальности, где мы сейчас находимся, представляет собой абсолютную копию вашего мира, то есть, по существу, это он и есть. Только у вас все идет тихо, мирно… Количество ваших промахов соотносится с числом удач. А здесь люди вечно промахивались, промахиваются и будут промахиваться, что приводит к извечной деградации рода. У людей здесь сохранились и даже в некоторой степени обострились чувства, необходимые для выживания, тем самым люди уподобились животным, не лишившись при этом способности чувствовать. Мне жаль этих людей. Они живут в вечном страхе, и их страх распространяется повсюду.

— Почему мы их не видели? — Спросила Ника.

— Понимаете, барышня, вы для них как яркая вспышка света для тараканов, завидев которую те прячутся по углам.

— Значит, они нас боятся?

— Почти. До тех пор, пока вы не трогаете того, что вам не принадлежит. Вы ведь не вторгались в их дома, верно? Вынужден заметить — на ваше счастье.

— Интересно, а все наши беды в этом здании — их рук дело? — Ника не унималась.

— Возможно.

— А…

— Вероника, помолчи. — Оборвал Виктор, он уже изрядно устал от пустой болтовни. — Артур, Вы очень приятный собеседник, но нам необходимо найти рукописи…

— Думаю, я могу вам помочь. Если я не ошибаюсь, то ваши рукописи должны быть в моем хранилище. Мне довелось повстречаться с сыном Вашего друга, Виктор.

— С Вячеславом?

— Именно. Он просил меня сохранить его свертки, правда, уже не лично…Их передал мне один его знакомый.

— Погодите. Это Вы тот человек, которому Анатолий Коньков передал письмо Славы? Это Вы были в том заброшенном доме?

— Я. Там попросту находится еще один портал.

— Вы можете свободно проходить через них? — Снова вмешалась Вероника.

— Не совсем. Временами и кратковременно.

— Как? — Напряжение в их разговоре все возрастало, стены вокруг стали неуютно давить.

— Сам не знаю. Как-то. — Просто ответил Артур, потом молча встал и вышел из комнаты, оставив Веронику наедине с Виктором.

— Ника, какая ты неугомонная! Мне кажется, нам нужно поспешить.

— Хорошо, больше не скажу ни слова. — Обиделась она.

Через минуту вернулся Артур и подал Виктору желтые свертки и книгу в жутко ветхомпереплете.

— Послушайте, Артур, — начала Вероника, — мы действительно могли бы Вам помочь. Мы помним дорогу обратно к тому месту, откуда прибыли. У Вас ведь наверняка остались близкие люди в нашей реальности, неужели Вы не хотите вернуться к ним?

— Убирайтесь!!! — Громко завопил Артур, на его лбу вздулась вена. — Убирайтесь вон отсюда! — Он упал наземь, обхватил руками согнутые в коленях ноги и принялся качаться из стороны в сторону. На попытки Виктора к нему приблизиться тот только громче, срывая голос, орал изо всех сил. В конце концов, он встал и с полными безумия глазами, сжав кулаки, пошел на своих гостей, злобно прищуриваясь и что-то бормоча себе под нос.

— Ника, бежим! Быстрее! — Рывком, распахнув дверь, они ринулисьбежать по коридору, их преследовала тьма, наступающая сзади, все стремительнее, все ближе… Поворот! — Присядь! — Запыхавшись, прошептал Виктор на ухо Нике.

— Кажется, миновало.

— Посидим еще чуть-чуть.

Убедившись в спокойствии обстановки, они встали и прытким шагом, переходящим в бег, двинулись дальше по коридору, напоминающему лабиринт, построенный царем Миносом, где он безжалостно заточил Минотавра.

Запинаясь, не разбирая дороги, они неслись вперед. Лестница вверх! Быстро взбежали они по ступенькам.

— Улица! Ура! — Обрадовалась Ника.

— Нечего радоваться. — Отрезал Виктор и, ухватив Нику за запястье, побежал дальше.

За ними гналось облако мрака. Чем скорее они двигались, тем стремительнее оно приближалось, погребая все под собой. Нога Вероники, запыхавшейся и чуть отставшей от Виктора, на мгновение оказалось в этом страшном зареве, он резко дернул ее руку так, что она еле удержалась на ногах, в одно мановение Ника оказалась подле него. Он подхватил ее одной рукой, приподняв над землей, и прыгнул! …


Глава 8
«Вечереет…»

«Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются».

М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

Неисповедимы пути Господни… Пути Господни неисповедимы. Разум ли или незримая рука правит нами в этом удивительном и непостижимом мире? Избирая путь, мы неуклонно следуем по проторенным веками дорогам, кои до нас исхожены не одной тысячей ботинок. Сколько людей, некогда пришедших в сей мир, канули жертвой его истории. Кто творил историю человечества? Сила, не подвластная осмыслению, или горстка людей, вовремя поверивших в себя? Дороги, последовательно засыпанные гравием, вымощенные камнем, политые кровью, размытой затем ливнями слез, дороги, ведущие из ниоткуда и приводящие в никуда, пути праведников и лжецов, тропы разбойников и их жертв, мосты, соединяющие величественные врата ада с неприметным в тиши входом в рай — все они, прежде изученные, истертые до дыр, бережно хранятся в памяти поколений, изредка погибая с одной лишь целью, с одной мыслью они уходят в тень, и дума та властвует над всем прочим, простирая свои руки далеко за пределы дозволенного.

— Виктор, — робко прозвучал ее голос в трубке, — мне нужно тебя видеть. Прямо сейчас.

— Прости, но сейчас никак не получится, уже почти ночь, как ты себе это представляешь?

— Никак. Мне нужно тебя видеть прямо сейчас. — Настойчивее повторила она.

— Нет, Ника, об этом не может быть и речи. У тебя все?

— Если ты не придешь, будет все.

— Я не приду. Куда я выйду в такое время?

— Хорошо. Не хочу ничего выдумывать, говорю как есть: мне нужно с тобой поговорить, не по телефону и не в электричке, и даже не в условленный еженедельно час. Ты мне нужен сейчас. Здесь. — Сквозь ее настырный тон проскальзывали сдавленные слезы.

— Поговорим завтра? Я зайду.

— Нет. Завтра мы не поговорим, послезавтра тоже не получится. Этот разговор должен состояться сегодня, а если этого не произойдет, то ему не состояться никогда.

— Что за театральные реплики? Знаешь, я терпеть не могу выяснения отношений.

— Знаешь, я тоже. Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, ты мне нужен на полчаса.

— А ты подумала, что я скажу жене? Нет, это какой-то бабий каприз.

— Пусть так.

— Каприз может подождать до завтра.

— Витя! — Начала было она, но, понизив тон, добавила: Да. Ты прав. Может.

— Ну, вот и отлично. Что-нибудь еще?

— Все. — И она повесила трубку.

Заложив руки под голову, он лег в кровать и почти сразу же заснул.

Хотя Ника знала, что ожидания тщетны, однако, всю ночь до рассвета не сомкнула глаз в надежде вот-вот услышать заветный звонок в дверь. То вставая и бродя по притихшей комнате, то в отчаянье кидаясь на кровать, она скоротала каждый час этой бесконечной темноты, и только с первыми лучами солнца крепкий и беспокойный сон сковал ее, полулежащую на кровати. Проспав весь день, Ника очнулась в вечерних сумерках. В голове у нее гудело и шуршало, будто за ночь кто-то набил туда песка и теперь последний с треском пересыпался из стороны в сторону. Вид из окна простирался на бескрайний, бесконечный лес, в дебрях которого прятались деревянные домики, выглядящие совершенно игрушечными с высоты шестнадцатого этажа. Стужа за окном люто гудела и вздымала снежные насыпи — ударили мартовские морозы, — ее вой походил на жалобный стон голодных волков в густой чаще, откуда люди повытравили все живое. Через час в дверь постучали, но Ника не шевельнулась, ее, словно гвоздями, прибило к узкому подоконнику. Затем раздался треск звонка, и за дверью послышалось откашливание. Теперь она знала наверняка, кто дожидается там. Достав из кармана просторных домашних брюк телефон, она набрала номер.

— Открыто, — почти прошептала она.

Разувшись в коридоре, Виктор смело распахнул дверь в ее комнату. Беспорядок всего мира громоздился здесь: скомканные вещи лежали на стульях, столах, полу и полках, книги грудами валялись среди полчищ листков и тетрадей, кружки, чередуясь с тарелками, как солдаты на плацу, вытягивались ровными рядами везде, куда их только можно было приткнуть. Вид комнаты не просто насторожил Виктора, а буквально привел в ужас и смятение. Обыкновенно Вероника, даже опаздывая на важную встречу, не выходила из дома, не убедившись в идеальности порядка и не поправив случайно сдвинувшуюся на сантиметр рамку с его фотографией. Сама Ника сидела на узком подоконнике, ветер, порывами налетающий из приоткрытого окна, развевал ей волосы. Силуэт девушки скрывался за клубами кальянного дыма, который к моменту прихода Виктора до отказа забил всю комнату. По телу ее пробегал озноб, видно было, как вздрагивают плечи и мурашки покрывают ее едва прикрытую грудь. Молча она смотрела куда-то вдаль, Виктор подошел и положил руку ей на голову.

— Вот дуреха, простудишься ведь. — Он закрыл окно. — Что случилось?

— Что ты там такое увидела?

Снова молчание… Виктор отошел и сел на стул, за его спиной с огромного полотна величественно и отрешенно созерцал обстановку Чарли Чаплин. Некоторое время напряженное молчание тяжело кричало в их устах.

— Взгляни. — Грустно прозвучал ее голос. Он подошел. — Что ты видишь?

— Лес, дома, снег, а что ты имеешь в виду?

— Видишь тех двух голубей?

Высоко в небе и вправду кружили два белоснежных голубя, с удивительным изяществом плавно вырисовывали они фигуры, то сбавляя, то набирая высоту. Несмотря на бесконечность простора вокруг, им удавалось держаться вместе, бок о бок, рука об руку. Не отставая друг от друга, кружили они в безмятежной выси, олицетворяя собой свободу в единстве.

— Вижу. — Ответил он.

Она вздохнула и, не отводя глаз от окна, взяла его руку. Так много она передумала за последнее время, столько всего хотела сказать ему, но теперь, когда он совсем близко, когда она чувствует его глубокое дыхание, все слова вдруг стали излишни. Ей нестерпимо хотелось, чтобы он понял все без слов. И порой думалось, что понимает. Раньше в подобные моменты Нике чудилось, будто он рядом навсегда, будто он никогда ее не покинет, словно бы однажды он непременно должен сказать «я остаюсь», но вместо этого из раза в раз до ее слуха доносилось монотонное «прости, мне пора». И он уходил. Он уходил, не оглядываясь, оставляя по себе всепоглощающую, всеобъемлющую пустоту. Иначе было нельзя — он слишком тщательно берег свои нервы. В сознании Ники неожиданно всплыло воспоминание одной из их встреч. Она, как всегда, пыталась оттянуть уход Виктора, для чего, залезши на кровать, вытянула вверх руку, в которой держала его футболку, наотрез отказываясь возвращать ему ее. В тот день он не нахмурился и не заговорил устрашающе серьезным тоном, он просто закинул ее на плечо в попытках отобрать футболку, а Ника, радостно смеясь, висела вниз головой, болтая ногами, и размахивала футболкой в разные стороны. Это было одно из самых ярких ее воспоминаний. Поразительно все-таки, как память перестраивает минувшие события жизни, убирая все лишнее, она до блеска натирает поверхность тех моментов, которые впоследствии вспоминаются с улыбкой.

— Ты надолго? — Без этого вопроса не обходилась ни одна из их встреч. Обыкновенно, Ника, боясь ответа, долго тянула до него.

— Нет. Минут на тридцать.

— Зачем было вообще приходить? — Сгоряча выпалила она.

— Могу уйти.

— Нет. Останься. Ты голодный?

— Нет, я из дому. О чем же ты хотела со мной поговорить?

— Так… уже ни о чем.

— Я так и думал. Снова твои глупости.

— Пусть так! Знаешь, — она с трудом переменила тон на относительно веселый лад, — мне кажется…

— Что?

— Мне вот просто кажется…Что тебе стоило бы уделять мне больше внимания.

— Ну, поскольку тебе всегда так кажется… Я давно говорил, что тебе нужно в кого-нибудь влюбиться.

— Дурак! — Толкнув его в плечо, ответила она. После, спрыгнув с подоконника, как-то очень радужно улыбнулась (а что, собственно, оставалось) и сказала: У меня появилась одна идея!

— Да-а-а? И какая же? — Притягивая ее за талию к себе, поинтересовался Виктор.

— Потом узнаешь. — Она крепко прижалась к нему.

— Ты пугаешь меня своими идеями, — полушутливо заметил он.

Громкий звук заставил Нику встрепенуться — будильник надрывался изо всех сил. Стараясь прийти в сознание, она нервно окинула взглядом комнату. Все спокойно.

«Приснится же такое…» — Думала она, в подробностях вспоминая грезы минувшей ночи и судорожно уясняя, что они — лишь плод ее больного воображения. — «До чего правдоподобно…Голуби, Виктор, телефонный разговор…» — Странные чувства охватили ее. Во сне они были так близки, как никогда прежде, но в эту идиллию вмешивалось нечто, никак не укладывающееся у нее в голове. Отчетливо помнилось ей то чувство, которое вонзилось, словно острие кинжала, в сердце при его словах «Могу уйти…глупости…влюбиться…». Эти фразы, от коих и по пробуждение внутри у нее все сжималось, уподобившись заезженной пластинке, вновь и вновь прокручивались на задворках ее сонного сознания. В какой-то момент Нике показалось, будто в таком темпе рано или поздно она сойдет с ума — уже сейчас ей приходилось скрупулезно разделять фрагменты снов и реальности, раскладывая их в голове по отдельным пронумерованным ящичкам. Одно она знала наверняка: Виктор никогда не уподобится человеку, виденному ею во сне, он ни при каких обстоятельствах не допустит в Нике подобного уныния, по крайней мере, ей очень хотелось верить в это.

Тем временем давно минул полдень. Странным образом, в последнее время Веронику воротило от необходимости учиться по специальности врача, и страшным откровением явился ей факт того, что существуют люди, заслуживающие отнюдь не излечения от недугов, а ссылки в Японию, где по сю пору в ходу смертная казнь. Забросив институт, она с головой ушла в изучение языка рукописей, кои хранились у нее дома, для чего заблаговременно объездила не одну и не две библиотеки в поисках подходящих словарей. Конечно, найденные справочники чем-то отдаленно напоминали словари, но сее сходство было весьма и весьма умозрительно, отчего каждое удачно переведенное слово превращалось для девушки в покоренную гору. Теперь, просыпаясь поутру, она зачастую наведывалась в лицей повидаться с Виктором, а вечером, придя домой, до глубокой ночи погружалась в расшифровку писаний, предрекающих торжество успокоения не только Виктору, но и многим другим опосредованно втянутым в эту историю людям.

Захлестнув с большей мощью, Виктора понесло по волнам будничных дел, количество которых изо дня в день увеличивалось, стопки бумаг на столе росли, копилась проверка домашних работ учеников, руководство лицея неумолимо требовало всяческой отчетности в рукописном варианте, и все как-то не ладилось. В лаборатории не было практически никаких подвижек, несмотря на то, что ему практически полностью удалось восстановить как письма, так и растворы, безжалостно уничтоженные ранее. Дела, подобно шарикам, заполненным гелием, то неподвижно зависали, утрачивая какие-либо признаки жизни, то вяло барахтались из угла в угол, создавая мнимое чувство движения. Настроение Виктора в свете данных обстоятельств было ни к черту, и ему решительно не хотелось сейчас взваливать на свои плечи какую бы то ни было добавку. День его, собственно, состоял из нескольких задач, первостепенная из которых заключалась в трудоемком пробуждении и поддержании бодрствования на протяжении дня, а учитывая то, что сон наваливался на него буквально повсюду, сия задача представлялась наиболее неразрешимой среди прочих. Далее — работа, работа и еще раз работа и так вплоть до вечерних сумерек, при наступлении которых начинался следующий этап, а именно — лаборатория и мучительные терзания уставшего рассудка в принуждении оного выстраивать разумные цепочки размышлений. Под конец — дорога домой, горячая ванна, ужин и кровать, а на следующий день циклическое повторение пройденного. Всего за неделю такой канители Виктор успел совершенно потерять вкус к жизни.

Пятница — предвестник долгожданных выходных, как манит она обещанным отдыхом! Решив переделать абсолютно все оставшиеся дела, Виктор засиделся до позднего вечера. В дверь постучали. На пороге класса выросла фигура Вероники, несмело ступившей внутрь.

— Добрый вечер. — Опасливо произнесла она.

— Привет. — Он выдохнул. — Я уж подумал…

— Что?

— Неважно. Скажи, что ты делаешь на следующей неделе?

— Не знаю. А почему Вы спрашиваете?

— Так. — Он говорил серьезно и задумчиво. — Я уезжаю на три дня в Прагу.

Ника молчала в ожидании.

— Ты слышала про Чешское пиво?

— Конечно.

— Мне нужно будет встретиться там с одним человеком по делу, а остальное время надеюсь отдыхать.

— Это хорошо. Вам явно нужен отдых.

— Мне нужен номер твоего загранпаспорта, я как раз заказываю билеты.

Удивлению Ники не было предела, ее словно сбросили с крыши, позволив не разбиться, а воспарить.

— Хорошо. Вот он.

Виктор заказал билеты и предложил Веронике вечером самой посмотреть гостиницу.

— Виктор. Вы совсем грустный… Почему?

— Просто так.

— Это из-за поездки?

— Отчасти. У меня нет уверенности, что я поступаю правильно. Кстати. Пожалуйста, никому не говори об этом, совсем никому, особенно в лицее.

— Это ясно.

— Боюсь, не вполне.

— Вы ошибаетесь.

— Хорошо.

На этом они распрощались, Веронике пришлось ехать домой в одиночку, поскольку Виктор очень настойчиво попросил оставить его одного, а она сегодня не посмела перечить. Сомнения относительно упомянутой поездки, прочно въевшиеся в душу Виктора, не покидали его вот уже несколько недель. Он щепетильно взвешивал все «за» и «против», анализируя возможные исходы своего поступка, ведь фактически ему приходилось идти на немалый риск как со стороны одиночной поездки, так, тем более, беря с собой Веронику. Риск заключался не столько в возможных опасностях, подстерегающих при контакте с неизвестным, упомянутым Кабановым, сколько в том, что, на первый взгляд, безобидное путешествие, узнай о его подробностях жена, могло обернуться для него непоправимой трагедией, если не сказать катастрофой. Всякий раз как Виктор поднимал внутри себя эту тему, ясности становилось все меньше, и, несмотря на точный расчет, он по-прежнему колебался, хотя, казалось бы, теперь путь назад был совершенно отрезан. А тем более последний стал необратим, когда громадная железная птица пришвартовала свои крылья в чешском аэропорту и последовательно изрыгнула из своей пасти утомленных перелетом пассажиров. Первым, что бросилось Виктору в глаза по эту сторону баррикад, оказался автобус, вернее, точность его прибытия. Невероятно, но, говоря о расписании, транспорт здесь циркулировал с поразительной аккуратностью, которая не могла остаться незамеченной людьми, прибывшими из мира хаоса. Люди, дома, мостовые — все здесь представало в ином свете, врезаясь в память своим безмятежным спокойствием, своей величественной отрешенностью. Прибытие Виктора и Вероники ознаменовалось астрономическими сумерками, огромным полотном накрывшими город, верно — все в данном свете выглядело не так, как днем.

Гостиничный номер, куда они заехали, был далек от идеала: ветхие стены и обшарпанный подоконник никоим образом не вязались с предоставленными при бронировании фотографиями, старенький телевизор помещался на потертом столе, рядом с которым был приставлен стул не внушающей надежности, а рукоятка душа, намертво прибитая к стене, нагоняла тоску своим видом. Однако плюсы выбранного места все же были неоспоримы. Здесь было достаточно чисто и опрятно, вид из окон открывался на внутренний дворик столь же заскорузлой наружности, что не могло не радовать, потому как многообещающе кричало о тишине и спокойствии внутри этих четырех стен, да и все необходимое для приличной жизни здесь имелось. Посему, в меру удовлетворенные номером, разложив вещи, они решили провести первый вечер, стремительно переходящий в ночь, в уединенном покое.

Приглушив свет, Виктор откупорил бутылку хереса, и комната наполнилась нежной гаммой ароматов Испании, воздух изменил сам себе, превратившись в какую-то иную, густую, манящую субстанцию. Так бывает, когда в жаркий летний день окажешься на земляничной поляне, и кажется, будто попал в другое, дотоле неведомое измерение. Аромат вина, заполнившего бокалы, притягивал, сводил с ума, он словно требовал попробовать, почувствовать вкус и окунуться в атмосферу блаженного тепла, кружил голову искрящимися брызгами солнца, запахом цветочной поляны, нагретых на солнце фруктов, меда, ванили, сладкого пирога, изюма и орехов. В одно мимолетное мгновение все внешнее вдруг утратило для них свою павлинью важность: пыль, грязь, мусор и бедность, вечные проблемы, нерешенные задачи и безответные вопросы — все отошло далеко за грань понимания. А важно стало что-то совсем другое, ветер и солнце, жизнь и радость.

Прежде чем кинуться в объятия снов, Вероника направилась в душ. Повесив одежду на крючок, она посмотрела в зеркало и увидела за своей спиной Виктора. Его горячее дыхание обжигало ей шею. Еще долгое время вода в кабинке монотонно отбивала давно устоявшийся ритм.

Наутро, оставив Веронику бродить по магазинам, Виктор отправился на поиски некоего Костроуна, встреча с которым с момента того судьбоносного разговора с Кабановым вечно маячила пред его взором. В нетерпеливом предвкушении, стоя посреди Вацлавской площади, разглядывал он карту города, пытаясь понять, откуда начать поиски. Стоило Виктору задаться вопросом: где можно найти чеха в свободное от работы время? — решение пришло по наитию. И он бодрым шагом направился в пивную «U ZlatИho Tygra», куда однажды Вацлав Гавел привёл Билла Клинтона, когда тот захотел увидеть настоящую пивницу. Именно это место тщательно оберегалось чехами, именно здесь собирались дружеские компании скоротать часок-другой за кружкой добротного пива и душевной беседой. Решительно распахнув неприметную дверь, он с первых секунд ощутил ту неповторимую атмосферу, коей славилось это место. Как и полагалось, здесь много пили, веселились, громко общались, и было страшно накурено, хоть топор вешай. Чувство искренней радости, господствующее здесь, прочно захватывало посетителей в свои каменные оковы. Заняты были не только все столики, но и все свободное пространство пивной, на каждом шагу непоседливый гость рисковал столкнуться с кем-нибудь лбами. Виктор осторожно протиснулся через компанию, плотно столпившуюся у барной стойки, и с трудом подобрался к бармену.

— Добрый день. Можно мне кружку пива?

— Вы русский? — С сильным акцентом и широкой улыбкой спросил бармен.

— Да. Вы удивлены?

— Мало кто из русских знает об этом месте, а если и знают, то стесняются заходить. Вы, как я вижу, не из стеснительных. — Он подал Виктору полулитровую кружку, до краев заполненную пузырящимся напитком.

— Да уж, — посмеиваясь в такт обстановке, ответил он, — а Вы прекрасно говорите по-русски.

— Когда-то я жил в России, в Ленинграде. Хорошие были времена. — Мечтательно заметил бармен.

— Больше двадцати лет назад его переименовали в Санкт-Петербург.

— Что Вы? Как же так? — Совершенно ошарашенный неожиданной новостью, воскликнул бармен.

— Неужели Вы не знали? В девяносто первом году на референдуме жители города проголосовали за переименование Ленинграда в Санкт-Петербург. Голосование стало последней надеждой разрешить не стихавшие тогда споры о том, какое имя должен носить город. Одни выступали за Петербург, другие за Петроград, компромиссное «Невоград» предлагал Солженицын. Как же так Вы не слышали о столь значительной перемене?

— Понимаете, когда открыли границы, все, кто мог, рванули в разные стороны. Меня, в частности, занесло сюда, о чем я нисколько не жалею. С тех пор обстоятельства моей жизни сложились так, что пришлось, как это называется, залечь на дно. Первое время я жил в подвальчике на Аннинской улице, где, дай Бог, лампочка не перегорала, после, лет через пять, перебрался в небольшую комнатушку, а теперь вот живу по соседству с этой пивной, этажом выше. С тех давних пор я приучил себя обходиться без телевидения и других информационных средств, поначалу вообще боялся нос высунуть на улицу, теперь успокоился, но привычка осталась. — С каждым словом его чешский акцент редел все заметнее.

— Непростая у Вас история. Дивный город все-таки Прага! — Желая переменить тему разговора, восхитился Виктор.

— Здесь я с Вами абсолютно согласен. Есть, конечно, свои минусы, но в целом очень приятное место. Вы надолго сюда?

— К сожалению, нет. Всего на пару дней. Мне очень нужно встретиться с одним человеком, но я забыл его адрес и теперь в совершенной растерянности.

— Позвольте. Возможно, я смогу Вам чем-то помочь? Я многих здесь знаю.

— Возможно… Его фамилия Костроун. Даниел Костроун.

Бармен неодобрительно покосился на Виктора:

— Ага… Что ж… Все мы не без греха. Я напишу Вам его адрес. — С этими словами бармен залез под стойку, крохотным почерком нацарапал адрес на этикетке от пивной бутылки, потом как-то резко встал, и протянул Виктору руку для рукопожатия, затем, отвернувшись, молча продолжил работу, а Виктор, осушив кружку до последней капли и напоследок еще раз полной грудью вобрав в себя здешнюю атмосферу, распахнул дверь и ступил в оживленный переулок.

«Кто такой этот Костроун? Интересно. Судя по реакции бармена, явно не человек высшего общества» — думал Виктор, сидя на скамье внутри небольшого дворика и отыскивая полученный адрес на карте города. Неожиданно, он почувствовал толчок, и кто-то обвил его шею руками.

— Ника! Веди себя прилично!

— А я и веду. — Она с размаху уселась рядом с ним. — Мне надоело ходить одной, к тому же я жутко замерзла.

— Ну, хорошо, — он убрал карту в карман и встал, — пойдем.

Ника взяла его под руку и гордо зашагала, стараясь поспевать в ногу. Через несколько минут они оказались в самом центре Вацлавской площади и, убедившись, что опоздали на знаменитый ежечасный бой часов, устремились к палатке с надписью «глинтвейн». Осторожно отпивая горячий напиток, они с интересом озирались по сторонам. Обстановка округ напоминала детскую сказку о королевстве, где все жили в мире и согласии; добродушные музыканты играли на духовых инструментах, поодаль на вертеле жарилось пахучее свиное колено, аппетитный аромат которого чувствовался за версту, а на противоположной стороне улицы женщина в фартуке загружала в печь очередную порцию кнедликов, столь любимых местным населением.

— Смотрите! — Дергая Виктора за рукав куртки, восторженно заговорила Ника, указывая на примостившуюся около бордюра белоснежную карету, запряженную двумя иссиня-черными лошадьми. — Интересно, сколько стоит прокатиться?

— Это пижонство.

— Ну и что!

Кучер в синем фраке и высоком цилиндре слез со своего насиженного места и, облокотившись о бок кареты, с важным видом раскрыл газету.

— Пойдем лучше на мост. — Предложил Виктор.

— Хорошо. — Не без грусти согласилась Ника.

То величие человеческой мысли, та непередаваемая словами красота, что наваливаются на всякого, кто ступает на Карлов мост, воистину завораживает взор и накрепко въедается в перегруженную событиями память, оставляя в той неизгладимый оттисквечности. Каждая скульптура здесь — отпечаток истории, монументальный труд своего создателя, часть того целого, кое нерушимо возвышается над мелочностью бытия.

— Где-то здесь должен быть рыцарь. — Искательно сказал Виктор.

— Что за рыцарь?

— Цветаева, очень любившая Прагу, говорила, что одна из скульптур на мосту — рыцарь — буквально копия ее самой, она нежно любила эту скульптуру и всякий раз, когда бывала поблизости, наведывалась к ней.

— Вот же он!

— Точно. Действительно, чем-то похож. У него очень женственное выражение лица.

На мосту толпилось множество народа, примечательно было то, что русская речь звучала чуть ли не на каждом шагу, отчего складывалось странное ощущение, будто все здешние туристы не иначе как русские. Так же знаменитый мост служил своеобразной ярмаркой для местных торговцев, сбывающих с рук самые разные сувениры, особенное разнообразие которых концентрировалось среди многочисленных картин и фотографий, представленных здесь в несчетных вариациях. Внизу же, под сотнями мельтешащих ног и слоями камней, медленно и величаво простиралось река Влтава, с обоих концов упираясь в линию горизонта. На ее волнах покачивались стайки лебедей, изредка вздымающих ввысь. Порой меж ними проплывали треугольники уток, поразительно равнодушных к окружающим. Ника, навалившись на каменное ограждение, с любопытством наблюдала сию захватывающую дух картину, чувствуя, как сердце в груди стучит все чаще. Западный ветер, порывами налетающий на прохожих, нещадно трепал ей волосы, но она настолько погрузилась в себя, что совершенно потеряла связь с окружающим. Забыв про Москву, учебу, работу, позабыв даже Виктора, она, не смея шевельнуться, смотрела вдаль, на плывущие облака, на мелкую рябь реки, на птиц, что, безмятежно вытянув голову, плещутся в холодной воде, и чувствовалось ей, будто мир этот, сотворенный сумасшедшим гением, способен поглотить любую грусть или тревогу, отраду или веселье, вот так — порывом ветра подхватить зазевавшегося мирянина и окунуть его с головой в темные воды свои, не оставив надежды и не пожалев.

До глубокой темноты бродили они по старинным улочкам, заглядывая в укромные уголки их, куда не захаживали скучные туристы, руководимые унылыми гидами в дебрях годами выточенной заскорузлой истории. Порой Ника замечала задумчивость во взгляде Виктора, не ту блаженную мечтательность юного интуриста, а мертвецкую маску отрешенности, заслоняющую прочие черты. В такие моменты она пугалась и с трудом сдерживала желание докопаться до истины. Впрочем, она знала до какой степени маловероятно, чтобы он открыл ей мысли, столь тревожащие его. И вот, когда тени от предметов рождались лишь светом высоких фонарей, Вероника с Виктором ужинали в уютном ресторанчике неподалеку от их гостиницы. К Виктору подошел официант и что-то прошептал ему на ухо, Виктор кивнул.

— Что он сказал?

— Да так. Посоветовал не заказывать острое.

— Правда? Почему же?

— А черт их знает. Ешь.

Ника молча продолжила уплетать суп. Спустя час они уже были в гостинице. Так закончился первый день их пребывания в сем уютном городке.

Всю ночь Виктора мучали кошмары, просыпаясь, он только и думал о том, что время уходит, а встретиться с Костроуном ему все еще не удалось. Наконец, ближе к рассвету придумав оправдание для своей одиночной прогулки по городу, Виктор заснул блаженным сном младенца.

— Виктор! Вставайте! Мы опоздаем на завтрак. Хватит спать!

— Еще чуть-чуть. — Донесся его сонный голос из-под одеяла.

— Я встала час назад, а Вы все дрыхнете, вставайте!

— Сколько времени?

— Восемь.

— Нет. Я еще немного посплю.

— Ох…

— Ладно, встаю.

Он поднялся с кровати, распахнул шторы и отправился в ванную, затем оделся, сел на стул и, улыбаясь, полусерьезно посмотрел на Нику.

— Ну что, какие на сегодня планы?

— Не знаю. Вы мой путеводитель.

— Ага. Помнишь тот бар, где мы вчера пили грог?

— Помню.

— Я, кажется, оставил там паспорт.

— А зачем Вы вообще брали его с собой?

— Не знаю! — В сердцах ответил он. — Но, видимо, мне придется туда наведаться. Давай сделаем так: ты пойдешь за сувенирами, а я — туда, потом я тебе позвоню, и мы встретимся на площади.

— Я пойду с Вами!

— Нет. — Категорично отрезал он. — Я пойду один.

— Но Виктор! — Попыталась возразить Ника.

— Все! Пойдем завтракать.

Виктор по окончании разговора был собой вполне доволен, причина, придуманная им, казалась идеальной, да и Вероника отреагировала невесть как спокойно. Дело сделано! А как успешно! Остается только позавидовать. Разве что… Конечно, мы можем не брать в расчет уверенность Вероники в вымышленности этой истории с паспортом, но ведь тогда мы солжем сами себе. Странным образом, с первых слов Виктора о своей несчастной пропаже, она твердо видела, что он лжет. Либо Виктор совершенно не умел лгать, либо Ника, начитавшаяся когда-то психологической литературы, неизменно отличала сей порок, в конце концов, не столь важна причина, сколь итог: она знала, видела и чувствовала эту ложь на уровне интуиции, пускай не самом надежном, однако, одном из вернейших. Помимо всего прочего, подобная ситуация случалась не впервые — он любил сглаживать острые углы и прежде, а Вероника, сберегая его самолюбие, обыкновенно тактично молчала или подыгрывала в ответ (возьмем хотя бы случай в ресторане минувшим вечером). Теперь же, когда они находились в чужом городе, увертки Виктора, по ее мнению, перешагнули допустимые грани. Расстроенная и удрученная очередным фактом недомолвок, Ника твердо решила пойти сегодня за ним вслед.

На время поисков слившись с картой города в одно целое, Виктор машинально перебирал в голове названия бесчисленных улиц, переулков и площадей, с поразительной спешкой сменяющих друг друга. По счастливой случайности свернув не в ту сторону, он наткнулся на обветшалый дом, коим заканчивался тупик. На доме этом, сбитая набекрень, висела жестяная табличка, на коей гравировкой обозначался адрес, именно тот адрес, который Виктор, сбившись с ног, отыскивал уже более часа. Входная дверь чудом держалась на скрипящих петлях. Пригнув голову, он осторожно протиснулся в щелку меж дверью и стеной, дабы ничего не попортить — дом то и дело норовил рухнуть. В жалком подобии подъезда воняло не то тухлой рыбой, не то грязными носками. Свет сюда пробивался разве что через щели в стенах, а лестница, ведущая на верхние этажи, сплошь покрытая паутиной, нагоняла ужас и отвращение одним своим видом. Необходимость взяла-таки верх над брезгливостью, и Виктор медленно зашагал вверх по ступеням, стараясь ни к чему не прикасаться. На третьем этаже он отыскал следующую дверь, свежевыкрашенную дешевой рыжей масляной краской, и опасливо повернул ручку. Открыто. Сигаретный дым, до отказа заполнивший все видимое пространство, резко ударил Виктору в лицо. Откашливаясь и потирая глаза, он окликнул хозяина. В ответ из дальней комнаты послышался грохот на разные лады, и толстый взъерошенный человек в махровом халате почти на четвереньках выполз в коридор.

— Здравствуйте! Вы — Даниел Костроун? — Насупившись, спросил Виктор.

— Добри ден! — Как-то очень радушно начал толстяк, не бельме не понимающий по-русски.

Дальнейший поток слов, изливающийся из уст гостеприимного хозяина, утратил для Виктора всякий смысл, по причине того, что был произнесен исключительно на чешском языке. В растерянности, он пытался сообразить, что делать дальше. Наконец, вынул из кармана пропуск, некогда выданный ему Кабановы в качестве опознавательного знака работника лаборатории, и помахал им перед носом своего разговорчивого собеседника, чем мгновенно осадил пыл последнего. Тот, нахмурившись, кивнул и махнул рукой, указывая Виктору следовать за ним. Минуя двери по бокам коридора, Виктор примечал творящиеся за ними безобразия: голые девушки развлекали одного господина в шляпе, какой-то лысый карлик щепетильно наполнял самодельный курительный аппарат внушительных размеров, руки его при этом судорожно тряслись, а за дверью, откуда вывалился Костроун, проглядывал настоящий зимний сад, очевидно, заполненный отнюдь не акациями.

«Ну и местечко…» — Думал Виктор, не отставая ни на шаг от своего проводника.

По извитой лестнице они залезли на своеобразный чердак, где повсюду громоздились запылившиеся пробирки, склянки и всякого рода лабораторное оборудование времен алхимиков. Повозившись в груде хлама, хозяин откопал небольшой сейф, достал из кармана связку ключей и отпер замок. Затем извлек закупоренную колбу, на треть заполненную серым порошком, и вновь запер и завалил свой тайник. Покачиваясь, он подошел к Виктору и протянул ему колбу, жестами показывая, что необходимо ее спрятать.

— Dangerous? — Машинально спросил Виктор.

— Нэ! — Небрежно бросил Костроун и полез обратно в свою берлогу.

Виктор пулей вылетел из опротивевшего места, отряхнулся по выходе и, достав из кармана телефон, набрал номер Ники.

— Ты где?

— Гуляю. — Она притаилась за лестницей внутри подъезда и не смела выйти наружу.

— Где именно?

— Не знаю.

— Так. Встречаемся через полчаса на мосту у рыцаря. Поняла?

— Поняла. Что с Вами такое? Где Вы сами? Прошла уже чертова туча времени!

— Потом расскажу. — И Виктор повесил трубку.

В оговоренное время они встретились на мосту, и Виктор, всячески избегая любого упоминания о своей выдумке, предложил Нике заглянуть в местные музеи.

— Удалось Вам найти паспорт? — Внезапно спросила она.

— А как же, конечно.

— И Вы снова потащили его с собой?

— Нет, я отнес его в отель.

— Когда? — Не прекращала она поток вопросов.

— Час назад.

— Я была в номере час назад, Вы не заходили.

— Я оставил его на стойке регистрации. Не хотелось подниматься в номер.

— Ясно. — Глубоко вздохнув, и скрестив озябшие руки на груди, подвела итог Ника.

На самом деле Виктор действительно заходил в гостиницу и даже поднимался в номер, только Вероники он там не видел, и было это не час, а от силы минут двадцать тому назад. Он поднялся, отпер дверь гостиничного номера, спрятал в чемодан колбу со странным порошком и стремглав помчался на мост, естественно, Ника к моменту его прибытия уже ждала там.

Допустимо ли считать ложь во благо ложью? Существует ли понятие лжи во благо, во спасение? Не всякая ли ложь, сказанная близкому человеку, попадает в сию категорию? В отдаленных суждениях зачастую проскальзывают мнимые воззрения на достоверную правильность выдвинутых нами постулатов, однако при более близком рассмотрении извечной проблемы человеческих отношений в свете наличия у людей разума неизбежно зарождаются сомнения относительно сказанного. Допустим, человек имеет некое желание, осуществление которого априори подразумевает причинение неудобств — моральных или физических — другому, близкому ему человеку, соответственно первый постарается любыми способами скрыть реализацию оного, благо арсенала для этого имеется в сотни раз больше необходимого, и неизменным фаворитом среди прочих здесь, безусловно, выступает мелкая, на первый взгляд, безобидная и неприметная ложь. И, конечно, сему оружию зачастую находят великолепное применение в самых различных «безвыходных» ситуациях. Все бы ничего, если б не возникало двух в большей или меньшей степени очевидных противоречий. Во-первых, между двумя близкими людьми изначально устанавливается прочный контакт, поддерживаемый многочисленными факторами, в том числе таким высоким чувством, как доверие, на коем, вообще говоря, все и держится. С течением времени фундамент отношений крепчает, и по кирпичику на нем воздвигается целое сооружение, куда ультимативно запрещается вход посторонним. Вряд ли в надежно заложенном фундаменте может проскользнуть брешь, однако если сами строители даже на этапе закладки крыши начнут нещадно колотить молотками затвердевший бетон, не исключены, а скорее неизбежны, трещины, на устранение которых впоследствии может понадобиться немало времени. А коли забавы с молотками повторяются и обращаются некой нормой? Нельзя же постоянно латать пробоины, так и с катушек съехать не составит труда. Несомненно, человек, приноровившийся в использовании этого оружия, мнит себя в центре некоего апофеоза, не замечая, что выступает в театре одного актера, где благосклонные кивки публики являются лишь знаком вежливости или участия к его сакральной доле, тогда как в антрактах зрители вынужденыотыскивать утаенный от глаз смысл в надежде сохранить трепетное отношение к полюбившемуся доселе лицедею. Кроме того — и это как раз, во-вторых — всякий потомок Адама с рождения живет в своем пузыре, размеры коего варьируются в неисчислимом диапазоне, последовательно приобретая в свою микроатмосферу потребные сознанию атрибуты. Таким образом, систематически приукрашивая события жизни по мелочам и не только, он постепенно свыкается с мыслью, будто поведение подобного рода является нормой повседневности, здесь-то и кроется наивысшая опасность, ведь человек в действительности начинает верить в свою ложь, она так глубоко укореняется в его сознании, что завладевает осознанностью собственной фальшивости, и он уже готов бить себя левой пяткой в правую грудь и с пеной у рта доказывать правдивость вымышленных историй, альянс коих бесперебойной лентой прокручивается у него в голове — форменный сказочник с отличной памятью и превосходным воображением. В конце концов, подводя итог, каждый решает для себя, в каком жанре он готов играть, сколько задумано действующих лиц и сцен разоблачения, но, пожалуй, не стоит забывать, что главное значение зачастую присваивается мелочам — в крупном люди привыкли себя контролировать.

Наступил последний вечер их пребывания в Праге, прощальный вечер. За считанные часы сумерек им нужно было успеть проститься не только с городом, радостно играющим огнями, но и друг с другом, ведь время в родных краях снова примет для них иные черты, сызнова поглотит оно ум и душу, вновь закружат в суете дней стрелки наручных часов, и в очередной раз белым флагом будут маячить на горизонте мимолетные выходные.

Вечер выдался на удивление теплый. Вероника с Виктором сидели на скамье около фонтана на Вацлавской площади и наблюдали за разворачивающимся у них на глазах представлением: в центре площади уличные музыканты устроили настоящий джазовый концерт. И несмотря на то, что голос солиста оставлял желать лучшего, обстановку в полной мере можно было назвать аншлаговой — целая толпа плотным кольцом окружила музыкантов, заражаясь посылаемым им весельем, и только двое теперь, мирно сидя в отдалении, молча озирались по сторонам, силясь как можно точнее запечатлеть в памяти это место, его неповторимую атмосферу, запахи, вкусы и звуки отдаленного уголка, куда они больше никогда не вернутся.

— Давай прокатимся на трамвае? — Предложил Виктор.

— Давайте.

Слова превратились в неуловимых птиц, взмывая ввысь и уносясь за пределы видимости, они утратили какой-либо смысл. На смену им пришла тягучая тоска неизбежности, невозможности повернуть время вспять или отмотать ленту назад хоть бы и на несколько кадров. Расставание. Прощание. Ни одно из этих слов не способно в полной мере передать хандры, кою шлейфом тянут они за собой. И неважно навсегда ли или временно, с городом или с человеком разлучаешься ты — все одно, везде ты оставляешь часть себя, часть того человека, коим был ранее и коим больше никогда не будешь, ты расстаешься с собой прежним, ты прощаешься с собственной тенью, не в силах удержать ее.

Трамвай, стуча колесами, нес их мимо домов, магазинов и прохожих, сливающихся в общую массу людей, обладающих правом выбора и вольно избирающих пункт своего конечного следования. В огромных окнах мелькали уличные огни, фонарные столбы и каменные колонны, будто бы говоря им: «Прощайте! До свидания! Прощайте!».


Глава 9
«Ноктюрн»

«Тошнота — это режущая глаза очевидность».

Ж. П. Сартр.

Влажными от волнения руками Вероника осторожно откупорила пробку пластиковой бутылки и высыпала ее содержимое на лист бумаги, постланный на столе. Горка серого порошка неизвестного происхождения, кучка пепла, ради которой Виктор обманывал ее, смесь пыли и песка, в поисках коей он обегал чуть ли не весь город, крепко приковала внимание девушки. Теряясь в догадках, она по уши погрязла в тягучей массе смутных предположений. Ясно было лишь то, что с высокой вероятностью сия субстанция незримой, но неразрывной нитью связана с исканиями Виктора в лаборатории. Отложив дальнейшие размышления до утра, Ника с неимоверным трудом заставила себя заснуть.

С гордым чувством выполненного долга на следующий день по прибытии Виктор перешагнул порог лаборатории. Что ни скажи, а он был доволен собой в полной мере, ведь не часто приходится, что называется, и рыбку съесть и на елку залезть. На дне его черного портфеля, укутанная разным тряпьем, почивала последние часы покоя стеклянная колба, суля своему обладателю воплощение невыполнимого, покорение Эвереста и, в конечном счете, победоносный моцион. Отныне он свысока взирал на кропотливых мышей лаборатории, на голубей, яро бьющихся за крохи хлеба, подачкой брошенные им под ноги. Спокойно пробрался он сквозь затененный коридор, уверенно распахнул дверь своей каморки и отточенными движениями вынул из портфеля оберегаемый клад. В шкафчике у стены его должны были ожидать пробирки с растворами, одна из которых, без всяких сомнений, выступала культовым номером программы сегодняшнего вечера самодеятельности. Взявшись за ручку дверцы шкафчика, Виктор замер, лоб его покрылся испариной. А что если?… Тогда придется все начинать сызнова. Конечно, на сей раз он предусмотрительно записал все комбинации в ежедневник и спрятал тот в безопасное место, но перспектива возобновлять работу с нуля его отнюдь не радовала. Резким движением он распахнул дверцы. На месте. Каждая пронумерованная пробирка, каждый листочек — все на своих местах. Насыпав добытого порошка в отдельную емкость, Виктор прилил немного кислоты, отчего порошок зашипел, превратившись в бурлящую массу. Последовательно он начал комбинировать полученную смесь с приготовленными растворами. Один, второй, третий… Когда дело, наконец, дошло до последней пробирки, Виктор напрягся. По сю пору необходимый результат не выходил и близко. Оставив попытки в страхе удручающей неудачи, он решил пройтись.

Работа в лаборатории, как всегда, бурно кипела, люди были по-прежнему безучастны к окружающим и полностью поглощены вверенными им сокровищами. А ведь Виктор никогда прежде не задавался вопросом, кто все эти люди, откуда в богом забытом подвале набралось столько ученых, такое количество светлых голов, самоотверженно жертвующих собственным временем на благо… Правда, на благо чего? Развития? Всякий раз, как Виктор приходил сюда, сколь ранним бы ни был час, работники стояли по местам, в какое позднее время ни покидал бы он лаборатории, они вновь гнули свои спины под режущим глаза электрическим светом. Может, это не люди вовсе? Роботы, машины — кто их знает? Однако подойти и проверить им головы на наличие чипов у него все-таки не хватило духу, зато прогулка несколько развеяла его напряженные нервы, и с полной уверенностью в успехе, он снова заперся в маленькой душной комнатушке без окон и систем озонирования.

— Что за хрень? — В негодовании выплеснул он, когда последний опыт не дал никаких результатов. — Что за чертовщина? — Готовый тотчас перевернуть стол вверх дном, продолжал возмущаться он. — Неужели этот подлец меня обманул? Какой из них? Кабанов или Костроун? Или я что-то напутал с раствором? — В слух рассуждал он. — «Нужно отыскать Кабанова». — И Виктор стремглав вылетел наружу, в мгновение ока оказался он перед дверью Бычковского и бешено застучал в нее.

— Что Вам угодно, Виктор Самуилович? — Сладким голосом донеслось у него в голове.

— Мне нужен Игорь Васильевич Кабанов. Где я могу его найти?

— Позвольте узнать, к чему такая спешка?

— Хочу посоветоваться насчет полученного в ходе последнего эксперимента раствора.

— К сожалению, уважаемый Виктор Самуилович, в настоящий момент Вам придется отложить Ваше желание, Игорь Васильевич в отъезде.

— Как в отъезде? Когда же он вернется?

— Полагаю, через неделю, максимум — две.

— Прекрасно, а что прикажете делать мне?

— Пытаться разрешить ситуацию самостоятельно, надо думать.

— Ясно. Спасибо. — И Виктор покинул лабораторию, в надежде поразмыслить в более укромном месте.

Вечером у него дома собрались гости, сплошь интеллигентные и приятные люди: одна женщина по фамилии Смирнова, прежде значащаяся в числе научных сотрудников лаборатории по исследованию старения, коей заправлял знаменитый Скулачов, ныне переквалифицировавшаяся в специалиста по лингвистике и пишущая диссертацию по английскому языку, была поразительно приятным собеседником, разговор с ней мог бесспорно затянуться на весь день, причем темы его были неиссякаемы, эта женщина, рано потерявшая мужа и имеющая двух взрослых детей, была человеком добрых нравов, человеком высшего круга интеллигентов, человеком, умело сочетающим острый ум с дикой рассеянностью, пожалуй, она опоздала даже на собственную свадьбу, повергнув присутствующих в ужас, но, появившись, ей стоило только улыбнуться и с горящими глазами рассказать обстоятельства, принудившие ее задержаться, как, развесив уши, окружающие расплывались в улыбке и веселье; здесь же присутствовала другая особа — искусствовед, прежде получившая звание доктора философских наук, а затем долгое время работавшая в Третьяковской галерее, поныне она прекрасно разбиралась в вековечном искусстве и истории и вполне составила бы конкуренцию в данных областях многим знающим людям, в настоящее время эта женщина работала в благотворительном фонде, а также легкой рукой заправляла домоуправленческими делами, в которые ввязалась исключительно по собственной инициативе, все бы ничего, да только рыжее пальто, столь любимое ей, впечатляющим диссонансом врезалось в память каждому прохожему; третьей персоной представала женщина-математик, зарабатывающая частными уроками, зачастую она горестно восклицала о том, что современные дети совершенно дремучи и не способны решить самые элементарные примеры, она любила разговоры об образовании, политике, музыке и литературе, была отнюдь не привередливым человеком в бытовых вопросах и обожала собирать ягоды в ясный летний день, муж ее — истый домосед, редко сопровождал жену в различных поездках, но неизменно с нетерпением ждал ее возвращения и тосковал без нее, недостаток же этой женщины вытекал из ее добродетели, она готова была пожертвовать личным временем во спасение души какой-нибудь бедняжки, коя не находила себе места, в одиночестве болтаясь из стороны в сторону, по причине того, что в интеллигентном обществе находилось мало желающих заводить беседу с недалеким человеком, тогда наша женщина выступала неким покровителем и нянчилась с обделенной до последнего; последняя, ранее незнакомая нам женщина, приходилась Виктору сестрой, она обожала музыку, хорошее кино и гениальные театральные постановки, количество прочтенных ею книг исчислялось не десятками, а сотнями, причем она никогда не кичилась описанными достоинствами, по праву занимая верхнюю ступень общества, работала она в банковской сфере и была вполне довольна своим ремеслом, пожалуй, это был самый светлый человек из всех, здесь присутствующих — доброта приходилась в ней за основу, изливаясь через край и окутывая своим теплом всех окружающих, неизрасходованная сердечность и душевность светились у нее в глазах, струились вместе с голосом из уст ее и неведомым эфиром оставляли след в каждом, кому доводилось общаться с ней; забавны были сцены споров брата с сестрой: не желая уступать, каждый из них стоял на своем, готовый до гробовой доски отстаивать точку зрения, кажущуюся единственно верной, но в этих противоречиях победоносно мерцала их общность, в движениях, мимике и словах незримо проскальзывали объединяющие их черты, отчего случайному свидетелю сей распри оставалось только умиленно улыбнуться и насладиться не нарушающей гармонию картиной.

Круглый стол, за коим собралось столь изысканное общество, изобиловал угощениями, в бокалах на разные лады играло Цинандали, Сотерн и Кьянти, придавая атмосфере утонченность, благородный Камамбер и его прародитель — знаменитый Бри вносили сюда изящество французской аристократии, а плоды божественного дара Паллады грекам искусно дополняли сию светскую симфонию. Разговоры за столом лились рекой, тишине здесь не оставалось места, каждый гость пылал желанием рассказывать и слушать, слушать и вникать, заводить споры в поисках истины, не страшась потеряться в них, бурным потоком выплескивая наболевшее, то, что всяк в отдельности держит в себе из-за невозможности вести беседу в повседневном невежественном обществе, где встреча с умным человеком становится редкостью, некой роскошью, кою не всякий в состоянии позволить себе ежедневно, посему подобные дружеские встречи превращались для них в настоящую душевную отраду.

— Витек, где же Франко? — Спросила Виктора жена.

Внезапно раздался треск дверного звонка.

— Легка на помине! — Усмехнувшись, ответил он и, выбравшись из-за стола, поспешил открыть дверь долгожданной подруге.

— Ты в своем репертуаре, Франко! — Обнимая и целуя ее в холодную щеку, весело заметил он.

— Да уж, начальство на работе совсем озверело, Вить, у меня теперь абсолютно свободный график: захотел — пришел на работу к семи утра, захотел — ушел в двенадцать часов ночи, а захотел — вообще не пошел домой!

— Не кипятись, пойдем-ка я тебе налью старого доброго коньячку? — Помогая ей снять пальто, развязно предложил он.

— А ты, я смотрю, уже приговорил бутылочку?

— Конечно! Выпил бутылку отличного бургундского вина и мне хорошо-о-о, — протянул он.

— Ладно, умеешь ты уговаривать, пойдем.

Все очень обрадовались новому старому знакомому лицу и тотчас снабдили ее всем необходимым: тарелкой с приборами, винным и коньячным бокалом и рюмкой, Виктор достал откуда-то из подполья дорогущий коньяк, припрятанный им для особого случая, и, откупорив запылившуюся бутылку, наполнил бокал Франко. Не случайно она оказалась сидящей по левую руку от него — так им ничто не мешало общаться.

Несмотря на то, что Виктор был вполне весел, порой на него находила задумчивость, не скрывшаяся от пытливого взгляда Франко:

— Вить, — прошептала она ему на ухо, — что с тобой сегодня такое?

— В каком смысле? — Почти правдоподобно удивился он.

— Я же вижу, что с тобой что-то не то, давай выкладывай.

— Все нормально.

— Что это вы там зашептались? — Вмешалась жена Виктора.

— А вот все тебе расскажи! — Смеясь, ответила Франко.

— Недоброе замышляете! Смотрите у меня! Витек! — Разомлев от вина, погрозила она ему пальцем и снова влилась в общую беседу о творчестве Бродского.

— Вить, — снова зашептала Франко, — давай пройдемся до магазина? Мне вдруг дико захотелось селедки, а одна в столь поздний час я не посмею выйти из дому.

— Знаю я твою селедку, Штирлец! — Усмехнулся он.

— Внимание! — Громко начала Франко. — Я собираюсь в магазин и принимаю заказы.

— Франко, да ведь все есть, что тебе не сидится? — Спросила сестра Виктора.

— Дорогая, все прекрасно, но мне дико, понимаешь, дико не хватает селедки!

— О Господи! — Взмолился Виктор на ее театральный тон.

— Дорогая, ты неисправима! Виктор, ты хоть сходи с ней. — Предложила ему сестра.

Виктор опасливо покосился на жену, но заметив ее одобрительный взгляд, с готовностью собрался и повел опьяневшую подругу по ночным улицам.

— Рассказывай! — Повелительным тоном проговорила она.

— Что именно?

— Что с тобой твориться? Я, конечно, могу предположить, что ты до сих пор не оклемался от той шахматной партии, но тогда, к сожалению, буду вынуждена заключить, что ты сошел с ума.

— Я долго думал и пришел к выводу, что зря я тебе тогда все это рассказал, прости.

— Почему, интересно, зря? Вовсе нет. Мне было забавно тебя слушать.

— Именно поэтому.

— Ой, Вить, ладно тебе! Выкладывай, что стряслось? Я люблю захватывающие истории.

— Иди в баню! — На Виктора навалилась та хандра, коей он так боялся поддаться весь вечер.

— Если серьезно, Вить, ты же понимаешь, что кроме меня тебе некому открыть эти вещи. И я даже почти тебе верю.

— Я влюбился. — Неожиданно для самого себя продекларировал он.

— Серьезно? В кого же?

— Это не важно, но я уже совсем не знаю, что делать.

— Я понимаю, ты не позволишь копаться в своем грязном белье даже мне, но все-таки: как это вышло?

— Сам не знаю. Как-то.

— Содержательный ответ.

— А ты надеялась услышать душещипательную историю?

— От тебя дождешься!

— Вот именно.

— И насколько это у вас серьезно? — После паузы спросила она.

— С чего ты взяла это «у вас»?

— Потому что ты вляпался по уши.

— Спасибо. Я знаю. — Они зашли в магазин.

— Знаешь, Вить, не могу определиться: радоваться за тебя или печалиться… Ты оживаешь, когда испытываешь чувства, ты вспоминаешь себя прежнего и в твоих силах становится сдвинуть горы, как раньше… Но в то же время ты четко осознаешь, что у тебя есть семья, которой ты дорожишь, оковы, освобождение от которых превратится для тебя в настоящую трагедию, ты боишься этого и изо всех сил пыжишься на два фронта. В такой ситуации многие могут сдать, если не имеют достаточной подпитки. Понимаешь, о чем я? Я не берусь тебя судить, в конце концов, каждый волен прожить жизнь так, как ему хочется, главное не забывать об ответственности, причем я говорю не о семье, про эту, я надеюсь, ты и сам понимаешь, я говорю о том, что теперь на твоих плечах появился еще один груз ответственности за еще одну жизнь. Ты верно определился, потянешь ли его? Это нужно делать на начальном этапе, пока еще не поздно, пока между посторонними людьми не сформировалась та связь, разрыв которой видится немыслимым с той или иной стороны.

— Боюсь, я опоздал. Я думал, что с ее характером она не воспримет все так серьезно, и ошибся.

— Ты видел внешнее, не сознавая суть.

— Возможно.

— Ну, теперь, дружок, держись. С твоего позволения, я не буду давать бесполезных советов, да и причитания о моральных устоях будут выглядеть пошлостью с моей стороны. Главное — живи. Живи и радуйся каждому дню, не забывая о конечности жизни. Вот так. — Заключила Франко, подмигнув старому другу.

На подходе к подъезду, она вдруг остановилась, с серьезным видом посмотрела на Виктора и произнесла:

— Все-таки я рада за тебя!

— Отлично! — Не желая дальнейшего размусоливания соплей, закончил он.

Две основные проблемы тревожили его, два прочных якоря угнездились в рыхлом грунте его сознания. Под действием алкоголя или безвыходного отчаяния на первый корабль он впустил-таки пассажира, второй же пришвартовал в необитаемой бухте, желая остаться его неизменным капитаном и единственным пассажиром в одном лице.

Когда они вновь вошли в квартиру, бодрый дух неугомонного веселья снова окутал их. Франко навеселе, будто позабыв разговор с Виктором, мгновенно слилась с общим настроением, с удовольствием открыв добытую банку сельди. А Виктор, отыскав штопор, откупорил очередную бутылку вина.

Закопавшись в груде книг, Вероника по-прежнему кропила над переводом рукописей. За все время, пока они находились в ее руках, она смогла успешно перевести больше двух третей слов, однако связать воедино, состыковать их нужным образом, дабы уяснить смысл написанных фраз, ей никак не удавалось. Известный феномен потери интереса к делу, не приносящему результатов, постепенно начал завладевать девушкой, но всякий раз, как ей в голову взбредала мысль бросить все, плюнуть на эти рукописи и закопать их где-нибудь во дворе, она вспоминала Виктора, ставила себя на его место и сознавала, насколько значимую роль в его жизни играет дело, затеянное им, дело, в кое так бестактно ввязалась она, не испросив позволения. Тяжело вздыхая и подолгу бессмысленно смотря в одну точку, Ника сидела часами на одном месте, затем вставала и вперевала взгляд в горстку порошка, по сю пору занимающего почетное место одиночки на отдельном столе, потом, пройдясь по комнате, она ложилась в кровать и одуревшим в безделье взглядом сверлила потолок, наконец, утомившись праздностью, когда на улице давно стемнело, она закрыла глаза и погрузилась в дремоту, не теряя связи с действительностью. В следующий миг она очнулась, сидя за письменным столом. Дико осмотревшись, Ника опустила взгляд на рукописи, не сразу заметив произошедшую перемену в расположении листов. Перед ее глазами лежали все те же рукописи, те же книги в раскрытом виде почивали рядом, та же кружка с остывшим чаем стояла на краю стола, но вот то, что лежало поверх рукописей, никоим образом не укладывалось в голове девушки. Несколько белоснежных листов были полностью исписаны мелким почерком, приглядевшись, Ника убедилась, что почерк принадлежал ей. Сочинение на вольную тему оказалось не чем иным, как стройным рядом текста, излагающего содержание рукописей. В недоумении она не смела прикоснуться к творению не то Бога, не то Дьявола. Сколько времени она потратила на перевод, сколько часов провела взаперти, окруженная четырьмя стенами, одурманенная целью расшифровки древнего языка, какое отчаяние нахлынуло на нее в последнее время, а теперь она чувствовала обман, словно кто-то ради забавы ловко обвел ее вокруг пальца. Давно перестав удивляться необъяснимым событиям, рассудив, что сее свершение могло осуществиться давным-давно и без кровопролития, она отчетливо ощущала охватывающую ее злость. Уверенная в причастности Вячеслава, Ника скинула одежду, легла в кровати и с головой накрылась одеялом. На сей раз ее взору предстала лесная поляна, едва тронутая рассветом. Роса блестела в лучах восходящего солнца.

— Слава! — Позвала она.

— Что ты голосишь? Я давно здесь. — Прозвучал в ответ тихий голос. Вячеслав сидел на опушке и рассматривал пойманного кузнечика.

— Откуда взялся перевод рукописей?

— Почем мне знать? — Спокойно произнес он, не отрывая глаз от пытающегося высвободиться насекомого.

— Значит, ты ни при чем?

— Ты сама ответила на свой вопрос.

— Не во сне же я исписала столько бумаги! Это абсурд!

— Ты все еще полагаешь абсурдность вещей?

— Ты невыносим!

— Знаю. А ты прочла перевод?

— Зачем? Надо полагать, раз я его написала, значит, он мне уже известен.

— Это вряд ли.

— Почему ты не можешь вести себя по-человечески и объяснить мне все?

— Я не имею права, ты должна понять сама. Хотя… — Он задумался.

— Ну?

— Я мог бы дать тебе наводку. Когда прочтешь рукописи, не удивляйся отсутствию в них информации о растворе, зато порошок, нагло выкраденный тобой у дяди Вити, играет в нем ключевую роль.

— Нагло выкраденный… Не мог придумать определения помягче.

— Я называю вещи своими именами, причем, заметь отсутствие в моем тоне осуждения в твой адрес.

— Ладно. Что делать с этим порошком?

— Понимаешь ли, один господин, известный мне не понаслышке, дал ответ на твой вопрос дяде Вите, но, скажем так, он опустил довольно существенный фактор.

— Не тяни, пожалуйста. — Взмолилась Ника.

— Какая ты нетерпеливая!

— На вас терпения не напасешься.

— Порошок нужно разбавить кислотой и смешать с раствором, припрятанным у тебя в шкафу. Но! Сделать это необходимо в определенном соотношении, а именно — на один грамм порошка должно приходиться пять миллилитров кислоты и двадцать — раствора. Сначала добавляешь порошок в раствор, а после — приливаешь туда кислоту, и никак иначе! Если сперва погасить порошок кислотой, выделится газ, который не должен выделяться.

— Ты знаешь, сколько на свете кислот?

— Не умничай, знаю получше твоего. Возьми десяти процентный раствор азотной кислоты.

— Хорошо. Спасибо. И все-таки я не понимаю… — Не успела Ника закончить фразу, как зазвенел будильник, и она снова очутилась в душной комнате на шестнадцатом этаже.

Ежесекундно ее охватили два противоположных чувства. С одной стороны, ей хотелось кинуться к столу и прочесть текст рукописей, уяснить, наконец, смысл всех прежних метаний, с другой — неимоверное желание отложить грядущую осведомленность до лучших времен из страха перед неизвестным останавливало деятельность ее естества.

Окончательно скинув с себя оковы сна, она поднялась, заправила кровать и побрела в ванную, давая тем самым себе отсрочку на размышления, но ни единая мысль не задерживалась в ее голове, все измышления то и дело ворочались вокруг рукописей и раствора. Не позавтракав, она села за стол и взяла в руки первый лист. Одному черту известно недоумение, испытанное ею от прочтенного. То впопыхах бегая глазами по строкам, то останавливаясь и пытливо вчитываясь в слова, она с трудом сдерживала дурман, затуманивающий ясность мыслей. В воображении ее явственно вырисовывалась рука безумца, пишущего под влиянием одержимости. Ни один разумный человек в здравом рассудке не способен изложить на бумаге подобный вздор, ни одному Хомо Сапиенсу не взбрела бы в голову описанная нелепица. Написанное, от начала до конца представлялось дикой выдумкой восторженного сумасшедшего, в заточении соткавшего идеальный мир под воздействием Опиума. До какой степени реальны были данные, растолкованные им, до чего правдоподобно передавал он их, какие точные расчеты приводились в доказательство! Свернув листы, Ника, одурманенная полученными сведениями, закинула их в рюкзак, туда же полетела пробирка с раствором и порошок, пересыпанный в бутыль. Переодевшись, она стремглав помчалась в лицей, точно боясь опоздать.

Не застав Виктора в классе, Ника решила закончить дело самостоятельно, а ему представить завершенный результат. Раздобыв в лаборантской кислоту и мерную посуду, она пробралась в одну из комнат оказавшегося открытым подвала и, поэтапно следуя полученным инструкциям, приготовила бурлящую массу, точь-в-точь подходящую под описанную в письме Вячеслава смесь. Любуясь рожденным ею чудом, она не сразу обратила внимание на шаги, доносящиеся издалека. Свет, и без того еле озаряющий комнату, потух, чернота, сгрудившаяся вокруг, застала Веронику врасплох. Закрыв пробирку ладонью, она затаила дыхание. Послышалось, как мимо комнаты по коридору прошли люди. Переждав, пока шаги утихнут, она на цыпочках, силясь не создавать шума, на ощупь направилась к выходу. Опасение попасть в ситуацию, когда дверь подвала окажется заперта, навевало ужасные представления, но случай и на сей раз улыбнулся ей, и Ника беспрепятственно покинула мрачные катакомбы.

Класс химии был заперт, хотя она наверняка знала, что Виктор сейчас должен был находиться в стенах лицея. Притаившись этажом выше, Ника набралась терпения. Спустя пару минут, Виктор, действительно, вернулся, отпер класс и вошел внутрь. Через полчаса он вышел. За долю секунды Ника очутилась в кабинете и быстро запрыгнула в пустующий шкаф — ей необходимо было дождаться вечера, когда Виктор покинет лицей, заперев дверь снаружи. И вот ожидаемый час настал. В окно она увидела его фигуру, устало бредущую в сторону метро, и непостижимая тоска завладела на миг ее сердцем, лишь мысль о помощи, кою она вскоре сможет ему оказать, не давала угаснуть последней тлеющей в ее душе лучине.

Помня наизусть действия Вячеслава, Ника безошибочно повторила их, попав в ту самую комнату с низким потолком, толстым слоем пыли и копоти, в то самое место, кое явилось роковым пристанищем для юноши, случайно влипшего в паутину, сплетенную голодным крестовиком. Ей вдруг вспомнился один из снов, когда Вячеслав вел ее через стены в класс Виктора, где в ящике стола покоилась стопка писем, ведь тогда они проходили комнату поразительно схожую с этой.

«Точно, — подумала она, — с той полки я вытаскивала книгу, а, оказалось, этот паршивец попросту хотел отвлечь мое внимание…Да уж… Как давно это было».

Если верить тексту рукописей, отсюда должен был открываться следующий проход. Вспомнив о забытом в классе рюкзаке с текстами, Ника, было, собралась сбегать за ним, но тут обнаружила отсутствие хода обратно, на его месте возвышалась ровная стена. Ни раствор, ни избитые увещевания не помогли ей вернуться назад. Обстоятельства не оставили девушке выбора, и она под гнетом вынуждения открыла противоположный проход, образовавшийся как гром среди ясного неба в виде двери в стене.

Яркий свет ослепил ей глаза.


Глава 10
«Выбор»

«И теперь ей, наверное, уже стало совершенно ясно все то, о чем раньше она только догадывалась: что никакой свободы нет, заперты перед тобой двери или открыты, что все глупость и хаос, и есть только одно одиночество…».

А. и Б. Стругацкие «Улитка на склоне».

Бывают дни, измеряемые часами, бывают часы, значение коих определяется считанными минутами, а бывают жизни, смысл которых складывается из немногочисленных воспоминаний, что уложились бы в пару дней. Красноречивые ораторы нарекают эти жизни мученичествами в отречении от мирских удовольствий, столь свойственных людям их круга, привыкшим к праздности, они раскрывают рты при виде человека, увлеченного одной целью, поглощенного единственным только желанием мысли, человека с другой планеты; хмурые мудрецы же полагают оное занятие пустой тратой времени, потому как постижение вечности невозможно без единения с Богом (повсюду о нем имеются разные, однако схожие представления) и, безусловно, самим собой. Поспорить в равной степени можно как с первыми, так и со вторыми, и в обоих случаях занятие сее в конечном итоге окажется пустой тратой бесценного времени: издревле воззрения человечества на жизнь с учетом различий ее ипостасей разнились между собой, отсюда раздоры, преступления и вероломство, вряд ли когда-нибудь коллективный разум беспрепятственно уступит место спокойному согласию.

Куда же привела Нику замурованная в стене комнатушка? Что увидела она по ту сторону двери? По ту сторону реальности…

Место сее было ей ошеломляюще знакомо, не потребовалось и минуты, как Нике вспомнился все тот же сон, встреча с Вячеславом и следование за ним по лицею, вернее, по некоему зданию, внешне поразительно напоминающему лицей. Но ведь кабинет находился на восемьдесят четвертом этаже! Каким образом внутри пятиэтажной постройки ни с того ни с сего взялся лифт, способный взмыть прямо до небес? Тогда это чудилось выдумкой, но постепенно Ника все точнее убеждалась в реальности происходящего. Здесь всюду сновали люди, причем количество взрослых в известной степени преобладало над числом детей. Одеты они были по-разному, но объединял их одеяние материал, из которого те были изготовлены. Ника не знала, что он представлял собой, хотя с виду напоминал тесное плетение шелка и золотых нитей. Одежда сия выглядела удивительно легкой и свободной, люди в ней чем-то отдаленно напоминали богов. Следующим наблюдением, заставившим Нику насторожиться, являлся факт того, что на протяжении всего времени, пока она спускалась в лифте, проходила по коридору, выходила на улицу, ей не повстречалось ни одного опечаленного или тоскливого выражения на лицах встречных, все они либо были веселы, радостно обсуждая последние сплетни с соседом или в одиночестве расплываясь в прославляющей улыбке ко всему сущему, либо полностью отрешены от каких-либо чувств, и эта маска была отнюдь не мертвецкой, она была исключительно безразличной, как у неваляшки.

Выйдя на улицу, она не сразу осознала увиденное. На всем видимом пространстве больше не было ни единого хрущевского дома, вместо них, утыкаясь в купол неба, вырастали высотные дома с огромными стеклянными окнами, экстравагантными балконами на разный манер и роскошными дверьми подъездов, скорее напоминающими въезд в усадьбы зажиточных князей. Над дверьми крепился навес, тянущийся далеко вперед, до самого тротуара. Всякий раз, как посетитель желал войти внутрь, ему необходимо было пройти всю протяженность этого навеса. Ника остановилась и, завороженная зрелищем, вперила взгляд во входящих: люди, совершенно не обращая никакого внимания и не сетуя на нарушение их прав свободных граждан, заходили в дом, минуя навес, где полупрозрачные лучи сканировали их, последовательно просвечивая сначала одежду, затем кожу и, наконец, обнажая кости — пугающе-интригующее зрелище. Заглядевшись на сее странное изобретение, и не смотря под ноги, Ника на полном ходу налетела на прохожего.

— Простите, пожалуйста. — Поспешила сказать она.

Человек развернулся, щенячьими глазами посмотрел на девушку и расплылся в удивительно добродушной улыбке, после чего извлек из-за пазухи нечто, похожее на шоколадный батончик, и протянул его Нике. Теперь она заметила, что это был вовсе не человек, а груда железа, облепленная кожей. Нужно было отдать должное его создателю: таких изысканных манер не встретишь даже в ином приличном обществе. Откланявшись, тот отвернулся, плавными движениями подошел к забору, ограждающему дом, приложил ладонь к панели, крепящейся на калитке, и остановился в ожидании. Спустя считанные секунды, к нему подкатила своеобразная покрышка, держащаяся в полуметре над землей, он прыгнул на нее и весело засмеялся, а та с невероятной скоростью помчала его вперед, в мгновение ока скрывшись из виду. Нике ничего не оставалось, как выдохнуть и продолжить наблюдения, по существу, она до сих пор не имела ни малейшего понятия, куда и зачем ей идти. Не остался незамеченным так же вид улиц: отсутствовали не только дороги, но и признаки их существования, никаких знаков, светофоров и переходов здесь не было, под ногами стелился сплошной покров плитки, безукоризненно выровненной и отшлифованной до блеска, так, что девушка боялась запачкать ее своими ботинками.

Любопытство разгоралось в Нике, подобно политому бензином пламени, полыхая, оно несло ее дальше по улице в направлении метро. Однако когда она приблизилась к месту, где по ее представлением располагался вход в оное, на его месте обнаружилась огромная лесопарковая зона, и Ника проследовала туда. Идя под пологом пышных крон деревьев, она пыталась понять необходимые дальнейшие действия — не вечно ведь бродить в чужих местах. В разгар сих раздумий, ее вдруг нагнал и радостно окликнул мужчина. Он был средних лет, с бородой и серьгой в ухе, и лицо его показалось Веронике поразительно знакомым.

— Великодушно прошу меня простить, прекрасное создание! — Он поклонился. — Дело в том, что я заметил Вас на входе в парк и не смог удержаться не поприветствовать. Вы, по всей видимости, не из здешних краев?

— Как Вы догадались? — Пораженная галантным тоном и высокими манерами собеседника, спросила Ника.

— О! Это просто! Ваша одежда. — Он чуть усмехнулся.

— А что не так с моей одеждой?

— Что Вы, что Вы! Не подумайте, чтобы я сказал мерзость, совсем наоборот. У нас теперь сплошь униформа, — засмеялся он, — а Вы, очевидно, не слышали о новых разработках в мире моды?

— Да…

— Это удивительная выдумка лучших модельеров мира — удобная, свободная, легкая одежда, подстраивающаяся под тело носящего. Потеете, простите, — она обеспечивает вентиляцию, замерзаете, покрываетесь мурашками — тепло. Удивительная выдумка! — Восторженно тараторил он.

— Правда? Здорово. — Силясь не трепать языком, ответила Ника.

Незнакомец внезапно остановился, покраснел, склонил голову и произнес:

— Ах, простите меня, я очень виноват. — В его голосе мелькнула нота раскаяния.

— Что Вы! В чем Вы виноваты?

— Я совершенно забыл представиться! Но ежели Вы позволите мне исправить свою вину, то сделаете меня самым счастливым человеком во всем живом мире.

— Пожалуйста. — Выражения, в коих говорил незнакомец и его вдохновенное сожаление показались Нике подозрительными, нигде прежде ей не приходилось встречать схожих манер.

— О, благодарю Вас, о, благодарю! — Засиял он в улыбке. — Мое имя Игорь. Кабанов Игорь Васильевич.

— Очень приятно, Вероника. — Смутившись, ответила она.

— Как это прекрасно! В такой замечательный день идти по аллее великолепного парка рядом со столь милой собеседницей! Спасибо Вам! — Складывалось ощущение, что он вот-вот взлетит от восторга.

— И Вам спасибо. — Вероника изо всех сил старалась быть вежливой.

— Знаете, меня совсем замучила задача, над которой мы с товарищами трудимся в лаборатории, но теперь, после встречи с Вами, я уверен, все будет решено на раз!

— Позвольте спросить. — Начала Ника.

— Конечно!

— Здесь все такие приятные люди как Вы? — Слово «приятные» она с удовольствием заменила бы на синонимичное в данной ситуации «сумасшедшие» или «ненормальные».

— Абсолютно! А как иначе жить? С тоски помрешь! Иначе нельзя!

— Понятно. Вы упомянули какую-то лабораторию. Можно поинтересоваться, если это, конечно, не секрет, над чем Вы трудитесь?

— Скучная вещь, связанная с ускоренным передвижением между планетами.

— Между чем? — Решив, что не расслышала, переспросила она.

— Планетами. Ну, понимаете, ладно долететь до Марса или Юпитера, но вот Нептун и эта пресловутая туманность Андромеды — бич современности. До них добираться в несколько десятков раз дольше. А у меня там, между прочим, друзья живут, хотелось бы собираться вечерком вместе.

— Погодите. Вы можете рассказать подробнее? Про перелеты. Люди живут на других планетах?

— Конечно! Вы не с луны, случайно, прилетели? С ней наша Земля последнее время не в ладах, если быть более точным — последнее тысячелетие. Вот и живут там люди и не знают ни об эмиграции с Марса на Сатурн, ни об открытии возможностей строительства в соседней галактике.

— Действительно… А в чем причина распри?

— Это стародавняя история. Простите мое нахальство, но неужели Вы и впрямь ничего не знаете? Не могу поверить.

— Не знаю. И буду безмерно благодарна Вам, если Вы ликвидируете мою неграмотность.

— О, понимаю-понимаю, с удовольствием помогу Вам! С чего начать?

— С самого начала.

— Стало быть, мы не разлучимся с Вами до самых сумерек? Рассказ этот более чем долог.

— Я не тороплюсь.

И галантный кавалер указал Нике на уютную полянку на берегу пруда. Они сели на траву и продолжили беседу. Тем временем на фоне слов нового знакомого Ника улавливала кваканье лягушек и стрекот кузнечиков, стрекозы жужжали над самым ее ухом, а в глаза то и дело заглядывало бестактное, но очень славное, теплое солнце.

— История покорения человечеством космоса берет исток в дебрях событий двухтысячелетней давности, и русло ее распространяется на все уровни бытия людей от древности до наших дней. Причиной неизбежности резкого рывка в развитии цивилизации послужило открытие Великого Ученого, наверняка его имя Вам знакомо, у нас же принято не произносить его, как говориться, всуе. Когда Великий Человек на склоне лет создал уникальную вакцину, предназначенную для борьбы со злокачественными новообразованиями в мозге, он вовсе не подозревал, насколько значимо его открытие. После ряда экспериментов в главном научном центре того времени, размещающемся на территории Северной Америки, было принято решение пустить лекарство на пробу в хосписы, ну, знаете, раньше существовали такие учреждения, где безнадежно больные люди получали скудную поддержку и доживали свои жалкие дни в четырех стенах. Естественно, программа негласного эксперимента на людях не являлась узаконенным мероприятием, однако, добившись согласия от несчастных, ученые пустили в ход свое боевое оружие. С той поры все и началось. Уже по прошествии недели с их подопечными стали происходить невероятные перемены, понимаете, вакцина действительно эффективно уничтожала раковые клетки в мозге, но сопутствующее действие ее заставило содрогнуться всю землю. — Он поднял глаза к небу, словно отдавая дань уважения умершему. — Через неделю выздоровели все подопытные без исключения, но из хосписа их повезли не в милый дом, а в научно-исследовательский центр. Представьте себе такую картину: в относительно обедненном культурой и умственным развитием обществе вдруг зарождается нечто, способное вызвать колоссальные волнения в народе, а тот в силу глупости может обратить это воздействие в войны, которые повлекут применение орудий массового поражения или не менее страшных экономических тисков между государствами. Недолго думая, поразительное открытие решили временно заморозить, а людей, подвергшихся его действию, изолировать для дальнейшего изучения. Стоит ли говорить о том, что сведения просочились даже сквозь железобетонные стены тюрем невиновных заключенных? И вот тогда наступил настоящий кризис человеческих личностей…

— Подождите. Я не совсем понимаю, что это было за открытие? В чем еще проявилось действие вакцины?

— Сейчас расскажу. Сегодня я весь, как есть, целиком к Вашим услугам и обязуюсь удовлетворять каждое Ваше желание. — У Ники загорелись глаза, потому что теперь она могла задать абсолютно любой вопрос, теперь ей вручили право на это. — Те самые больные ровно через неделю проснулись в установленный час и первым делом, как обычно, пошли на утренний осмотр. Как Вы полагаете, какая примерно возрастная категория людей выбиралась для опытов, я имею в виду, конечно, биологический возраст? Хотя, почем Вам знать, слава Великому Ученому, что Вы представить себе этого никогда не сможете! Так вот средняя цифра прокрученных ими лет приближалась к восьмидесяти. Не пугайтесь — в прошлом это считалось нормой. Все они были седыми, дряхлыми и безжизненными, причем совсем не в душе, нет, душа их по-прежнему взбиралась на Эверест, тогда как тело с годами стремительнее ослабевало. В тот день в хосписе случился переполох. Санитары, сопровождающие больных от палаты до медицинского кабинета, наотрез отказались выполнять свои обязанности потому, что, войдя в покои больных, обнаружили отсутствие тех на койках. Вместо них какие-то рослые мужчины и миловидные женщины мирно почивали последние минуты. Собираясь поднять тревогу, санитары разом ломанулись в кабинет главного терапевта, где наудачу оказался так же заведующий опытами. Были проведены многочисленные анализы, подробности которых, с Вашего позволения, я все-таки опущу, и выяснилось, что лекарство поразительным образом подействовало на функциональную активность нейросекреторных клеток гипоталамо-гипофизарного комплекса, утрачивающих стремительность реакции к преклонному возрасту хозяина, а именно — оно увеличило выработку ряда гормонов, играющих ведущую роль в метаболизме, а дальше — по нарастающей. Люди начали за день скидывать со счета два, а то и три года жизни, что и привело к возможности зарегистрировать уникальный ароморфоз на раннем этапе. Что интересно: молодели они не бесконечно долго, а всего до состояния наилучшей физической развитости, до периода максимальной активности организма. Не зарываясь в груды научной терминологии, здесь можно поставить точку в ответе на заданный Вами вопрос и продолжить повествование.

— Хорошо. — Сраженная рассказом Кабанова, не умещающимся в голове, Ника могла лишь кивать и поддакивать до тех пор, пока не раскатает густую кашу, образовавшуюся из мыслей, в плотные комочки вопросов.

— Я остановился на кризисе личности. Да. Именно кризисе, пробудившем тогда в людях спящих зверей, подняв на поверхность инстинкт выживания и взяв его за основу. Представьте себе человечество, охваченное страхом перед нависшей громадиной неизвестности, чрезвычайно трудно абстрактно воспроизвести то стадо, воссоздавшее первоначальный хаос, имевший место, пожалуй, лишь при зарождении Вселенной. Многочисленные прогнозы в соответствии с темпами нарастания беспокойств сулили гибель всему роду людей в течение ближайших лет. Ситуация требовала кардинальных действий. И решение пришло. Кто выступил его инициатором, до сих пор неизвестно, потому как разные источники трактуют ход истории в пользу народной принадлежности авторов. Произошло великое объединение народов и государств, с той поры перестали существовать отдельные нации и территориальные границы, людям было обещано славное будущее без старости в обмен на сплоченность и беспрекословное повиновение нововведенным законам, в принципе не отличающимся какой-то особой деспотией. Был узаконен единый для всех язык, чтобы человек мог понимать не только своего соседа по подъезду, но и оппонента, эмигрировавшего через океан. Территория суши, моря, океаны и пресные водоемы полностью переходили во власть созданной Верховной Коллегии, в состав которой вошли главы крупнейших государств, причем, по некоторым сведениям, важным аспектом явилась не развитость той или иной державы, а площадь занимаемой ею территории. После проведения данных реформ и скоропалительного внедрения их в жизнь граждан, на референдуме по вопросам дальнейшего направления развития планеты было принято решение о временном закрытии производства и усовершенствования вещей, так или иначе предназначенных для развлечений, вместо этого упор делался на благоустройство жизненный условий в купе с возрастающей численностью работоспособного населения. Когда люди убедились в правдивости обещанных им благ, продвижение цивилизации пошло семимильными шагами. Так дело обстояло до поры, пока статистики не вынесли страшный вердикт о грядущем перенаселении Земли. В руках человечества оставалось всего полтора десятка лет. Можно было, конечно, запретить людям размножаться, но этот вариант вызвал бы новые волнения, посему безоговорочно отбрасывался. В итоге взоры обратились к космосу, и постепенно (безусловно, этот процесс занял много больше пятнадцати лет) в разной степени люди освоили все близлежащие планеты. В наше мирное время те, кто остался на Земле, не самой, кстати говоря, безупречной для жизни планете, по традиции занимаются производством новых порций вакцины, поиском новых планет и усовершенствованием техники передвижения. Таким образом, нам удалось добраться до соседней Галактики, открывающей потрясающие перспективы. И вот мы приближаемся к выяснению причин вражды правительства Земли и Луны. Дело в том, что первой заселилась именно Луна — на ней было проще всего проводить работы по жизнеобеспечению. Мигрировавший в те края народ после приобретения полного благополучия, принялся за разработку оружия, которая, забыл сказать, находилась под строжайшим запретом, ранее все, имеющиеся у людей орудия войн были переработаны космической промышленностью в корабли и прочее оборудование. Само собой, земляне взбунтовались против подобного самопроизвола и ультимативно повторно запретили людям военные разработки, в ответ луняне потребовали суверенитета, в чем им было отказано. Сейчас связь с жителями Луны и ее правительством поддерживается ввиду необходимости иметь торговые взаимоотношения между всеми планетами и контакт на случай волнения покоренной Вселенной. Вот и все.

— Понятно. Но, погодите, эта вакцина, что она делает с людьми?

— Сохраняет и поддерживает максимальную активность функций организма в течение сотен лет. За последнее десятилетие установлено усредненное значение действия вакцинации, равное двумстам сорока четырем годам в земном летоисчислении.

— А внешний вид людей?

— На этот вопрос у меня есть два встречных: первый — как Вы полагаете, является ли коллаген, кератин и прочие белки, отвечающие за нашу внешность, участниками обменных процессов? И второй — сколько мне лет?

— Первый вопрос легче второго. Конечно, да. А значит и они в активном состоянии. Это потрясающе! А лет Вам навскидку тридцать-тридцать пять.

— Почти. Мне двести двадцать три года, в прошлом году праздновал юбилей.

— Вы не шутите?

— К чему мне это?

— Удивительно! А Вы работаете с вакциной или только с перемещением? — С трудом сдерживая проявление своей заинтересованности вопросом, спросила Ника. Образ Виктора на протяжении всего рассказа неустанно мелькал у нее перед глазами.

— Работаю. Я многопрофильный служащий. Причем один из центров производства вакцин находится под моим чутким руководством.

— Здорово! — Восхитилась она. — Проведите мне экскурсию, пожалуйста, в Вашем центре. Может быть, пойду к Вам работать… Если, конечно, возьмете. — Она смутилась.

— Как можно не взять такую милую девушку на работу! Безусловно! Хорошо, я поработаю экскурсоводом, но в этом случае Вы просто обязаны составить мне компанию за ужином, я знаю прекрасный ресторан испанской кухни.

— По рукам! — В экстазе она пожала руку Кабанова.

— Тогда давайте встретимся через пару часов у входа в этот парк, я покажу Вам свой центр, он находится в противоположной стороне отсюда.

— Отлично. До встречи!

— До встречи, мой ангел! — Он низко поклонился, развернулся и быстрыми мелкими шагами замельтешил прочь.

К моменту их следующей встречи в голове Ники успел созреть план действий, включающий минимум три возможных варианта развития событий: во-первых, экскурсия могла бы пройти спокойно, Ника выгадала бы момент и прибрала какое-то количество вакцины к рукам, после чего сделала бы оттуда ноги — сей вариант представал наиболее оптимистичным, во-вторых, во время кражи ее могли бы уличить, и поэтому заранее нужно было запоминать дорогу, дабы путь отступления не оказался тупиковым, и, наконец, в-третьих, если бы вдруг все пошло прахом, и ей пришлось бы идти с Кабановым в его любимый ресторан, то, в принципе, удрать оттуда наверняка оказалось бы еще проще.

Передумав все указанные варианты, Ника с дрожью в коленях и гордым, беспристрастным видом ступила с Кабановым в стены своеобразного цеха, огромные размеры залов и оборудования которого вскружили ей голову. Минуя конвейеры и упирающиеся в потолок чаны, они проходили залы один за другим. Каждый пункт их следования отвечал определенной специализации в производстве компонентов вакцины, однако Кабанов не спешил вдаваться в подробности о механизме изготовления и состава оной, ловко парируя вопросы Вероники общими фразами, зашифрованными научной терминологией, кою девушка слышала впервые. Наконец, они зашли в самый отдаленный уголок цеха, где находилось хранилище высококачественных проб вакцины, упакованных в крупные и малые брикеты. Кабанов, очевидно, чувствовал себя на высоте, просвещая неученую девушку, порой он так углублялся в наслаждение собственным голосом, что, казалось, забывал о существовании Ники. В один из таких моментов она нырнула вглубь лабиринта стеллажей в надежде затеряться из виду, ловко раскрыла один из брикетов, вынула оттуда несколько склянок и сунула их за пояс аккурат за мгновение до того, как Кабанов завернул в виток, где она спряталась.

— Ну как? Вам понравилось? — Непринужденно спросил он.

— Очень. Теперь я серьезно подумываю о работе у Вас.

— Думаю, это неплохой вариант. Раз Вы всем довольны, мы можем поехать ужинать. Подождете меня на улице? Мне нужно переговорить с заведующим главного отдела центра.

— Конечно! Только не задерживайтесь долго, а то мне ужасно хочется есть. — Последние слова были святой правдой, но, к сожалению Кабанова, не в той интерпретации, в коей он понял их.

Ника вышла из центра и осмотрелась. Начинало смеркаться. В два прыжка она перебралась на противоположную сторону улицы и помчалась в сторону парка, там вдоль по истоптанной накануне аллее до выхода и, наконец, по знакомым ранее дворам. Волосы ее развивались на ветру, щеки покраснели, по лбу предательски скатывался пот, заслоняя взор. Она бежала мимо домов, мимо оборачивающихся ей вслед прохожих, мимо магазинов и фонарных столбов. Вот вдалеке замаячил образ лицея, и она из последних сил, чуть удерживаясь на ногах, ускорила бег. Внезапный испуг заставил ее замереть, будто обездвижив, вокруг сгрузилась темнота, словно кто-то выключил свет. Ника открыла глаза, сидя на учительском кресле, шея ее затекла, голова гудела, и всеобъемлющее чувство разочарования терзало ей душу. Неужели все это был сон? Неужто минувшее — только фантазия ее больного воображения? Удрученная, она встала и оперлась о стол. В области живота чувствовался сильный дискомфорт, и Ника расстегнула ремень, едва ухитрившись поймать выскользнувшие из-под него склянки.

Класс химии, долгий, муторный вечер, плавно переходящий в бесконечную ночь, чайник, заполненный водой, кружка и пакетик черного чая приходились Нике неизменными компаньонами в темной мгле неизбежности, предрекающей необходимость оставаться здесь взаперти до утра. Нику терзали горькие думы о том, что ей так и не удалось выяснить обстоятельств пропажи Вячеслава, а значит, отныне метания Виктора по этому вопросы представлялись неразрешимой задачей, потому как ни рукописи, ни комната по ту сторону стены не дали ни единого ответа, а только увеличили долю вопросов, кроме того не исключалась вероятность мнимости действия вакцины, с коей Ника не сводила глаз, однако, всякий раз, как она представляла реализацию описанного Кабановым эффекта, радостное волнение и дрожь заставляли ее трепетать в исступлении.

Закономерно настало ожидаемое утро, и, прежде чем солнце оказалось в зените, Виктор, звеня ключами, отпер дверь класса, невероятно изумившись застав там Веронику.

— Что ты здесь делаешь?

— Виктор, мне нужно срочно с Вами поговорить. Я была там.

— Где?

— В той комнате, о которой писал Слава.

— Ага, а я был на Луне.

— Правда?

Он скорчил недовольную гримасу.

— Знаете, это не исключено, по крайней мере, там.

— Да где там-то? В комнате?

— В какой комнате! Там, куда ведет дверь из той комнаты. Я не знаю, как назвать то место, это что-то наподобие пространства, куда нас с Вами занесло в поисках рукописей.

— Не нас, а тебя. — Сердито перебил он.

— Да что с Вами такое? Не хотите слушать, я могу не рассказывать.

— Я устал. Плохо спал ночью, постоянно просыпался, вдобавок у меня сломался компьютер и вечерняя работа пошла прахом. Рассказывай.

— Жаль… Но мои новости должны поднять Вам настроение. Надеюсь.

— Я слушаю.

— Вчера я была в классе, когда Вы уходили и…

— Как ты могла быть здесь, когда я тебя не видел?

— Можно мне договорить? Я спряталась в том шкафу. — Она указала на дальний угол. — Вы ушли, и я попробовала применить раствор, подходящий под описания Славы, только, пожалуйста, не спрашивайте, как мне удалось его приготовить, это очень долго и не очень приятно рассказывать, вернемся к этому позже, если захотите. Раствор подействовал, и я попала в ту комнату, которая один в один соответствовала месту, о котором писал Вячеслав: пыль, книги, лампочка — все так. Вспомнив о забытом в классе рюкзаке с раствором и рукописями, я хотела вернуться за ним, но обнаружила обратный ход замурованным, зато в противоположной стене из ниоткуда образовалась дверь. Через нее я и попала в тот мир. Помните, как говорил Артур о деградации людей?

— Помню.

— Там все иначе. Люди не деградируют, а развиваются в поразительном темпе. Они уже освоили все планеты Солнечной системы и вышли в другую галактику, представляете, они живут на других планетах! Вот почему я назвала вероятным Ваше пребывание на Луне. Вы мне не верите? — Заметив его неодобрительный взгляд, спросила Ника.

— Не верю. — Подтвердил он. — Кроме того, я не вполне понимаю, к чему эти выдумки?

— Господи! Вот неужели после всего, что произошло раньше, Вы сохранили свой дурацкий скептицизм?

— Представь себе. Я трудился над раствором, открывающим эту треклятую комнату, без малого полгода, а теперь появляешься ты и заявляешь, что непринужденно приготовила его, как полагаешь — приму я твои слова на веру?

Ника молча подошла к столу, на котором лежал рюкзак с раствором и рукописями.

— Смотрите сами.

— На что? — Открыв рюкзак и убедившись в отсутствие в нем чего-либо похожего на раствор, спокойно произнес он.

— Как? — Ника перехватила рюкзак. — Он же был здесь! Ничего не понимаю.

— Хватит уже ломать комедию. — Отодвинув ее с прохода, он подошел к своему столу. — А это что такое? — На столе стояли две склянки, заполненные жидкостью.

— Виктор! Это самое главное! Послушайте, Вы должны мне поверить, нет, не должны, Вы просто обязаны мне поверить! Люди в том мире не только освоили космос, они побороли старение организма. Я познакомилась там с одним человеком по фамилии Кабанов. Под его руководством находился один из центров производства той вакцины.

— Погоди. Как, говоришь, его фамилия?

— Кабанов. Игорь Васильевич, кажется. Почему Вы спрашиваете?

— Дело в том, что именно он непосредственно причастен к изготовлению раствора, и именно благодаря ему я нашел тебя в том богом забытом месте.

— Странно… Ладно, это не суть. Виктор…

— Что?

Она прожигающе посмотрела ему в глаза.

— Ну нет. Даже не думай. Ты понимаешь, что вероятность создания такой вакцины примерно равна тому, что, идя по дороге, ты случайно найдешь миллион долларов? — На фоне желания поверить девушке яро вырисовывалось наложенное рамками общества убеждение невозможности описанного.

— Прекрасно понимаю! И, между прочим, я говорю с Вами вполне серьезно. Эта штука продлит нам срок на пару сотен лет, за столько времени мы уж наверняка выясним обстоятельства пропажи Славы. Давайте хотя бы попробуем?

— Нет, давай не будем пробовать.

— Вы будете полным идиотом, если откажетесь! — Ее искренний тон пошатнул туманную уверенность Виктора.

— Да? А что случится, если соглашусь?

— Проверим. — Бодро заявила она, а немного погодя добавила, — Виктор, я ручаюсь за результат, Вы ведь прекрасно знаете, как Вы мне дороги.

— Ладно. Давай попробуем. — Переступая через себя, согласился Виктор. По большому счету, согласие его обуславливалось нежеланием в очередной раз расстраивать девушку и убеждением в будущей наглядности для нее отсутствия результата.

Вихрем сбежав по лестнице вниз, Вероника домчалась до аптеки, купила шприц для инъекций, жгут и спиртовые салфетки. Весь путь туда-обратно не занял у нее и пяти минут.

— Закройте дверь.

Он нехотя взял ключи и запер замок.

— Стой, ты будешь колоть мне эту дрянь?

— Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Господи, за что мне все это!

— Засучите рукав.

Затянув жгут, она протерла участок кожи на его руке, быстро сделала прокол, одним движением сняла жгут и медленно ввела в вену Виктору прозрачный раствор неизвестного состава.

— Вот и все. Совсем не страшно. — Радостно заключила она.

— Да уж… Чудо произойдет прямо сейчас? — Надменно усмехнулся он.

— Шутник! — Иронично ответила Ника. — Если подействует, то, скорее всего, примерно через неделю.

— Посмотрим. Ладно, мне нужно работать.

— Зайдете сегодня ко мне? — Ей было решительно не ясно, чем заниматься оставшийся день.

— Маловероятно. — Ответил он, не планировавший хождения по гостям.


Судьбоносная неделя для Виктора ознаменовалась искрометной чередой накопившейся работы, не оставляющей сил на раздумья. За семь дней Виктор ни разу не открыл горячо любимых им книг, ни разу не вышел из лицея засветло, а его недосып достиг предела. По вечерам у него дико болели глаза. Ника обижалась на отсутствие его внимания к ней, полагая немыслимой ситуацию, в коей не находилось бы лишней минуты на короткую встречу, не говоря уже о телефонном звонке, и в нахлынувшей гордыне не показывалась ему на глаза. Ежедневно Виктору приходилось подолгу заставлять себя проснуться и в одурелом забытьи снова приняться за обязанности, неподъемным грузом нависшие на надорванную спину. Когда наступил последний рабочий день, наехавший на первый его календарный выходной, и Виктор с чувством выполненного долга отложил в сторону последнюю исписанную отчетностью бумажку, облегчение, испытанное им, явилось верхом блаженства. Впереди безоблачно светились сутки сладкого отдыха.

Проснувшись, он посмотрел на часы. Половина второго дня. «Ну, я и задрых, — подумал он, — во сколько же я вчера лег? Часов в восемь… Мощно. Не нужно никуда спешить, ничего делать… Вот оно счастье!» Потянувшись, он встал и распахнул шторы. Солнце светило, будто ярче прежнего, за окном тихим шагом следовала весенняя пора, распускались почки на ветвях деревьев, обнажая зелень свежих листьев, утомленных ожиданием своего рождения и радостно протягивающих к свету расправляющиеся молодые пластинки, детвора весело резвилась во дворе, наперегонки запрыгивая на высокие качели, а возле скамьи женщина учила малыша ходить. Всякий раз, как он делал пару крохотных шажков и падал к ней в объятия, она резво поднимала его над землей и, задорно смеясь, хвалила за очередной подвиг. Виктор улыбнулся и отправился в ванную. Следующее обстоятельство в заметной степени омрачило его приподнятое настроение. Однодневная щетина на лице никогда не смущала его и, если отсутствовала необходимость идти куда-либо, он предпочитал отложить бритье на другой день, но сейчас он в буквальном смысле всполошился при виде своего лица. С возрастом щетина, как и часть волос на его голове, утратив пигментацию, поседела, что представлялось ему само собой разумеющимся обстоятельством. Каково же было его удивление, когда он увидел черноту, покрывшую его лицо за минувшие сутки! Не веря собственным глазам, он приблизился к зеркалу и, точно под микроскопом, стал рассматривать прорезавшиеся волоски, затем, чуть наклонив голову, взъерошил волосы, обнажив их корни, и в последнюю очередь вырвал из своей шевелюры пару волосков, поднес их к свету и убедился в безошибочности произошедшего. Действительно, к нему вернулся давно позабытый жгуче-черный цвет волос, напористо пробивающихся из-под кожи. В спешке окончив утренний туалет, он кинулся к телефону. Гудки.

— Алло.

— Привет. Ты где? — Быстро спросил он.

— Дома. А что такое?

— Ничего. Чем ты занята?

— Читаю.

— Может, я тебя немного отвлеку? Давай увидимся.

— Конечно. — Голос ее стал бодрее. — Когда?

Виктор посмотрел на часы.

— Где-нибудь без четверти четыре я подойду.

— Хорошо. Здорово! — Обезумев от радости, чуть не вскрикнула она. Надо думать — прошла неделя безвестности.

Точно ко времени раздался звонок в дверь, и она поспешила открыть, но, распахнув дверь, в неуверенности застыла на пороге. Перед ней возвышался рослый небритый мужчина средний лет, ошеломляюще походящий на Виктора. К тому времени она почти выбросила из головы мысли о мифической вакцине, по причине отсутствия каких-либо последующих событий, однако ныне погребенные размышления стремительным порывом пронеслись в ее сознании. Пошатнувшись, она уступила ему дорогу. Он разулся и молча посмотрел на нее с минуту.

— Видишь? — Неуверенно спросил Виктор.

— Вижу.

Снова повисло молчание. Вдруг у Вероники покраснел кончик носа, а глаза наполнились слезами. Шмыгнув носом, она расплакалась и кинулась к Виктору, крепко обняв его. Сквозь всхлипы звучал ее смех, грудь его промокла от нескончаемого потока слез, струящегося из глаз девушки.

— Получилось. — Все твердила она.

Наконец, успокоившись, красными глазами она посмотрела на него.

— Получилось-то, видимо, получилось, — серьезно начал он, — вот только, что теперь делать с этим получилось? — Он гладил ее по голове.

— Господи, Виктор! Какая сейчас разница? Ведь получилось! — Улыбка сошла, и Ника поморщилась: у меня разболелась голова, — сказала она. — Пойдемте гулять? Я тотчас соберусь. — Она откинула дверцы шкафа, выбросила оттуда нужные вещи и, не дожидаясь ответа, натянула их на себя.

Через час они медленным шагом брели по узкой тропинке парка на Воробьевых горах и разговаривали.

— Теперь у нас куча времени! Теперь мы можем объездить все страны, существующие на свете. А в Италии нужно обязательно купить домик, где-нибудь в Венеции. И еще в Альпах, чтобы зимой ездить кататься на горных лыжах, там нужно поставить большой каменный камин и изразцовую печь в кухне, вдоль стен в комнате с камином должны тянуться стеллажи с книгами, рядом с которыми можно пристроить небольшой, очень мягкий кожаный диван и кресло, а возле камина — обязательно кресло-качалку и столик. Будете пить коньяк, читать книги и смотреть в огонь. А за окном белыми хлопьями будет падать снег. Знаете, есть специальная карта мира, покрытая таким слоем…ну, как лотерейные билеты. Можно повесить ее на стену и стирать монеткой золоченый слой стран, где ты бывал, причем цвет всех стран под этим слоем отличается. А еще… Я получу права и стану Вашим личным водителем, будем колесить по миру, и ничто не укроется от наших глаз!

— Ты у нас девушка романтическая, тебе бы все мечтать. — Сказал он чуть серьезным тоном, но остановился, почувствовав давно забытый задор, коснувшийся его сердца, лихой авантюризм далеких лет. — Куда бы ты хотела поехать в первую очередь? Есть какое-то место, которое ты бы хотела посетить сильнее остальных?

Ника задумалась.

— В первую очередь, вот в самую первую очередь я хочу… я безумно хочу вернуться в Прагу! Никогда прежде я не была так счастлива, как там, разве что… разве что во сне. — Протянула она, а потом на одном духу продолжила. — А потом в Париж! Да, без сомнения — в Париж. Знаете, почему?

— Почему?

— В Париж и непременно пить кальвадос! Именно в Париже происходили действия «Триумфальной арки». К тому же меня странным образом манит этот город своей архитектурой и историей… Есть в нем что-то такое… возвышенное. Вот как это будет. Огромная железная птица приземляется в Шарль-де-Голле, и мы попадаем в наклоненные стеклянные галереи, по ним перемещаемся в нижний уровень, откуда проходим на железнодорожную станцию. Экспресс мчит нас по просторам Франции и за каких-нибудь полчаса доставляет в самый центр Парижа. Из багажа у нас только два рюкзака, поэтому, не спеша в гостиницу, мы следуем по парижским улочкам. Завернув за поворот, натыкаемся на бар, за окнами которого видны люди: они пьют и разговаривают. Заходим. Садимся за круглый столик у окна и заказываем кальвадос. По телу струится горячее питье, и мы молча любуемся видом улицы… — Ника помолчала. — Оттуда — в Рим! Бегать по городу, как принцесса Анна, и не знать забот или купаться в фонтане Треви, как в «Сладкой жизни», потом… Дублин, Лондон, Мадрид, Лиссабон, Берлин, Мюнхен, Вена, Осло — именно в такой последовательности. Конечно, столь любимый Вами Стамбул, там ведь лучшие кальяны! Штаты и экзотические страны можно отложить на потом.

— Богатый список. Я ездил мало, первая наша настоящая поездка была аккурат в Стамбул, я отправил туда жену в ее весенние каникулы с подругой, потом в сумме я был там четыре раза и с удовольствием побывал бы еще, просто до сегодняшнего дня считал жизнь конечной, и хотелось побывать еще во многих местах. Мюнхен меня несколько разочаровал, хотя я очень люблю Германию, а вот Рим! Это чудо! Условно говоря, места, куда ты ездишь, можно разделить на две категории: те, куда бы ты хотел вернуться и — нет. Безусловно, я бы вернулся в Рим, Амстердам и Стамбул. Последним я просто-таки заболел, хочется возвращаться снова и снова. Стамбул чем-то напоминает Питер… Город, прелести которого остались в прошлом.

— Виктор! — Воскликнула Ника.

— Что такое?

Она встала напротив него и расплылась в радужной улыбке.

— Что случилось? Чего ты так улыбаешься?

— Ничего. Просто так.

— Ох! Пойдем. Нечего! — И они вышли на набережную.

Лучи солнца отражались от глади Москвы-реки, искрясь над ее волнами, стаи птиц, вернувшихся на зов тепла в родные края, клевали на дорожке брошенные им хлебные крошки. Когда Вероника с Виктором проходили мимо, потревоженные неожиданными гостями, пять голубей взмыли вверх, всполошив остальных. Дул теплый южный ветер, нежно касаясь лиц прохожих. И тихая джазовая музыка доносилась с проплывающего по реке теплохода. Виктор еще не в полной мере осознал свое новое будущее, а Ника слишком замечталась.

— Ника, а что будет дальше? — Задумчиво и несколько грустно спросил Виктор.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Как действует эта твоя вакцина?

— По словам Кабанова, за день сбрасывается пара лет и так до достижения состояния, характеризующегося «максимальной активностью организма».

— Мой пик приходился лет на тридцать — тридцать пять…

— Значит, до него.

— Хорошо. Но что будет, когда через неделю я приду в таком виде в лицей? Что скажут мои домашние, когда увидят меня? Как я буду объясняться?

— Вы, правда, хотите обсуждать это сейчас?

— А когда?

— Когда-нибудь потом, завтра, например. Давайте попробуем не омрачать такой прекрасный вечер?

— Ладно. Давай.

До глубокой темноты они бродили по городу, не замечая суеты вокруг, и все разговаривали, разговаривали, разговаривали. Иногда Виктор поглядывал на часы, про себя отмечая оставшееся до отбытия домой время, сегодня ему не хотелось прощаться с Никой, сегодня он готов был остаться, но время неумолимо двигалось вперед, оставляя все сказанное в прошлом, превращая уходящий вечер в одно из прошедших воспоминаний.

— Пора ехать, — сказал он.

— Хорошо.

Он проводил Веронику до дома и поцеловал на прощание в нос.

— Увидимся завтра? — Робко спросила она.

— Может быть. Я позвоню.

— Пока.

— Пока.

Ожидаемый Никой звонок не прозвучал ни утром, ни днем, ни вечером, к ночи, совершенно изнемогши в догадках, она набрала его номер.

— Алло! — Трубку подняла жена Виктора. — Ал-ло! — Ника никак не решалась ответить.

— Здравствуйте, — наконец, отозвалась она, — могу ли я поговорить с Виктором Самуиловичем?

— Здравствуйте, сожалею, но нет. Виктор Самуилович в больнице.

— Как? — Непроизвольно вскрикнула Ника. — Простите, что с ним произошло?

— Вы — Вероника? Я много о Вас наслышана. Мы не знаем, что с ним, все врачи в один голос утверждают, что он полностью здоров.

— Тогда, почему он в больнице?

— Сегодня утром он потерял сознание, приехала скорая, но разбудить его не удалось, тогда они отвезли его в больницу. Он в коме.

— Простите… Простите за беспокойство. — И Ника повесила трубку.

С первым душевным порывом она принялась отыскивать список телефонов всех городских больниц, но вовремя сообразив, сколько времени отнимет сей процесс, снова позвонила жене Виктора.

— Простите, пожалуйста, мне бы очень хотелось навестить Виктора Самуиловича на днях. Не могли бы Вы сказать, в какую именно больницу его отвезли?

— Конечно. В чем вопрос! — Мелькнувшая ревность потухла в свете трагической обстановки, и жена Виктора продиктовала Веронике не только название, но адрес, отделение больницы и фамилию курирующего Виктора врача.

— Спасибо Вам большое! Спасибо! До свидания!

Не медля, Ника впопыхах накинула куртку и поехала на другой конец Москвы, в диагностический центр, куда Виктора перевезли после тщетных попыток поставить хоть какой-нибудь диагноз.

Она вошла через служебный вход, где столкнулась с охраной. С трудом объяснив обстоятельства своего пребывания здесь, показав студенческий билет и сертификат медсестры, назвав несколько общеизвестных в узком кругу фамилий, она все-таки уговорила строгих страж пропустить ее, условившись, что, если дежурный врач посчитает нужным ее прогнать, она тотчас уйдет. Естественно, никуда бы она отсюда не ушла до тех пор, пока на нее не надели бы смирительной рубашки, но беззащитный вид, в коем она предстала охране, полностью обезоружил их.

«И долговечен ли был сон?» — Пронеслось у нее в голове. Поднявшись в отделение, Ника застала дежурную медсестру спящей на посту и прямиком направилась в ординаторскую. Врач, на удачу, бодрствовал, его, оказывается, мучала бессонница. Объяснив свое беспокойство и жалобным голосом пообещав совершенно бескорыстно помогать в отделении с больными, Ника добилась своего. Ее проводили в палату, где лежал Виктор.

Из потолочных ламп струился приглушенный свет, Виктор лежал в белоснежной сорочке, укрытый белым пододеяльником. Его черные волосы отчетливо обозначались на подушке. Ника подошла и села на колени перед его кроватью. Взяла его отяжелевшую руку, приложила себе ко лбу, потом к губам. Слезы горечи потекли у нее по щекам, она была уверена, что вся вина за случившееся лежит на ней — забытое с годами чувство с новой силой больно ударило ее в самое сердце. Когда-то она испытала невосполнимую потерю и теперь больше всего прочего боялась повторения пройденного. Шепотом она твердила его имя, надеясь, что он вот-вот очнется, аккуратно трясла его за плечи и целовала, однако сказка о спящей красавице оказалась ложью, и, совершенно обессилившая от слез и безответных слов, она так и уснула, положив голову ему на ладонь.

В мраке ночи она очутилась на краю того небоскреба, где некогда их с Вячеславом застал проливной дождь. Небо было безоблачно и тысячи звезд окружали светящееся желтизной пятно луны. Никогда прежде Ника не чувствовала такую всеобъемлющую пустоту, никогда ей так не владело безумное желание услышать голос Виктора. Без мыслей и чувств глядела она в черную даль, и мерещилось ей, будто на земле вымерло все сущее, не оставив по себе ни единого следа. За спиной в отдалении послышались приближающиеся шаги, встрепенувшись, Ника резко обернулась. Но нет. Это был не он. Подойдя к парапету, Вячеслав сел рядом с ней, свесив ноги в темную бездну. Некоторое время они сидели молча. Нике единовременно хотелось спросить всезнающего юношу об исходе ситуации и не хотелось услышать горестный приговор.

— Сегодня удивительно тихая ночь. — Сказал он. Ника молчала. — Спроси меня, пожалуйста, о том, что тебя тревожит.

— Боюсь, — чуть слышно произнесла она.

— Нет ничего страшнее неизвестности.

— Он будет жить?

— Сложный вопрос. Ты подвесила его на тонкий волосок отделяющий жизнь от смерти.

— Почему? Ведь эта вакцина… Она же помогала тем людям!

— Помогала. И Виктору помогла. Дело в другом.

— В чем же это чертово дело?

— Понимаешь, Ника, в мире, в природе и во всем сущем существует баланс, отвечающий за гармонию естества. Человек, по сути, является лишь пешкой в крупной игре, где ходами правит сама Вселенная. И в тот момент, когда пешка заявляет королю о своем господстве, ее свергают с поля битвы.

— Но это же я заявляю, при чем тут он?

— Воздействие государственных структур редко осуществляется напрямую.

— Ты сам говорил про болезнь, говорил «шарик лопнет» и тому подобное! Разве не так?

— Верно.

— Я сделала все возможное и невозможное, почему исход таков?

— Этой ночью, именно сейчас я, наконец, вправе рассказать тебе все, как есть. Имеется бесчисленное количество пространств и реальностей, существующих параллельно друг с другом, они сменяются с такой быстротой, что не подвластны нашему осмыслению. В каждом пространстве установлены определенные порядки и введены законы, по которым протекает развитие, они обуславливают его темп и направление. Понимаешь, эти порядки заложены изначально и подразумевают неоспоримое повиновение. Возможно, когда-нибудь в нашем пространстве люди достигнут таких вершин, которые являются нормой для живущих в иных реальностях, где скорость развития во много раз больше. Представь, какой диссонанс создастся в мире, куда попадет основа знаний более высокоразвитого пространства. Люди не выдержат нахлынувшей информации, они еще не способны адекватно отреагировать на нее, это все равно, что вручить обезьяне скипетр и предложить править королевством. Ты попыталась создать обстоятельства, которые впоследствии нанесли бы непоправимый урон, ты кинула зажженную спичку в сарай, заполненный хворостом. И спичку перехватили налету.

— И что теперь?

— Плата весьма дорога. Природа безжалостна к нарушителям порядка и спрашивает с них сторицей. По существу я могу предоставить тебе выбор из двух вариантов.

— Ты — посланник Дьявола? — Ирония, горечь и злоба смешались в единство в вопросе, заданном Вероникой.

— Что ты! Нет. Какого Дьявола? — Слава усмехнулся. — Открою тебе страшную тайну: не существует ни Бога, ни Дьявола. Есть только Вселенная и ее законы, под властью которых находится каждый атом, имеющий право быть.

— Почему тогда именно ты предоставляешь мне выбор?

— Простой вопрос. Объясню. Не так давно я сам пал жертвой собственного выбора, только меня никто не направлял. Неведомыми силами меня занесло в те же места, где побывала ты, и я, конечно, так же не удержался от сияющих перспектив обладания злополучной вакциной, имея на нее свои интересы. После чего я оказался, подобно Виктору, прикованным к кровати. Не в больнице, нет, я лежал в лаборатории лицея. Мне не оставили выбора, потому что о вакцине знал я один, в твоем случае есть еще Виктор, и отправили меня сюда, в то место, где мы с тобой сейчас находимся. Это пространство выбора, сюда сбываются все светлые головы, пустившиеся в противоречия с закономерным течением развития пространства своего вынужденного существования. Отсюда можно направлять людей своего пространства в нужное русло, не оказывая заметного влияния на них, можно навещать их во снах, можно бесстрашно рассуждать о чем угодно и делать какие угодно опыты и открытия, это место, где получают прибежище исключительно умные люди, с которыми всегда можно обсудить волнующие вопросы. Спросишь, почему это место служит им пристанищем? Я смогу ответить и на этот вопрос. Вообще, последнее время я пришел к выводу, что мы знаем ответы на абсолютно все интересующие нас вопросы, особенно если последние касаются внутреннего, а не внешнего, а мечемся и сетуем на незнание мы оттого, что боимся очевидных ответов или же они нам попросту не по душе. Вот так знание не всегда является силой. Возвращаясь к начатому: именно здесь концентрируются выбракованные экземпляры избранных людей потому, что этого пространства как бы и не существует вовсе. Оно выдумано, как выдуман и выбор, предоставляемый людям повсюду, на самом деле-то нет никакого выбора, все заранее известно, а возможность выбирать предоставлена людям из сочувствия, дабы хоть немного потешить их самолюбие. Вспомни хотя бы одно свое верное решение, когда представлялся ряд различных способов прихода к тому или иному результату, вспомни удовлетворение, испытанное от верного выбора. Выбора, который был мнимой завесой перед следующим закономерным шагом.

— Если выбор не что иное, как фикция, зачем вообще нужна эта игра в поддавки? А главное — кому?

— Над этим я пока размышляю. Думаю, у нас будет время обсудить этот вопрос. А сейчас пора переходить к делу.

— Отлично. Я вся во внимании. — Театрально надменно произнесла Ника.

— Значит. Первый вариант: ты возвращаешься назад, Виктор приходит в себя. После чего у вас будет пара дней, может, меньше, возможно, пара часов попрощаться. Ты сможешь сказать ему все, что не сказано, сможешь сделать все, что не сделано, но потом… Потом наступит конец. Вы оба попадете сюда. Кстати, путешествовать можно и у нас, страны весьма схожи. Второй вариант: Виктор приходит в себя, но ты остаешься здесь. В этом случае у него остается все, что по праву ему принадлежит, в том числе жизнь. Рано или поздно он все равно попадет сюда, потому что ты предрекла такой исход для него, но произойдет это отнюдь не вскоре, его век долог и насыщен событиями. Решение за тобой.

— Почему решаю я, а не он?

— По двум причинам: ты подвесила этот волосок, и, опять же ты знаешь, что бы выбрал он.

— Но ведь выбора не существует, все же и так известно? Почему бы тебе не огласить вердикт верховного судьи?

— Потому что в данном случае ты выступаешь в его роли. Плату по счетам никто не отменял. А настоящий, истинный выбор — высочайшая плата и строжайший приговор.

— Раз так… — Ника замолчала. Сердце изнутри ломало ей ребра, вспотевшие руки тряслись, а по коже волнами прокатывались мурашки. Что-то больно кольнуло в груди, и она произнесла: Я выбираю второе.

— Что ж, не мне тебя судить. До рассвета остаются считанные минуты, с его наступлением твой выбор станет необратим.

— Могу я попрощаться с ним?

— На этот вопрос я уже ответил. Нет. Хотя…ты можешь ему написать пару слов.

— Хорошо. — Прошептала она. — Скажи, мы здесь навсегда? — После паузы спросила Ника.

— Не знаю. Этого я пока не выяснил.


Он проснулся ранним утром, солнце пробивалось сквозь оконное стекло и светило ему в глаза. Поднявшись, он нажал кнопку вызова врача, и изумленный, сонный мужчина в белом халате вошел в палату. К вечеру была готова выписка, и Виктор в сопровождении жены отправился домой. Последним воспоминанием, сохранившимся в его памяти, была их прогулка с Вероникой по Воробьевым горам, ее голос почему-то отчетливо слышался ему в домашней тишине. В умилении от духоподъемных мечтаний девушки он подошел к зеркалу. С гладкой поверхности на него смотрело столь знакомое лицо, в коем все вернулось на места: седина и морщинки в уголках глаз — все стало по-прежнему.

«Закончилось действие твоей вакцины» — Не без сожаления подумал он, ощутив вернувшуюся неизменную хмурость характера.

Ближе к ночи жена пошла в ванную, и Виктор принялся звонить Нике.

«Что за черт!» — Ругался он, сетуя на барахлящий телефон, не пропускающий вызовы. Плюнув на тщетные попытки, он лег в постель и уснул с уверенностью в завтрашней встрече с девушкой.

Несмотря на то, что с утра настал его методический день, он собрался и поехал в лицей, дав себе зарок не покладая рук вновь и вновь трудиться над разрешением Мишкиного вопроса. Охранник с улыбкой поприветствовал уважаемого преподавателя. Поднявшись в класс, Виктор разделся, выпил кофе в лаборантской и, полный решимости, прямиком направился в подвал. Обнаружив дверь запертой, он обратился к охраннику, выдумав причину, по коей ему необходимо было как можно скорее попасть туда, и тот отпер замок. Виктор вошел внутрь. Каково же было его удивление при виде произошедшей внутри перемены: катакомбы подвала обратились в короткий коридор с тремя дверьми, за коими валялись груды хлама — ничего больше, в тупике помещалась еще одна, опустелая комнатушка с голыми бетонными стенами. Он выбежал и взмыл вверх по лестнице в класс. Схватил телефон и снова безрезультатно попытался дозвониться Нике. Одним махом очутившись на улице, он поехал на квартиру к Кабанову, но дома по известному ему адресу не оказалось, вместо него образовался голый пустырь. Тогда Виктор присел на лавочку у подъезда соседнего дома, выключил и включил телефон и снова набрал номер Вероники.

— Извините, набранный Вами номер не существует. — Прозвучал женский голос в трубке. Он позвонил еще и еще раз, и все одно.

Впрыгнув в электричку и нетерпеливо ожидая прибытия оной на станцию, он трясся в прокуренном вагоне, объявления о мерах безопасности, доносящиеся из громкоговорителя, раздражали его пуще прежнего. Наконец, противный, скрипящий голос объявил его станцию. Почти бегом он добрался до дома Вероники, чуть не разругался с консьержкой, не желавшей его впускать, поднялся в лифте, ползущем медленнее черепахи, и нажал на дверной звонок. Секунду погодя, он истово забарабанил в дверь. Открыла соседка Ники, явно недовольная непрошенным гостем.

— Что Вам угодно?

— Мне нужна Вероника.

— Вы ошиблись адресом, у нас таких нет.

— Вы что все с ума посходили сегодня? Пропустите! — Он силой отодвинул несчастную с прохода и проследовал прямо к двери Никиной комнаты.

— Я вызову милицию! — Вскричала женщина.

Но Виктор уже ничего не слышал. Он распахнул дверь комнаты и увидел…Он увидел пустоту. Пустой шкаф и тумба, пустой письменный стол и голая кровать бедственно стояли здесь неприкаянными. Ни Никиных стульев, ни журнального столика, ни книг, ни рамок с фотографиями, ни любимого ею холста с Чаплиным, ни венецианской маски, привезенной Виктором для нее из Италии — ничего. Оцепенение Виктора спало, и он подошел к огромному окну, тянущемуся вдоль стены, до чего знаком ему был этот вид! Руки его безжизненно повисли вдоль тела, во рту пересохло. Женщина, видя состояние безумца, смягчилась и молча наблюдала за ним из коридора. Подойдя к письменному столу, он сел на старенький стульчик и закрыл лицо руками. Так сидел он долго… Пока женщина не произнесла:

— Простите, мне пора уходить.

— Да-да. — Очнулся он. — Конечно. Это Вы меня простите за вторжение. — Он встал и тут же заметил у ног под столом маленький предмет, наклонился и поднял его. Это оказались часы на цепочке, сделанные под старину, это оказались часы, некогда подаренные им Веронике. Встав на четвереньки, он пошарил рукой под перегородкой стола и вытянул оттуда смятый клочок бумаги. Развернув и расправив его, Виктор прочел: «Все хорошо». Сунув находки во внутренний карман куртки, он вышел из ставшего чужим дома и отправился в неизвестном направлении.


Эпилог

Механически выполняя работу и отделываясь короткими фразами с коллегами, он истово стремился к уединению. В следующие три дня мрачная маска не сходила с его лица, скрывая обезоруживающее отчаяние. По вечерам он по-прежнему спускался в подвал и подолгу сидел на холодном полу, опершись о бетонную стену. Изнутри его разрывало чувство потерянности, словно некто растерзал его душу в клочья, скомкал их и полил грязью. Некуда было спешить, некого просить о помощи, никто не тревожил его теперь. И это оказалось страшнее любой бури, больнее всякой пытки.

Эпизодический просмотр жизни человека подразумевает вычленение из нее особенных, значимых моментов, кои наполняют смыслом череду однотипных дней, угнетающих своей стабильностью в неизменном повторении. Подобно капитану крейсера, человек правит своим судном, масштабы и вид которого воздвигаются им в течение всей жизни. Выбранный курс следования, маршрут на карте и учет погодных условий приходятся основой успешного исхода, предрекая торжество достижения пунктов следования и обуславливая наслаждение самим процессом путешествия по волнам океана событий. Прочность и надежность судна обеспечивает противостояние штормам, а спасательные шлюпки конструируются на случай непредвиденных обстоятельств, встреча с коими при наличии оных уже не видится в ужасающем свете неизбежной гибели. Однако не всякая стихия подвластна осмыслению, и капитан однажды, засмотревшись на необъятные просторы бескрайнего океана, не замечает в туманной дали палача, украдкой подстерегающего его. На полном ходу судно налетает на ледяную громадину в несколько десятков километров величиной. Летят щепки, рвутся паруса, океан бушует и плещет волнами, превращаясь в могилу неизвестному солдату. Но тревожится ли океан за одного путника, не усмотревшего по сторонам, волнует ли его оборванная судьба бедняги? Поглотив его и стерев следы, океан беспечно продолжает играть барашками волн на побережьях.

Утром четвертого дня самолет компании airBaltic приземлился в Париже. Аэропорт Шарль-де-Голль. Выйдя в холл верхнего уровня, Виктор увидел футуристические оформление оного и те самые наклоненные стеклянные галереи, привлекающие внимание утонченных деятелей культуры. Ввиду отсутствия монет и отказа в обмене банкнот, а как следствие — невозможности воспользоваться билетным автоматом, ему пришлось отстоять длинную очередь в железнодорожную кассу. Пригородный поезд системы «RER» домчал пассажиров в центр города. Здесь на Виктора навалилась вся грандиозность эпохи, следующей за великой перестройкой: широкие проспекты и выстроенные в единую линию каменные здания в неоклассическом стиле, высота и размеры которых подчиняются единому закону равномерности, сохраняя город «плоским», а тот горделиво предстает взору обывателей не чем иным, как действующим и живущим музеем. Шел мелкий дождь. За спиной Виктора помещался купленный накануне рюкзак с вещами. Он бессмысленно бродил по улицам, заворачивая то в одну, то в другую сторону. Наконец, за одним из поворотов показался не то ресторан, не то бар, и он вошел. Круглые столики бедственно пустовали, а за барной стойкой бармен протирал внушительные пивные бокалы. Виктор сел напротив него и заказал две рюмки кальвадоса, затем примостился за столик у окна, одну рюмку поставил перед собой, а вторую — на другой конец стола. Он пил и смотрел за окно на размытое дождем очертание улицы.


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1 «Начало»
  • Глава 2 «Переполох»
  • Глава 3 «Мрак»
  • Глава 4 «Нить Ариадны»
  • Глава 5 «Встреча»
  • Глава 6 «Путешествие из ниоткуда в никуда»
  • Глава 7 «Сумасшествие»
  • Глава 8 «Вечереет…»
  • Глава 9 «Ноктюрн»
  • Глава 10 «Выбор»
  • Эпилог
  • X