Анри де Кок - Последние из Валуа

Последние из Валуа 2M, 482 с. (пер. Самуйлов)   (скачать) - Анри де Кок

Анри де Кок
Последние из Валуа

© Самуйлов Л. С., перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *


Об авторе

Говорят, на детях гениев природа отдыхает. В случае с Анри де Коком природу заменили литературоведы. В энциклопедиях и справочниках есть лишь общие слова о его творчестве, и ни слова о жизни.

Анри де Кок родился 25 апреля 1819 года в Париже в семье популярного французского романиста Шарля Поля де Кока. Того самого, о котором один из героев Теккерея заявил, что «читать знаменитого Поль де Кока для него столь же непременная обязанность, как изучать Свифта или Мольера». В свое время имя этого французского «увеселителя гризеток и коммивояжеров» знала вся Европа. Его читали и запрещали, ругали и хвалили. «Что Поль де Кок не только часто шалун, но часто и циник, – это дело известное; что чтение его романов для детей и слишком молодых людей никуда не годится – против этого также никто спорить не станет. Но кто же будет спорить против того, что у Поль де Кока есть и свои хорошие стороны: доброта сердечная, теплота души, мастерской рассказ, удачные очерки характеров, оригинальность, веселость? Есть люди, которые, ровно ничего не видя поэтического в Расине, тем не менее признают его истинным и великим потому только, говорят они, что целый народ признавал и признает его таким; а народ ошибаться не может: спрашивается теперь, как же могут ошибаться народы всей Европы, на языки которых Поль де Кок с жадностию переводится?..» Так считал «неистовый Виссарион» Белинский в августе 1839 года. Много воды утекло с тех пор. Кто сейчас помнит Поля де Кока? И если его имя еще нет-нет да и мелькнет где-то на страницах романов Достоевского, то творчество его сына вообще поросло быльем.

В семье Анри всегда царила атмосфера доброты и веселья. И это несмотря на то что дед его, голландский банкир-эмигрант, безвинно погиб на эшафоте во время якобинского террора, когда его сыну Полю едва исполнился год. Парижский дом романиста-отца всегда был полон гостей и кошек. Когда Анри исполнилось тринадцать, семья перебралась в пригород, в Роменвиль. Местные жители, прознав о кошачьих симпатиях папаши де Кока, стали беззастенчиво пользоваться его добротой – прямо через забор подбрасывали к нему на грядки своих новорожденных котят. Любовь к животным передалась и детям писателя, Анри и Амели-Каролине. Увлекшись творчеством и следуя примеру отца, в прошлом банковского клерка, Анри тоже не сразу начал зарабатывать на жизнь литературным трудом. Когда молодому человеку понадобились деньги, он поступил на службу в парижскую таможню. Работа была необременительной и довольно приятной – вести учет марочных иностранных вин, а между делом оттачивать перо начинающего романиста. Наставник-отец регулярно проведывал сына. Он приходил к нему прямо на службу вместе с приятелями-литераторами. Естественно, разговоры шли о писательском мастерстве, что отнюдь не мешало снятию проб с того или иного напитка. Свой первый роман, «Влюбленная Берта» (1843), Анри посвятил отцу. Издатель хотел поставить на обложке пометку «Поль де Кок-сын», предложив за это лишнюю тысячу франков, но молодой человек наотрез отказался: «Я не буду въезжать в уже готовый дом, а попытаюсь выстроить свой». Книгу он подписал просто «Анри де Кок». Обожая и уважая отца, Анри всегда отличался независимостью. Задумав выпускать газету «Благёр» («Насмешник»), придумал себе соответствующий псевдоним – Благински. Первый номер был напечатан, но так и не поступил в продажу. В тот день, 24 июня 1848 года, грянула революция. С царствованием Луи-Филиппа, как и с карьерой главного редактора, было покончено. Анри де Кок писал драмы, водевили, стихи, даже песни и романсы. В престижных «Патри», «Фигаро» и «Мушкетере» (газета Дюма) публиковал рассказы. Но особую популярность снискали его романы. Сначала любовные, с изрядной долей раблезианского юмора («Королева гризеток», «Лоретки и джентльмены», «Мадемуазель Пугало»), а затем исторические, с довольно оригинальными сюжетами и персонажами. Из них особо выделяют: «Врач воров, или Париж в 1780 году» – одна из редких в литературе попыток всесторонне показать столичные нравы при Людовике XVI, «Гостиница тринадцати повешенных» – история заговора графа Шале против кардинала Ришелье, «Последние из Валуа» («Великая отравительница») – роман из эпохи Екатерины Медичи и ее сыновей, «Маркиза де Ганж» – трагическое происшествие времен Людовика XIV.

Став популярным романистом, Анри вместе с семьей – женой, дочерью и кошками (часть отцовской колонии?) – перебрался в городок Лиме. Вдали от суетной столичной жизни он продолжал сочинять книги, наезжая в Париж исключительно по делу, предпочитая приглашать друзей к себе, чтобы «повспоминать, – как он писал одному из них, Николя Мартену, – те прекрасные дни юности, когда еще были иллюзии и волосы на голове, когда казалось, что Бальзак скоро всем надоест, а мы и думать не смели ни о какой подагре». Здесь он прожил более четверти века, до самой своей смерти – 14 апреля 1892 года. Один из главных бульваров, пересекающих Лиме сверху донизу, бульвар Аристида Бриана, смешно подбоченился довольно длинной загогулиной. Этот асфальтовый крендель носит скромное название «улица Анри Поля де Кока». Отцу повезло чуть больше (две улицы в Париже и Роменвиле). Имена на дорожных указателях – вот и все, что осталось современным читателям.

В. Матющенко


Часть первая. Тигр Грезиводана


Глава I. О свадьбе, где говорят о змее, тигре и сове

В четверг, 17 мая 1571 года, в замке Ла Мюр, в десяти льё от Гренобля, что в Дофине, был большой пир. Барон Робер де Ла Мюр выдавал свою дочь Бланш за графа Филиппа де Гастина.

До чего ж прелестная то была пара: двадцатипятилетний Филипп – хорош собой, честен и отважен; восемнадцатилетняя Бланш – красива, добра и любезна. А как они были влюблены друг в друга!

Десять лет назад их отцы, старые и отважные капитаны королей Франциска I и Генриха II, во имя вечной дружбы решили обручить своих детей. Но, увы, один из стариков – граф Сигизмунд де Гастин, – так и не дождавшись сего счастливого дня, переселился в лучший мир в 1566 году. Старый граф последовал за своей обожаемой супругой Элеонорой, потерю которой так и не смог перенести.

В этот вечер Филипп де Гастин еще острее почувствовал боль утраты своих дорогих родителей, которых он хотел бы поблагодарить за уготованное ему счастье. Юноша вдруг сделался печальным и на его глазах выступили слезы. Ведь он – сирота.

Впрочем, разве барон де Ла Мюр, его супруга Шарлотта, наконец, братья его избранницы, Этьен и Поль, не могли заменить ему родных? Филипп старался казаться веселым, но сердце его время от времени щемило какое-то тяжелое, непонятное чувство. Разум отрицает предчувствия, но и в его отрицании бывает не меньше погрешностей, чем в доказательствах.

Дальнейшие события покажут, что Филипп де Гастин не ошибался, когда под лазурью чистого неба инстинктивно уловил приближающуюся бурю.

Пир проходил в большой парадной зале. Гости – а их собралось человек шестьдесят – по большей части были родственниками хозяев замка, проехавшими ради такого случая десять, двадцать, а то и тридцать льё.

И, дабы оказать честь барону и баронессе, все – и дамы, и господа – явились на свадьбу в лучших своих нарядах и украшениях. Повсюду виднелись бархат и шелк; алмазы, рубины, изумруды, драгоценные камни всех видов сверкали на корсажах и головных уборах. Двадцать лакеев и столько же пажей, под руководством мажордома, мэтра Клода Тиру, старого слуги барона, разносили кушанья и вино.

Все ели и пили тогда от души – в этом я вам ручаюсь! Не в обиду сегодняшним балам-фуршетам будет сказано, но наши предки держались за столом куда более браво! Куски говядины, баранины, птица, рыба, пирожные исчезали, как по волшебству, и тотчас же заменялись другими, которым предстояло исчезнуть не менее быстро. Громадный стол, за которым легко могло бы поместиться и двести человек, был уставлен старинным серебром и хрусталем; посередине возвышалось великолепное чучело павы – необходимая принадлежность всех брачных пиров.


Пробило семь часов вечера, а начатый в полдень – сразу же после брачной церемонии в часовне – пир, казалось, еще и не начинался – с таким аппетитом штурмовали столы гости. Дважды уже, украдкой покидая свое место, Филипп де Гастин подбегал к своей супруге, Бланш, чтобы шепнуть ей три слова. Три слова – полагаю, не нужно быть колдуном, чтобы догадаться, что это были за слова, на которые Бланш, еще более тихо, отвечала тремя такими же. До чего ж восхитителен язык любви, когда, не опасаясь обвинений в однообразии, и напротив, чтобы понравиться собеседнику, вам достаточно лишь повторить его же слова!

Итак, пробило семь, когда, встреченный ворчанием дюжины собак, фамильярно разделявших всеобщее веселье, в зал вошел капитан стражи Гийом Барре.

Прикрикнув на псов, барон де Ла Мюр обратился к капитану:

– В чем дело, Барре? Быть может, вам и вашим людям недостает вина?

Капитан весело покрутил усы.

– Нет, монсеньор, мы ни в чем не нуждаемся. О, господин Клод Тиру не поскупился для нас ни на вино, ни на закуску!

– В таком случае он только исполнил мое приказание: этот день должен быть праздником для всех!

– Но вот почему, монсеньор, я осмелился вас побеспокоить: сюда прибыла одна путешественница, в сопровождении своего оруженосца и, ссылаясь на усталость от дороги, просит вашего гостеприимства.

– Моего гостеприимства!.. Приведи ее сюда сию же минуту, Барре, сию же минуту. В день свадьбы дочери я не желаю никому отказывать в месте за столом! Иди! Впрочем… Этьен, Поль!

Оба сына барона, двадцатилетний Этьен и Поль, бывший годом моложе, вскочили со своих мест.

– Мы поняли вас, отец, – сказал Этьен, – вы желаете, чтобы мы сами привели эту даму?

– Да.

Этьен и Поль удалились в сопровождении капитана стражи, но спустя несколько минут вернулись, ведя под руки даму, просившую гостеприимства господина де Ла Мюра.

То была женщина лет сорока, с чрезвычайно бледным лицом, но еще весьма привлекательная. Одета она была в дорожный костюм темного цвета. На почтительном расстоянии от дамы следовал ее оруженосец.

При появлении незнакомки барон де Ла Мюр встал. Его примеру последовали и гости. Женщина решительно подошла прямо к хозяину замка.

– Простите меня, господин барон, – начала она, – за то, что я осмелилась явиться сюда в такой день… без приглашения; но у себя на родине я много слышала о вашей любезности и была уверена, что вы не откажете мне в просьбе провести несколько часов под вашим кровом. Я графиня Гвидичелли из Венеции, где мы встречались с вами лет тринадцать тому назад. Не припоминаете?

При слове «Венеция» господин де Ла Мюр вздрогнул.

– Все верно, сударыня, – ответил он, – я действительно был в Венеции в 1558 году, будучи посланным королем Генрихом II с частной миссией к дожу Лорану Приули, но…

– Но вы не помните, господин барон, ни моего лица, ни моего имени? Однако я часто беседовала с вами у маркиза Тревизани, супруга которого была одной из моих ближайших приятельниц.

– У маркиза Тревизани? Да, да… славный человек этот маркиз Тревизани… А! Сударыня, теперь я припоминаю, что действительно встречался с вами… вы ведь – простите за откровенность – из тех женщин, увидев которых лишь раз, уже не забудешь… Но… вы, вероятно, тоже помните, какое ужасное горе постигло меня в Венеции? Такое горе, которого я не в силах забыть… Мой бедный Конрад де Верль!

Под влиянием какого-то страшного воспоминания господин де Ла Мюр вдруг словно оцепенел.

– Отец! – прошептала ему на ухо Бланш.

– Да, ты права, доченька! – промолвил барон, беря себя в руки. – И о чем я только думаю! Сегодня я не должен печалиться. Не угодно ли вам присесть, госпожа графиня; вы здесь у себя! Клод Тиру! Вина, мой друг, вина!.. Пью за ваше здоровье, сударыня!

Графиня, усаженная по правую руку от барона, легонько чокнулась кубком с кубком хозяина замка. По знаку Бланш Альбер Брион, ее паж, подал иностранке кушанье. Веселье, прерванное на несколько минут прибытием графини, возобновилось; один лишь господин де Ла Мюр, казалось, все еще преследовал некую мрачную мысль. Он снова обратился к графине:

– Позвольте задать вам один вопрос, сударыня. Хотя я, во имя настоящего торжества, и не желал бы возвращаться к такой грустной теме, но тем не менее не могу удержаться от просьбы сообщить мне кое-что… Это для вас едва ли будет особенно трудно, так как вы едете из Венеции.

Графиня кивнула в знак согласия.

– Я к вашим услугам, господин барон, – ответила она, – и очень рада, если могу чем-либо быть вам полезной.

– Ну-с! Раз уж вы посещали дворец маркиза Тревизани в то самое время, когда я был одним из его постоянных застольных товарищей… вместе с моим двоюродным братом, Конрадом де Верлем, – вы, случаем, не помните, как внезапно и ужасно у него была отнята жизнь?.. О, как вам не помнить! Вся Венеция была взбудоражена тогда этим гнусным преступлением… Он вечером ушел от меня таким веселым, а утром его нашли мертвым в постели, отравленным, как поговаривали, чудовищем в женском образе, Еленой Тофаной, которую он имел несчастье любить.

– И покинуть… Да, я помню, господин барон, что смерть шевалье де Верля приписывали Елене Тофане. Но ведь ничто не доказывает справедливости подобного обвинения: кроме Тофаны в Венеции найдется немало женщин, способных отомстить оставившему их любовнику.

– О, полноте, госпожа графиня! Вы несправедливы к венецианкам!.. К тому же разве вся жизнь этой мерзкой женщины не свидетельствует против нее? Разве не известно, что она с детства выбрала себе ремесло убийцы? Вряд ли тот, кто убивает за золото, побоится убить во имя мести.

Графиня не ответила.

– Скажу вам прямо, – продолжал господин де Ла Мюр, – что если б я где-либо встретил эту змею в человеческом обличье, то беспощадно раздавил бы ее… Да, кстати, вот о чем я хотел спросить вас: она, вероятно, получила достойное возмездие за свои возмутительные деяния – умерла в страшных мучениях на костре?

Графиня бесстрастно подняла голову.

– Очень досадно, господин барон, что я не могу удовлетворительно ответить на ваш вопрос, – сказала она, – я положительно не интересовалась судьбой этой женщины и потому не знаю, что с ней сталось… Возможно, мой оруженосец более информирован. Орио!

На зов явился спутник итальянки.

– Орио, – молвила графиня, пристально глядя на него, – господин барон де Ла Мюр интересуется, что стало с женщиной, известной в Италии под именем Великой Отравительницы. Я этого не знаю; может быть, знаешь ты?

Едва заметная улыбка скользнула по губам Орио.

– Елена Тофана мертва, убита, вот уже, наверное, лет пять как, – ответил он.

– Убита! – воскликнул барон.

– Вы удовлетворены, сударь? – спросила графиня.

– Да, сударыня, вполне!.. Убийством этой змеи отомщен Конрад де Верль! Небо справедливо, и я приношу ему за это свое благодарение!

Из-под длинных полуопущенных ресниц графиня метнула странный взгляд на человека, который так обрадовался смерти.

К ним уже подходили Филипп и Бланш.

Обеспокоенная серьезным выражением, которое приобрело лицо барона с самого начала его разговора с иностранкой, Бланш пожелала направить беседу в другое русло, для чего и привлекла на помощь Филиппа.

– Отец, – промолвила девушка, – мы с Филиппом, от нашего имени и от имени гостей, просим вас распорядиться зажечь канделябры. Уже темнеет…

– О, маленькая кокетка! Ты непременно хочешь, чтобы все тобой любовались, – воскликнул барон. – Мажордом, свету скорее! Приказывает графиня де Гастин!

Бланш покраснела, услышав, что ее назвали по имени, присвоенному ей лишь несколько часов тому назад. Графиня Гвидичелли посмотрела на новобрачных с каким-то особенным любопытством; преимущественно же ее внимание привлекал Филипп.

– Они оба так красивы, не правда ли, сударыня? – промолвил в порыве отеческой гордости барон де Ла Мюр.

– Очень красивы! – ответила итальянка.

По распоряжению Клода Тиру, мажордома, мигом были принесены десять канделябров, каждый с сотней восковых свечей, и расставлены на столы, на некотором расстоянии друг от друга.

Нечто странное случилось в эту минуту, чего никто, однако, не заметил, да и едва ли мог заметить: Клод Тиру направился к единственному окну парадного зала и простоял у него, опираясь на балкон, пару минут; он был бледен – почти столь же сильно, как и графиня Гвидичелли, – и дрожащие губы его бормотали, словно сами того не желая, слова, которых никто не мог слышать, – никто и не услышал.

И слова эти были не менее странные.

– Иуда, Иуда, настал час твоего гнусного деяния!.. – шептал мажордом. – Ты продал своего господина, Иуда! Пришло время выдать его!


Девять часов. Пир по случаю свадьбы Филиппа де Гастина и Бланш де Ла Мюр в самом разгаре. Никто уже не ест, но все продолжают пить, и под воздействием крепких паров руссильонских и бургундских вин в головах начинается легкое помутнение. Забывая о законах этикета, большинство дам под председательством баронессы де Ла Мюр и ее дочери собираются у верхнего края стола и болтают о моде и нарядах.

Мужчины рассуждают большей частью о сражениях, охоте, оружии, собаках и лошадях.

Графиня Гвидичелли держится среди мужчин. Она разговаривает с господином бароном де Ла Мюром, его сыновьями и Филиппом де Гастином, которому скорее хотелось бы сидеть возле своей обожаемой Бланш, нежели занимать ничуть не интересующую его путешественницу.

Графиня рассказывала, что она едет в Гренобль проститься со своим мужем, живущим там, а затем отправится к французскому двору, как вдруг барон де Ла Мюр обратился к одному весьма молодому человеку, сидевшему поодаль и с жаром о чем-то рассуждавшему.

– Виноват, Шатене, – сказал господин де Ла Мюр, – но я считаю своей обязанностью напомнить вам наше условие: не упоминать сегодня об известной вам персоне.

– Я вполне сознаю свою вину, барон, но прошу вас принять к сведению, что виконт де Лёз первый завел разговор о…

– О, такому солидному человеку, как виконт де Лёз, не следовало подавать столь дурной пример, – проговорил господин де Ла Мюр.

– Искренне каюсь, – сказал виконт де Лёз, – однако же персона, о которой идет речь, имеет касательство к такому множеству самых разнородных происшествий, что чрезвычайно трудно избегнуть…

– Держать данное слово никогда не должно быть трудно, – во второй раз перебил господин де Ла Мюр.

Наступила полнейшая тишина, ясно свидетельствовавшая, что все согласны со словами барона.

На лице графини Гвидичелли отразилось недоумение, что не ускользнуло от внимания хозяина замка.

– Сударыня, – обратился он к ней, – вы, конечно, спрашиваете себя, кто тот человек, имя которого мы условились не произносить, дабы не испортить этот радостный вечер? Я готов удовлетворить ваше справедливое любопытство, тем более что этим, раз уж вы едете в Гренобль, быть может, еще и предостерегу вас от доверия к этой персоне, на тот случай, если вам доведется с нею встретиться… Мы только что говорили о дьявольском создании, которое долгие годы сеяло траур на большей части территории Италии – Елене Тофане. Увы, сударыня, от преступлений настрадалась не только ваша страна, но и наши края. И если Венецию, Флоренцию, Неаполь, Геную опустошала змея в человеческом обличье, то жителей Лиона, Гренобля, Вьенна, Валанса… да всего Грезиводана[1]… истреблял тигр. А зовут этого тигра… О, возможно, его имя вам знакомо – мерзость всегда имеет печальную известность, – так вот, речь идет о бароне дез Адре, прозванном за свою кровожадность тигром… о вероотступнике, клятвопреступнике дез Адре, убивавшем католиков, как собак, а затем и гугенотов, тех самых, которых еще за день до того он называл братьями! И он осмелился простирать к нам свои святотатственные руки, обагренные нашей же кровью. Общее презрение было ему ответом… О, если бы герцог Анжуйский не просил меня сдержать мой гнев, этот бандит дорого заплатил бы за дерзость – протянуть мне руку! Вот почему, сударыня, между моими гостями, моими друзьями – настоящими друзьями – и мной было условлено не произносить на этом празднике имени барона дез Адре… Пусть он, укрывшись, словно дикий зверь в своем логове, в четырех стенах замка Ла Фретт, спокойно переваривает ту кровь, которой он напился… Раз уж король так захотел – пусть так и будет. Но я не желаю, чтобы честные дворяне даже вспоминали об этом негодяе, пусть и для того лишь, чтобы наслать на него проклятия! Его имя столь отвратительно, что оно оскверняет те уста, которые его произносят, те уши, которые его слышат… Я сказал достаточно для того, чтобы вы могли понять, почему мы относимся к его имени с презрением. Да хранит вас Бог от когтей этого тигра!.. Ну, а теперь выпьем же, дамы и господа!

Во время объяснения господина де Ла Мюра дамы подошли к кавалерам и, по его приглашению, все взялись за кубки…

Но бутылки оказались пустыми.

– Это еще что означает? – весело воскликнул барон. – Уж не вздумал ли ты, Клод Тиру, мой старый товарищ, оставить нас без вина?

Клод Тиру не ответил по весьма простой причине: он удалился из залы во время разговора хозяина с графиней Гвидичелли.

– Мой славный мажордом, должно быть, в погребе. Ален, Жерве, ступайте к нему и помогите принести побольше вина.

Двое слуг бросились к двери парадного зала, но тотчас же вернулись назад со словами:

– Монсеньор, дверь заперта снаружи – отпереть ее нет никакой возможности!

В это мгновение по залу пронесся жалобный крик совы, которая, будучи привлеченной ярким светом, влетела в окно и села на одно из украшений потолка, тараща свои большие круглые глаза на благородных дам и господ.


Глава II. Которая доказывает, что иногда отцу бывает полезно иметь нескольких сыновей

В этот же самый день барон дез Адре встал весьма рано в своем замке Ла Фретт и, вызвав своего оруженосца Тома Грендоржа, приказал разбудить своего сына Людовика Ла Фретта и капитана стражи Ла Коша, если те еще спят, и сообщить, что отец и господин ждет их в своей спальне для разговора.

Итак, спальня барона дез Адре. Полагаем, читатель будет нам признателен, если мы позволим ему проникнуть в эту комнату. Сколь интересен приют добродетели, столь же любопытно и то место, где живет порок… А мы гарантируем достоверность описания, так как взято оно из надежного источника – «Замков Франции» покойного Леона Гозлана.

«Спальня барона располагалась на четвертом этаже донжона, или главной башни замка Ла Фретт, и занимала почти половину его диаметра. Столько грубо обтесанных перекладин, столько стоек, подпиравших эти перекладины, скрещивались у потолка, с которого то тут, то там, свисала паутина, что царивший в комнате мрак без труда поглощал те редкие полоски света, которые проникали сквозь небольшие зарешеченные окна.

То впечатление уныния, что вы испытывали, попадая в это помещение, лишь усиливалось от невнятного гула, мрачных шумов, жалобных стонов и хрипов, которые носились по всей башне, наводя ужас на тех, кто не был привычен к подобным жилищам.

Все стены этой полукруглой комнаты были обвешаны оленьими рогами и клыками кабанов. На этих необычных вешалках, в полном беспорядке и среди придававшей сей картине живописности паутины, болтались охотничьи шапки, ошейники, кинжалы, путлища, ножи, поводки для собак, наручи, арбалеты, толстые цепи.

Между двумя окнами располагался тяжелый двухсекционный сервант, в котором хранилась редкая литература того времени, а именно: Библия, “Четыре сына Эмона”, “Ожье Датчанин”, “Мелюзина”, “Роман о Розе”, “Календарь пастуха”.

У двери, прямо напротив огромной кровати, стояли объединенные в группы, пучки, снопы алебарды, луки, колчаны, стрелы, удочки, удилища, окованные железом палки, все основное наступательное и оборонительное оружие той эпохи, и все оно было затянуто паутиной.

Куда бы вы ни ступили, отойдя от этой низкой и узкой двери, везде, вплоть до середины комнаты, вы натыкались на набитые опилками ящики… В ящиках этих хранилась кольчуга; опилки же предохраняли ее от ржавчины».

Такой – за небольшими опущениями – была спальня барона дез Адре, всецело соответствовавшая жилищу сеньора-феодала в укрепленном замке пятнадцатого – начала шестнадцатого века.

И, раз уж мы в ней оказались, описав логово, дадим и портрет зверя.

Зверя ужасного, который мог бы быть львом, не обладай он инстинктами тигра, – барона дез Адре, палача-протестанта, ставшего затем и палачом-католиком, чье имя и сейчас, спустя почти триста лет, крестьяне Дофине произносят с содроганием.

Франсуа де Бомону, барону дез Адре, камер-юнкеру королевского двора, полковнику легионеров Дофине, Прованса, Лиона, Лангедока и Оверни, избранному главнокомандующим войска, собранного для служения Господу, ради свободы короля и королевы-матери и поддержания их государства – такими были его титулы, – так вот, Франсуа де Бомону, барону дез Адре было в то время, о котором мы рассказываем, шестьдесят лет, но выглядел он десятью годами моложе.

«Гигантского роста, – говорит о нем Гозлан, – он был очень силен и имел длинное, худое, смуглое лицо, черные, как смоль, шелковистые волосы, ниспадающие на широкий лоб, орлиный нос, черные же, глубоко посаженные и в высшей степени злые глаза; нижняя его губа была оттопырена, что придавало ему вид кровожадного зверя».

В ожидании сына и капитана стражи, он сел в глубокое, мягкое кресло и начал ласкать двух огромных бассетов, Вулкана и Меркурия, заменявших ему ночных телохранителей, так как они постоянно спали возле его кровати.

Они в эту минуту заворчали; дверь отворилась, и вошли Людовик Ла Фретт и капитан Ла Кош.

У дез Адре, к слову, было два сына и две дочери от его брака с Елизаветой де Монтаньяк, умершей за восемь лет до начала нашей истории…

Он сам нам расскажет, кем стали его старший сын, Рэймон де Бомон, и Екатерина и Жанна, его дочери; мы же обмолвимся парой слов о Людовике Ла Фретте, названном так – согласно обычаю того времени – для того чтобы отличать его от старшего брата, который один лишь был вправе носить отцовское имя.

Так вот, Людовик, которому было двадцать пять лет, ничуть не походил на отца – ни нравственно, ни физически; он был совершенный блондин и имел весьма мягкий, добрый характер, что однако не исключало в нем храбрости, – это он доказал в нескольких сражениях, в частности, в битве при Монконтуре.

Капитан Ла Кош – наперсник, друг и правая рука барона – был маленький, коренастый человечек с шарообразной головой, красным лицом, маленькими заплывшими жиром глазками, толстыми сладострастными губами, живой и веселый, несмотря на свои пожилые лета.

В особенности примечателен был его толстый нос, издававший нечто похожее на трубные звуки во время сморканья, а Ла Кош всегда сморкался в важных случаях.

Пожелав барону доброго утра, молодой Ла Фретт и капитан присели на стоявшие напротив него табуреты.

– Ну, господа, – начал кастелян, сразу перейдя к делу, – весело ли вам было здесь в течение тех четырнадцати месяцев, которые мы провели в полном бездействии, словно статуи в нишах?

Ла Фретт промолчал, но Ла Кош, качая своей круглой головой справа налево и слева направо, проговорил:

– Раз уж вы спрашиваете, барон, то отвечу по чести. Нет, мне не весело в вашем замке, хотя здесь можно хорошо поесть, попить и поспать, – а я всегда любил хорошо поесть, попить и поспать. Но человеку, в чьих жилах еще течет кровь, требуется нечто большее, чем сон, хорошие кушанья и вино. Я здесь ржавею, барон! Быть может, вы хотите избавить меня от ржавчины? В таком случае восклицаю от души: виват! Я готов! Когда отправляемся?

Барон прослушал речь капитана с веселым, довольным видом.

– Ну, а вы что скажете, Ла Фретт? – обратился он к сыну. – Согласны ли вы с мнением нашего славного капитана, жаждущего выйти из оцепенения.

– Что ж… Это зависит от обстоятельств, отец.

– Как это – зависит от обстоятельств?

– Этим я хочу сказать, что если ваше предложенное вами дело придется мне по вкусу, я соглашусь принять в нем участие, в противном же случае – увольте.

Дез Адре мрачно сдвинул брови; Ла Кош пожал плечами.

Ла Фретт оставался спокойным.

– Вот как! – произнес наконец барон после долгой паузы, во время которой взгляд его ни на секунду не сходил с бесстрастного лица молодого человека. – Так вы, сударь, не согласны принять участие в деле, которое не соответствует вашим наклонностям? Нельзя ли узнать, что же им соответствует?

– Ранее я уже имел честь сообщать вам это, отец, но готов и повторить: мой брат Рэймон, состоящий в услужении герцогу Алансонскому, дал мне знать, что, если я того пожелаю, то тоже смогу получить место в доме принца. Я хотел бы присоединиться к брату в Париже, отец.

– Ах, да! Этим вы хотите сказать, что с радостью оставите меня, как это уже сделал ваш старший брат. А вы не думали, сударь, что я слишком привязан к вам, чтобы решиться на эту разлуку?

При этих словах отца Ла Фретт грустно улыбнулся.

– Да, я должен признать, – продолжал барон, не обращая внимания на эту улыбку, – что мои дети не очень-то любят расточать нежности! У меня двое сыновей и две дочери, из которых одна в монастыре, а другая – служанка!

– Вы слишком принижаете положение Жанны, отец. Фрейлина королевы Франции не может называться служанкой!

– Полноте! Когда эта королева и сама-то ничего не решает, что может ее фрейлина?

– Королева Елизавета стоит очень высоко по своему уму и своим добродетелям.

– Да! – и крайне низко по своему влиянию. Как бы то ни было, а сути дела это не меняет: дочери меня покинули, старший сын меня покинул, а теперь еще и вы желаете меня оставить. И почему? Потому что вам всем совестно из-за меня! Ха-ха! Это я, слышите, я должен вас стыдиться! Впрочем, будь по-вашему! Отправляйтесь к вашему брату, я вас не удерживаю! Я намеревался приобщить вас к выполнению задуманной мной мести, но могу обойтись и без вас… Ступайте!

Ла Фретт встал и направился к двери, но, пройдя несколько шагов, остановился.

– Отец, – сказал он твердо, – если ваше мщение справедливо, то я вам в нем помогу, как то велит мне мой долг.

Барон прикусил губу.

– Ах, так ваше послушание зависит от вашего суждения? – спросил он насмешливо. – Да уж, Ла Кош, хороши бы были наши солдатики, будь они из того же теста, что и господин мой сын! Что ж… Я вам скажу, сударь, за что и кому я хочу отомстить – и посмотрим, что вы ответите… Итак, я был оскорблен, четырнадцать месяцев тому назад – вы должны помнить, вы сами там были, – на следующий день после битвы, к успеху в которой я тоже приложил руку, битвы при Монконтуре. Оскорблен теми самыми господами, в рядах которых я так храбро сражался – что можете и вы засвидетельствовать. Один из них, которому следовало бы пощадить меня, так как я имел возможность уничтожить его, но не сделал этого, так вот, один из них, барон де Ла Мюр, первым подал сигнал к всеобщему против меня восстанию. Он обошелся со мной, как с собакой, как с самой негодной собакой! Нет, хуже, чем с негодной собакой: когда ее бьют, она кусается, но барон де Ла Мюр не удосужился ударить меня… чтобы не дать мне права придушить его! Прошел год самых тяжких ожиданий удобного случая отомстить ему, и вот наконец-то пробил час, который повергнет этого надменного барона к моим ногам. Сегодня он выдает замуж дочь; все те его друзья, которые вместе с ним повернулись ко мне спиною, будут сегодня за его столом. Вы понимаете, Людовик, Ла Кош?.. Они все будут там, с женами и дочерьми, и благодаря некоторым связям, приобретенным мной в замке Ла Мюр, вы ворвемся к ним неожиданно, словно молния… застанем их пирующими, смеющимися… ха-ха-ха! и убьем их!.. задушим!.. сожжем!.. отомстим за себя!.. Ха-ха-ха!.. Что ты на это скажешь, Людовик?.. И ты, Ла Кош?..

Капитан высморкался; он уже видел себя посреди бойни.

Ла Фретт, бледный, с опущенными глазами, вновь направился к двери.

Но барон преградил ему путь и схватил за руку.

– Так ты не одобряешь моего плана? – спросил он.

– Нет, – чистосердечно ответил молодой человек.

– И отказываешься участвовать в моем мщении?

– Участвовать в убийствах я не собираюсь.

– В убийствах!.. Признайся лучше, что ты струсил!

– Я не трушу, отец, просто не желаю видеть лишнее пятно на вашей совести!

– Несчастный!

Великан сжал руку сына своими железными пальцами, словно тисками, так, что Людовик побледнел еще сильнее, но не произнес ни единой жалобы, не сделал ни единого движения, чтобы избавиться от пытки.

– Оставьте, барон, – промолвил Ла Кош примирительным тоном, – вы гневаетесь, но что это вам даст? Господин Ла Фретт еще не понимает, сколь сладкой может быть месть. Пустите его! Кто знает… Быть может, в скором времени он вернется к нам сам, по доброй воле, убедившись, что при дворе нашего славного короля Карла IX еще меньше хорошего, чем у нас.

Дез Адре разжал хватку.

– Идите, – сказал он, – идите, куда хотите… Идите же, чтобы я вас никогда больше не видел.

– Никогда больше – это слишком тяжело сказано, отец; но вы приказываете – я подчиняюсь. Прощайте!

Он схватил ту руку, которая только что его пытала, и почтительно поднес к своим устам.

Дез Адре отвернулся.

Быть может, в этот момент тайный голос шептал ему: «Останови его, потому что ты не ошибся: ты действительно никогда больше его не увидишь!»

Но Ла Фретт был уже у двери; поклонившись, он повторил:

– Прощайте!

– Прощайте! – ответил кастелян.

Людовик исчез.

– Ступай за ним, Ла Кош! – быстро обратился барон к капитану. – Проследи за его отъездом, дай ему лучшую лошадь, лучшее оружие. А это, – он начал торопливо рыться в одном из своих сундуков, – это опусти незаметно в его чемодан. Он так горд, что способен уехать с пустыми руками.

Капитан принял поданный ему тяжеловесный кошель с самым добродушным видом.

– Да, да, – пробормотал он, – мы не хотим показать, как нам жаль расставаться с нашим малюткой! Мы очень боимся остаться одни со старым Ла Кошем. Ну, а что, если этот старый Ла Кош готовит нам очень приятный сюрприз, если мы не останемся с ним с глазу на глаз? Ба, говорит ведь пословица: «Одного теряешь, а десятерых обретаешь!» Положим, десятерых иногда бывает трудно найти сразу… но одного… о!.. Подождите, барон, скоро, надеюсь, мы вас утешим!

Барон подошел к одному из окон, совершенно равнодушный к тому, что бормотал капитан.

Перед ним открывался прелестный вид: под скалою, на которой был выстроен замок, протекала Изера, на том берегу тянулся громадный сосновый лес и виднелись горы, чистенькие деревни, два-три замка других владетелей, зеленые поля, луга, мызы, церкви.

Но дез Адре в этот час не был способен восхищаться красотами пейзажа; капитан был прав: ему жаль было расставаться со вторым сыном, пусть тот и был слишком нежен по натуре своей, – он и так уже потерял старшего.

Когда его оставили дочери, барон совсем не расстроился, даже напротив. К чему ему было держать рядом с собой дочерей?

Но его сыновья, парни могучие и отважные – а они оба были очень храбры, – которые могли бы помочь ему в его последней битве… они его не только презирали, но и боялись! Презрение и страх – такие чувства он внушил своим детям!

Внезапно он вздрогнул: из ворот замка выехал всадник и направился к большой дороге.

Это был Ла Фретт!

О, он не замедлил воспользоваться данной ему свободой! Он бежал от своего отца как можно скорее!

Поравнявшись с окном, за которым стоял барон, всадник почтительно поклонился, а затем пришпорил коня.

– Людовик! – невольно прошептал дез Адре.

– Барон, – раздался голос Ла Коша, – представляю вам человека, горящего нетерпением пасть к вашим стопам – господина шевалье Сент-Эгрева!


Дез Адре быстро повернулся к вошедшему и смерил его с головы до ног, словно решая, как его встретить – любезно или же холодно.

Любезность взяла верх.

– А, это ты, самохвал! – воскликнул он.

Шевалье низко поклонился; подобное прозвище в устах барона показалось ему очень лестным.

– Да, господин барон, – ответил он, – это я… и счастлив вас видеть… наконец!

– Наконец? Что это значит?

– Это значит, – вмешался Ла Кош, – что наш дорогой шевалье уже четыре дня как находится в замке, спрятанный мною, будто молодая девушка… Вы ведь отлично знаете, барон, что господин Ла Фретт недолюбливает его, нашего шевалье!

– Да, я это знаю, он не любит тебя, Сент-Эгрев, не любит потому… потому… Э, да потому, что ты похож на меня во всех отношениях, как одна капля воды на другую… Так ты уже пятый день как здесь? Разрешаю остаться, если хочешь – навсегда! Другие скучают со мною, пренебрегают тем, что доставляет мне удовольствие, презирают мои планы, а ты, должно быть, будешь мною доволен. Ты пришел за тем, чтобы наполнить карманы золотом… ну, так будь уверен: они не только наполнятся, но и переполнятся сегодня же, если ты не откажешься, взамен этого, услужить мне несколькими ударами шпаги. Ведь ты не откажешься, а?

– Готов служить вам всегда и с величайшей радостью… с признательностью, сударь!

– В добрый час! Обними меня! А ты, Ла Кош, прикажи подать нам три бутылки вина и три кубка: мы будем пить и болтать, болтать и пить!.. Вы, господин шевалье, явились наполнить вашу мошну! Что ж, вы ее наполните, мой мальчик, и сполна… и произойдет это не позже, чем истекут двадцать четыре часа! Вина, Грендорж, вина! Черт возьми, Сент-Эгрев, сын мой, ты пришел вовремя! Да, я назвал тебя сыном и не беру своих слов назад. Ты мой сын, достойный сын. А, барон де Ла Мюр, вы воображаете, что Франсуа де Бомона, барона дез Адре, можно оскорблять безнаказанно? Вы ошибаетесь, и сегодня же удостоверитесь в своей ошибке!


Оруженосец Грендорж принес три кувшина и три кубка; барон, капитан и шевалье уселись за стол, и началась попойка.

Ла Кош ликовал – и от того удачного вдохновения, что посетило Сент-Эгрева, приведя его так кстати в Ла Фретт, и от сердечного приема, который оказал шевалье барон.

Он всегда питал слабость к малышу Сент-Эгреву, этот славный Ла Кош!

Действительно ли Сент-Эгрев был сыном барона дез Адре?

Да, его бастардом; сорной травой, как называл шевалье этот достойный сеньор.

Вкратце, история его такова.

Двадцать четыре года назад, охотясь неподалеку от своих владений, барон повстречал юную крестьянку из деревушки Сент-Эгрев, которая ему понравилась.

Когда барону нравилась какая-то девушка, заканчивалось все так же, как и в тех случаях, когда ему не нравился какой-то мужчина, – ей не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Так случилось и на сей раз.

Из этой связи – которую, из уважения к приличиям, сохранили в тайне – родился мальчик, до которого барону было бы дела не больше, чем до его первой пары шпор, если бы не одно «но»: мать ребенка умерла при родах.

Малыша крестили, нарекли Сент-Эгревом – по названию деревушки, подыскали для него кормилицу, а когда ему пошел десятый год, отослали в Гренобль, в коллеж Августинцев, но там он прослыл за первого бездельника и негодяя, мечтавшего лишь о синяках и шишках. Однажды вечером – Сент-Эгреву на тот момент было уже пятнадцать, – когда его собирались наказать – в тысячу первый раз, – он спустился из окна по веревке и бежал прямо в Париж, где, как ему говорили, стоит только разинуть рот, как в него полетят жареные гуси и индейки.

В столице малыш Сент-Эгрев – собственными стараниями – быстро стал шевалье Сент-Эгревом и оказался достаточно умен для того, чтобы не проматывать деньги жареных гусей и индеек.

Но, дабы не утомлять читателя, о его похождениях в Париже мы рассказывать не станем.

Так как эта наша глава подходит к концу, довольствуемся лишь тем, что скажем: барон дез Адре отнюдь не льстил своему бастарду, уверяя того, что тот очень на него похож. Чуть выше мы набросали портрет сеньора де Бомона; чтобы понять, каким был шевалье, вам, дорогой читатель, придется вооружиться лупой.

То был барон в миниатюре.

Что мы получим, если уменьшим тигра? Дикую кошку. Дикую кошку, которая, не обладая ни силой, ни величественностью этого хищника, по крайней мере, унаследовала от него кровожадные позывы.

В плане физическом Сент-Эгрев доходил барону лишь до пояса; в плане моральном – почти до плеч, что для бастарда, согласитесь, совсем не плохо.

На этом, оставив наше трио – отца, сына и друга – за обсуждением предстоящего похода на замок Ла Мюр, вернемся в этот замок сами и посмотрим, чем окончилась эта отважная экспедиция.


Глава III. Где из тигра, каковым он и являлся, барон дез Адре иногда превращался в кота, дабы поиграть с мышами

Для лучшего понимания того, что вскоре последует, напомним читателю то, что он от нас уже слышал: пир по случаю свадьбы Филиппа и Бланш проходил в большом зале Ла Мюра.

И эти слова – большой зал – читатель должен воспринимать в самом что ни на есть прямом их смысле.

Этот зал – парадный, тот, где проходили приемы, аудиенции – был воистину огромен.

За столом, сервированным на шестьдесят персон, без малейшего вреда для обслуживавших гостей слуг легко уместились бы и все триста.


При словах «дверь заперта» Этьен и Поль вскочили, чтобы собственными глазами удостовериться в этом факте.

Так оно и было: ключ, вставленный в замок снаружи, был повернут на два оборота.

– Это еще что такое? – произнес барон, тоже подходя к двери, и, рассмеявшись, добавил: – Клод Тиру, вероятно, побоялся, что и мы убежим, и потому счел необходимым запереть нас!

В этот момент Этьен, остававшийся, вместе с Полем, у столь странно запертой двери, повернулся к отцу с признаками величайшего беспокойства.

– Что с тобой? – спросил господин де Ла Мюр.

– Возможно, я ошибаюсь, отец, но мне кажется, будто…

– Что?

– Будто по лестнице кто-то поднимается, – ответил Поль вместо брата.

– Ну да – Клод Тиру! – промолвил барон.

– Нет… тут идет не один человек, а, судя по тяжелым шагам, целое войско… Послушайте сами.

Господин де Ла Мюр приложил ухо к замочной скважине.

В зале воцарилось гробовое молчание. Каждый инстинктивно предчувствовал приближающуюся опасность и готовился встретить ее.

Сова вторично жалобно вскрикнула.

Бланш прижалась к Филиппу.

Вдруг дверь тихо, словно по мановению волшебной палочки, отворилась, и пропустила шесть, двенадцать, двадцать, тридцать, пятьдесят солдат вооруженных аркебузами; они шли медленно, как автоматы, и без всякой команды выстроились рядами перед входом, оставив дорогу трем мужчинам; при виде одного из них со всех губ сорвалось имя – дез Адре, но только с различными интонациями: женщины произнесли его с ужасом, мужчины – с яростью.

Последние быстро передвинули стол, соорудив нечто вроде баррикады, после чего поместили за ним женщин, а сами встали впереди.

Взрыв хохота барона дез Адре перекрыл шум разбившейся при этом посуды.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Неужели вы, господа, полагаете, что этот стол может нам помешать! Ха-ха-ха! Ла Кош! Сент-Эгрев! Взгляните-ка на этих безумцев! Полюбуйтесь на них!

Ла Кош высморкался. Сент-Эгрев затеребил свои усики, что было у него признаком особенного удовольствия.

– Разбойник! – вскричал барон де Ла Мюр.

– Разбойник? Пусть будет по-вашему! – хладнокровно ответил дез Адре. – Этот разбойник пришел сегодня за тем, чтобы узнать, для чего вы, дорогой сосед, год тому назад отвергли его дружбу?

– Сперва убей нас и лишь потом воспевай победу!

– А вы думаете, что мне трудно убить вас всех? Ха-ха-ха! Нет ничего проще, Ла Мюр! Чем вы можете защищаться? Шпагою? Но что значит шпага против огнестрельного оружия? Признайтесь прямо: на вашей стороне крайне мало шансов на победу. Ла Кош, покажи им, мой друг, как легко нам от них избавиться; не хотят верить своим ушам, так, быть может, поверят глазам?

Ла Кош махнул рукой и – пятьдесят аркебуз направились на барона де Ла Мюра и его гостей.

Новый крик ужаса вырвался из каждой женской груди.

Даже большинство мужчин вздрогнули. Они боялись не за себя, но за дорогих их сердцу.

– Чего вы хотите? – вскричал господин де Ла Мюр. – Если золота, то вы его получите. Что вам нужно? Говорите.

– Я вам отвечу, дорогой барон. Ла Кош, прикажи своим людям принять оружие… Ну вот, так лучше, а то вдруг случится непредвиденное несчастье. Я вам отвечу, дорогой барон, но сперва мне хотелось бы показать вам, каким образом я очутился столь неожиданно среди вас, господа… Грендорж, ступай и приведи к нам того любезного человека, который продал мне Ла Мюра; полагаю, барону будет весьма приятно его видеть.

Под влиянием вполне естественного ужаса, при виде врага барон де Ла Мюр не задался вопросом, как этот враг смог проникнуть в его укрепленный гарнизоном замок. Лишь последние слова дез Адре навели его на мысль, что это было делом изменника. Но кто был изменником – этого добродушный старик никак не мог понять.

Грендорж, оруженосец, вышел из рядов солдат, перед которыми, фланкируемый Ла Кошем и Сент-Эгревом, теперь прохаживался взад и вперед барон дез Адре, бросая алчные взоры на свою добычу.

Однако часть этой добычи, как мы сейчас увидим, ускользнула из его рук.

Графиня Гвидичелли наблюдала, стоя среди прочих дам, всю сцену скорее с любопытством, нежели со страхом.

Когда по удалении Грендоржа наступила пауза, она подала знак своему оруженосцу, немного отодвинула с его помощью стол и с поднятой головой и гордым выражением лица подошла к дез Адре.

– Простите, сударь, – промолвила она соответствующим ее осанке тоном, – я очутилась здесь случайно. Я иностранка, путешественница, которой барон де Ла Мюр соблаговолил оказать гостеприимство, за что я навеки останусь ему признательной. Услышанное мною сейчас доказывает, что между вами, сударь, и господином бароном существуют требующие сведения счеты, и так как меня они не касаются, то я прошу у вас, а также у господина барона разрешения удалиться. Не угодно ли вам будет приказать кому-либо из ваших людей провести меня до конюшни, где находятся мои лошади?

Паук не столько бы изумился, услышав, что муха, попавшая в его сети, просит у него позволения улететь, сколько удивился барон дез Адре при словах путешественницы, находившейся в его власти.

Изумление это даже на минуту лишило его дара речи, чем воспользовался Ла Кош.

– Ха-ха, прекрасная дама, – сказал он, – так вы ужасно спешите? К чему бы это?

– Слишком спешите! – подхватил Сент-Эгрев. – Нам хотелось бы, красавица, еще немного насладиться вашим присутствием, а потом мы потолкуем о вашем отъезде!

При этих словах он протянул руку, чтобы ущипнуть даму за подбородок, но был остановлен Орио, ее оруженосцем.

Побагровев от бешенства, Сент-Эгрев выхватил кинжал, чтобы вонзить его в горло дерзкого юноши…

– Мир! – воскликнул дез Адре.

Не будучи глупцом, барон понял, что незнакомка имеет основательные причины держать себя перед ним так гордо, и потому не хотел допустить опрометчивости.

– Кто вы такая, сударыня? – обратился он к ней почти вежливо.

Итальянка презрительно улыбнулась.

– Вот это сейчас же докажет вам, что вам лучше меня отпустить, чем подвергать дерзостям ваших людей, – ответила она, протянув ему какую-то бумагу.

Дез Адре вознамерился зачитать ее вслух, но иностранка его остановила.

– Про себя, сударь! Читать вслух нет необходимости.

Барон быстро пробежал глазами несколько строк и, возвратив документ с низким поклоном, промолвил:

– Вы свободны, сударыня!.. Сент-Эгрев! Поручаю вам устранить все препятствия к отъезду госпожи графини Гвидичелли и ее оруженосца. Идите!

Солдаты очистили графине путь.

Переступив уже порог, она вдруг остановилась.

– Что-то не так? – почтительно спросил дез Адре. – Вам нужно что-то еще, сударыня? Я весь к вашим услугам; можете располагать мною!

Графиня колебалась.

Повернувшись в сторону барона де Ла Мюра и его друзей, она остановила свой взгляд на лице Филиппа де Гастина, и в это мгновение казалось, что с ее полуоткрытых губ слетит мольба о пощаде хоть одного из тех, с кем она еще час тому назад разделяла хлеб-соль.

Но тут внимание всех обратилось на индивидуума, которого Грендорж скорее внес, чем ввел в зал, и графиня скрылась, решив, вероятно, что не следует слишком долго испытывать терпение дьявола.

При виде спутника Грендоржа гости и родные де Ла Мюра вскрикнули от ужаса.

То был Клод Тиру, мажордом, которого барон и его семейство постоянно осыпали милостями; он-то, как уже знает читатель, и оказался изменником!

Презренный негодяй кинулся на паркет, стараясь скрыть свое бледное, искаженное лицо, стараясь не слышать порицания тех, кого он предал.

– Что с тобой, друг мой? – обратился к нему дез Адре. – Или тебе не нравится, что твой господин узнал, кому я обязан возможностью явиться на свадьбу его дочери без приглашения? Ну, так в этом он виноват сам; если б платил тебе за услуги так же хорошо, как я, то ты, конечно, не изменил ему! Вам урок, барон де Ла Мюр! Клод Тиру чрезвычайно любит золото, а вы не удовлетворяли этой любви – в должной степени. Что поделаешь? У всех у нас есть свои маленькие слабости! Должен, однако, сказать вам, что мне нелегко было склонить его в мою пользу… О, он вам очень предан, но все-таки золото занимает в его сердце первое место. Да ведь и то правда, что перед тысячей экю редко кто устоит. Как бы то ни было, но он поддался на мои веские аргументы – вот почему я смог свободно пробраться за ваши ворота, в то время как вы тут изволили веселиться и радоваться. Ваши люди были усыплены щепоткою опиума. Я в подобных случаях всегда употребляю опиум и нахожу это средство бесподобным; с его помощью можно завладеть самым крепким гарнизоном, не то, что вашим, барон, который не отличается многочисленностью… А что? Вы, разумеется, не ожидали, что я так скоро возобновлю свои… разбойничества, получив за них такой строгий выговор – по вашей, заметьте, инициативе – от герцога Анжуйского? Впрочем, ведь я ждал целый год и два месяца, чтобы возобновить их. Не мудрено, что мое терпение наконец лопнуло. Однако довольно болтать! Я только хотел, чтобы вы знали, кто вас предал, и теперь, прежде чем я приступлю к сведению наших счетов, покажу вам, как я обычно поступаю с изменниками, которых презираю не меньше, чем вы – клянусь честью! – когда достигаю, благодаря им, чего желаю.

Клод Тиру все еще валялся на полу; по знаку дез Адре двое солдат подняли его на ноги и крепко схватили за руки.

Иуда всех окидывал мутным, блуждающим взглядом.

– Клод Тиру, – промолвил дез Адре, – что я заплатил тебе за измену барону де Ла Мюру?

Несчастный молчал, словно онемев.

– Давай, Ла Кош!

Капитан вонзил острие кинжала в плечо изменника, который при этом страшно вскрикнул.

– Что я тебе, мой друг, заплатил за измену? – повторил дез Адре.

– Тысячу золотых экю, монсеньор.

– А! Вот ты и заговорил!.. Так ты признаешь, что я ничего тебе не остался должен?

– Ничего, господин, ничего!

– Что я вполне с тобой расплатился?

– Вполне.

– Знай же, что ты ошибаешься мой друг; я еще не вполне вознаградил тебя по заслугам, но не беспокойся: я поквитаюсь с тобой сию же минуту… В пляску, голубчики!

Прежде чем кто-либо из непосвященных смог понять смысл странного приказания дез Адре, старика подняли на руки и поднесли к окну; он еще мелькнул в воздухе и мгновением позже исчез во мраке.

– Ужас! – воскликнул барон де Ла Мюр, забывая, что столь жестоко наказали человека, предавшего его самого.

– Ужас! – повторили все его друзья, и мигом обнажились все шпаги.

– Тихо! – проревел дез Адре. – Или вы забыли, что наши делишки еще не закончены… долой шпаги, долой!

Никто даже не пошевелился.

– Вот как? Вы отказываетесь?! Тем хуже для вас! Солдаты, поучите-ка этих господ мудрости!

Десять аркебуз прицелилось, и раздался гром десяти пуль, ударивших в толпу и поразивших наповал восемь мужчин, одну женщину и пажа.

Пажа Бланш, Альбера Бриона, заслонившего собой молодую госпожу.

– Теперь вы меня послушаетесь? – спросил дез Адре голосом, покрывавшим стоны и вопли.

– Да, – ответил господин де Ла Мюр, – распоряжайся нами, убийца!.. Если ты жаждешь моей жизни, то бери ее, но пощади моих детей, мою жену, моих друзей!

– Солдаты, возьмите этот стол – он мне мешает! – приказал дез Адре, не отвечая барону.

Стол был отодвинут к окнам; при этом погасло несколько канделябров.

– Принесите факелы! – скомандовал дез Адре. – Ничего не видно!

Тигр желал во всех подробностях насладиться зрелищем поставленной им трагедии.

Четыре солдата, с факелами в руках, живыми кариатидами встали по обе стороны зала.

– Вот о чем я хочу просить вас, господа, просить, а не приказать, – снова начал дез Адре. – Я хочу говорить с вами всеми, но предварительно должен вам признаться, что меня ничто так не может вывести из терпения, как жесты моих собеседников, а потому прошу вас теперь подвергнуться одной формальности, хотя и довольно неприятной для дворян, но тем не менее необходимой; эта формальность состоит в том, что вам свяжут руки… Ну, господин барон де Ла Мюр и любезный граф де Гастин, не угодно ли вам будет подать прочим господам пример? Мне крайне грустно, что вы давеча вынудили меня к столь тяжелым аргументам, которые стоили жизни некоторым из вашего круга, – надеюсь, вы не заставите меня повторить их!

Ропот негодования ответил на предложение дез Адре.

Нет сомнения, что все скорее согласились бы умереть, чем подвергнуться бесчестью, тем более что оно и не гарантировало им жизнь; но у них еще теплилась надежда на то, что, согласившись на постыдное требование врага, они спасут своих жен, сестер и дочерей.

Они покидали шпаги.

– Сдаемся! – крикнули они.

– Но я не сдаюсь, – сказал граф де Гастин и обратился к Этьену и Полю, указывая пальцем на дез Адре.

– Этот подлец хочет не только нашей крови, но и чести, а вы слушаетесь его, покоряетесь ему?.. Вперед! Он просил меня подать пример – я и подаю! Вперед, друзья!

– Вперед! – повторили братья, воодушевленные словами зятя.

И, не глядя, следует ли кто за ними, трое мужчин ринулись вперед.

Тут уже не десять, но сорок аркебуз опустились, но Бланш и баронесса де Ла Мюр повисли на шее – первая – мужа, вторая – сыновей, – воскликнув:

– Вы хотите, чтобы мы все погибли?

«Какая разница – минутой позже, минутой раньше?» – могли бы ответить им, но кто же не послушает любимого человека.

Наклонившись к супруге, Филипп шепнул ей несколько слов, которые сперва заставили ее вздрогнуть, а затем твердо ответить:

– Клянусь!

– Будь тогда по-твоему! – произнес Филипп и, тяжело вздохнув, переломил шпату надвое.

Несколько минут спустя все, не исключая и прислуги, стояли со связанными руками перед дез Адре, ожидая его приговора.

Он сел посреди зала в кресло; Ла Кош и Сент-Эгрев стали по обе его стороны.

– А теперь, господа, когда все успокоились, мы можем и поговорить, – сказал дез Адре медленно, с дьявольской улыбкой обводя взглядом женщин, рыдавших возле трупов. – Нельзя ли потише выражать вашу печаль, сударыни? Поверьте, я очень сожалею о случившемся несчастии и рад бы поправить беду, но что же делать, если воскрешение мертвых – не в моей власти? Потише, пожалуйста!.. Позвольте теперь объяснить причину моего столь внезапного здесь появления: четырнадцать месяцев назад, я был жестоко оскорблен бароном де Ла Мюром и некоторыми из вас, господа; я тогда поклялся отомстить вам при первом же удобном случае! Ну вот, этот случай представился! Между тем я не так черен, каким кажусь с первого взгляда, и хочу доказать это, предложив вам такие условия, которые не будут слишком обременительны для вас. К тому же мне следует быть предельно осторожным: госпожа Екатерина Медичи уже не благоволит ко мне по-прежнему, а совершенно лишиться ее милости я не считаю выгодным… Однако я вижу, что моя длинная речь истощает ваше терпение, и потому постараюсь объясниться в двух словах: я заплатил за вход сюда тысячу экю, назначаю выкуп в такую же сумму за каждого из вас. Вам эта цифра кажется слишком большой, господа?

– Нет! Нет! – в едином порыве воскликнули пленники, в сердцах которых вновь затеплилась надежда на спасение.

Промолчали лишь барон де Ла Мюр и граф де Гастин, которые поняли, что под этим предложением скрывается нечто иное.

– Так вы согласны на это условие? – продолжал господин де Бомон. – Что ж, тысяча экю с каждого из вас составят двадцать четыре тысячи, которые барон де Ла Мюр потрудится выдать мне сполна немедленно; вы можете рассчитаться с ним позже.

Барон де Ла Мюр горько улыбнулся; они с Филиппом не ошиблись, решив, что дез Адре просто насмехается.

– Вам отлично известно, – промолвил он, – что я не имею наличными такой суммы.

Дез Адре сердито топнул ногой, изобразив разочарование.

– Полноте! Как же так? – воскликнул он. – Думаешь, что дело уж кончено, а между тем ошибаешься… Неужели, дорогой барон, вы не имеете…

– Один лишь король в состоянии, быть может, распоряжаться такой суммой.

– Быть может? Да, вы правы. Говорят, финансы его величества пребывают не в самом цветущем состоянии… Дьявол!.. Но так как, господа, я никогда не кредитую, то вынужден предложить вам нечто другое. Мы сильно скучаем в последнее время, а потому было бы совсем не дурно поразвлечься обществом ваших прелестных жен и дочерей, пока вы не внесете мне всей назначенной суммы… вам и не нужно будет спешить… Ну-ка, Ла Кош и Сент-Эгрев, выбирайте. Я, со своей стороны, беру себе эту прехорошенькую малышку, графиню де Гастин. Похоже, я удачно выбрал; она – лакомый кусочек, которым не пренебрег бы и сам король!

Женщины обмерли со страху; мужчины заскрежетали зубами в бессильной злобе.

Солдаты хохотали; Ла Кош сморкался; Сент-Эгрев теребил усы.

Дез Адре подошел к Бланш; госпожа де Ла Мюр кинулась между ним и дочерью.

– Пощадите! Пощадите! – взмолилась она.

– Давай, Ла Кош! – промолвил дез Адре.

Ла Кош подошел и, словно соломинку, подхватил баронессу.

– Матушка! – вскрикнула Бланш.

– Дитя мое… доченька… я…

Госпожа де Ла Мюр не закончила, не смогла закончить. Когда Ла Кош передал ее в руки солдат, она уже не дышала.

– Что такое, голубушка? – обратился дез Адре к Бланш. – Неужто мы предпочитаем нашего красавца Филиппа де Гастина этому ужасному барону дез Адре? Впрочем, я сознаю, что слишком стар для вас… Сент-Эгрев, уступаю тебе дочь барона де Ла Мюра, мой мальчик: бери ее!

– Премного благодарен, господин барон! – ответил Сент-Эгрев, теребя усы, и обвил рукой гибкую, стройную талию Бланш.

Но она оттолкнула его с силой, которой нельзя было подозревать в таком воздушном существе.

– Я поклялась тебе, Филипп, – крикнула она мужу, – умереть, если нельзя быть твоей… И я сдержу слово!.. Прощай!

Она быстро вынула из складок своего подвенечного платья кинжал, поразила им себя в грудь и безжизненно упала на паркет.


Мы не станем описывать, что было дальше.

Есть такие преступления, о которых рассказывать не следует.

Пока одна часть солдат дез Адре подталкивала к двери зала гостей Ла Мюра, пьяных от ярости и отчаяния, и вынуждала их подняться на платформу донжона, другие солдаты – или, скорее, другие разбойники, – словно гнусная свора, вырвавшаяся из рук столь же гнусного охотника, набросились на честных женщин, невинных девушек, начав срывать с них драгоценности и украшения.

Затем, забросив их – полумертвых, а то и вовсе уж мертвых – себе на плечи, эти бандиты направились со своими жертвами к темным глубинам лестницы.

Дез Адре, а вместе с ним и Ла Кош и Сент-Эгревом досмотрел эту ужасную охоту до самого последнего ее эпизода.

Наконец, когда последний солдат исчез за дверью, барон промолвил:

– Хе-хе! Попортили мы им немного свадьбу, а, господа?

– Бедняжка! – произнес Сент-Эгрев, склонившись над неподвижным телом Бланш.

– Тебе жаль ее, шевалье?

– Она была так хороша!

– Да, хороша, но какая дура!.. Ладно еще, я ей не понравился, но уж тебе-то ее Филипп и в подметки не годится! Теперь, Ла Кош, друг мой, дело за тобой.

– Сию минуту, барон.

Задача капитана Ла Коша в подобного рода походах состояла в том, чтобы разыскать место, где хранились сокровища завоеванного замка и, естественно, эти сокровища умыкнуть.

Еще ни разу не возвращался он из подобных поисков не солоно хлебавши, этот славный Ла Кош! Золото он чуял сквозь стены!

– Присоединишься к нам на платформе? – продолжал дез Адре.

– Да, барон.

– Стало быть, без тебя пляску не начинать?

– О, да, барон, не лишайте меня этого удовольствия!

– Хорошо, хорошо, мы подождем тебя, гурман! Ну что, пойдем, шевалье?


Глава IV. Как именно барон дез Адре представлял себе пляску. – Паж. – Которая доказывает, что быть остроумным весьма выгодно. – Проклят! Проклят!

Не будь барон дез Адре реальной исторической персоной, он вряд ли бы появился в нашем романе. Таких чудовищ придумать невозможно. Дез Адре убивал потому, что любил убивать, и в этом виде развлечения – который он смаковал, стремился довести до совершенства – предпочитал сбрасывать своих пленников с вершины какой-нибудь башни.

«Какая это радость, – говорил он, – видеть, как человека легонько подталкивают к краю платформы, все дальше и дальше, до тех пор, пока его ноги, колени, голова и бездна не превращаются в одну прямую линию. Со взъерошенными волосами, побелевшим лицом, скрюченными от страха пальцами и готовым вот-вот вырваться из груди сердцем, человек этот наконец летит вниз, несколько раз переворачивается в воздухе и, ударяясь о скалы, расплющенной безжизненной массой падает на землю.

Следующего, скорее, скорее!.. Следующего!.. Я буду смотреть, как они прыгают вниз, пока мне это не надоест, и лишь тогда крикну: довольно!»

Дез Адре, несомненно, был безумцем, кровожадным маньяком… Самым же ужасным было то, что для удовлетворения пожиравшей его жажды убийства этот человек задействовал лучшие качества воина: неустрашимость, прозорливость, проницательность, мудрость, энергичность, пренебрежение опасностью.

Разумом эти странные аномалии не понять.

Откуда эта храбрость, соединенная с трусостью? Почему, наряду с блестящим умом, в нем жила такая порочность?

Девиз его был таков: «Impavidum ferient ruinae». – «Тишина посреди руин».

Он забывал, по словам Гозлана, что Гораций рекомендовал эту твердость человеку справедливому, который хочет уподобиться героям, а не человеку жестокому, для которого отвага становится лишь очередным пороком.


Да, предложив пленникам выкупить свои жизни за золото, барон дез Адре разыгрывал комедию.

То была всего лишь грубая насмешка, игра, но Филипп де Гастин и барон де Ла Мюр, разгадав ее, не пожелали в ней участвовать.

Когда у дез Адре появлялась возможность пролить кровь, ему становилось уже не до золота.

И потом, не он ли являлся теперь хозяином замка, а следовательно – и хозяином всех имевшихся в замке богатств.

Вельмож на платформу донжона провели во вторую очередь. Сначала туда поднялись под конвоем первые жертвы предательства – тридцать солдат, составлявших гарнизон Ла Мюра.

«Чем больше будет прыжков, тем больше посмеемся!» – думал дез Адре.

Все еще пребывавших под воздействием снотворного, которое им подсыпали в вино, связанных попарно, полусонных, этих бедняг бросили на каменные плиты. Не хватало лишь одного – их командира, Гийома Барре.

То ли выпил он меньше других, то ли мозг его еще не успел затуманиться, но, когда враги прошли на охранный пост, Гийом Барре проснулся и пытался защищаться.

Его задушили. Ничего не поделаешь! Одним прыгуном меньше! И почему только этот глупец, капитан стражников, не позволил связать себя, как другие? Теперь же солдат и вельмож, которых ждала одинаковая судьба, собрали в одном месте.

Тем временем Ла Кош и четыре солдата, с огромными мешками, производили быструю инспекцию различных частей владения, собирая все, что казалось им достойным внимания.

Под угрозой немедленной смерти один из слуг сопроводил этих господ к золоту, которое хранилось в одной из небольших башенок, и хотя восьмидесяти тысяч экю там не набралось – барон был прав, то была огромная сумма! – обнаруженное богатство все же заслуживало того, чтобы быть переправленным из Ла Мюра в Ла Фретт.

Из башенки Ла Кош спустился в часовню, где наложил руки на все более или мене ценные предметы, в том числе и несколько знамен с фамильным гербом Ла Мюра – своего рода военные трофеи.

Оттуда Ла Кош повел солдат в столовую, где он надеялся поживиться еще какой-нибудь серебряной посудой вдобавок к той, что была собрана в зале для приемов, или парадном зале.

Мешки были уже полны, но Ла Кош, ненасытный, искал чего бы в них доложить, когда с платформы главной башни донесся звук фанфар.

Барон дез Адре выжидал около получаса – этого, по его мнению, было достаточно. Теперь он звал друга Ла Коша и всех тех, что разбрелись по замку, предаваясь, во мраке ночи, самому гнусному из преступлений – насилию.

Через пять минут после этого призыва каждый солдат должен был занять свое место в строю. Дез Адре шутить не любил.

И не прошло и пяти минут, как вся шайка – шестьдесят человек, и те, кого мы видели рядом с бароном, и те, что держались в резерве, – выстроилась на платформе донжона под командованием капитана Ла Коша.

Перед тем как подняться, в свою очередь, на платформу, дабы присутствовать при пляске, задержимся ненадолго в зале для приемов. В зале, где еще два часа тому можно было слышать лишь радостные возгласы, лицезреть радостные лица. И где теперь… Какая ужасная метаморфоза! Боже мой, какое бедствие обрушилось на эту комнату? Самое неумолимое из бедствий – злобный и мстительный барон дез Адре. Паркет был усыпан мужскими и женскими трупами, причем женских было куда больше, нежели мужских.

Мужчин пощадили ради любимого развлечения дез Адре; с дюжину женщин закололи, или скорее они успели заколоть себя сами, предпочтя немедленно умереть от собственных кинжалов, нежели позднее от стыда. Столы, стулья были выброшены в окна – они мешали. Что видите вы, читатель, при голубоватом свете луны, единственном, что освещает сейчас этот зал? Никого, кто бы дышал, никого, кто был бы еще жив, не так ли?

Хотя нет – одно окоченелое, ледяное тело еще дергается, издавая время от времени все более и более слабые стоны. Это бьется в агонии Миро, одна из борзых баронессы де Ла Мюр, которой вспороли живот, когда она бросилась защищать хозяйку. Но это достойное животное было не единственным, на кого пал гнев разбойников – других собак постигла та же участь. Вот и Миро умолкла; ее последний вздох угас вместе с последним стоном.

Но не ошибаемся ли мы? Слышите, в глубине зала кто-то еще стонет? О чудо! Альбер Брион, маленький паж Бланш, Альбер Брион, которого мы считали мертвым, всего лишь ранен! Вот он встает и обводит зал испуганным взором. Бедное дитя! Ему есть от чего прийти в ужас! Ему кажется, что он видит страшный сон, но нет, он не спит! Эти трупы вокруг… эти вопли вверху… этот смех!.. Это солдаты дез Адре оставили за собой столько трупов!.. Это солдаты дез Адре смеются!..

Пошатываясь, паж подходит к окну: легкий ночной бриз освежает его пробитую пулей голову; легкий ночной бриз вновь наполняет его помутившийся разум мыслями, воспоминаниями.

Как прекрасно усеянное звездами небо!.. Воздух наполнен ароматами роз и жасминов парка!..

Но что это? Перед окном, снаружи, проносится тень. Еще одна! Еще! Альбер в ужасе подается назад. За окном стремительно пролетают люди… люди, которых сбрасывают с платформы донжона в овраг.

«Нужно бежать! Где-нибудь укрыться!» Инстинкт самосохранения первым просыпается в пареньке. «Но как бежать? Где укрыться?»

Ах!.. Грудь его сотрясают рыдания… Госпожа Бланш, его дорогая хозяйка – где она? Что с ней стало? Он хотел защитить ее. «Спаслась ли она?»

Снова за окном мелькают тени, прорезая лазурь неба своими мимолетными силуэтами! Вновь смех – смех демонов – на платформе.

Но Альберу уже не страшно, он больше не думает о себе. Он ищет среди трупов… О Боже, нет!.. О, он не кричит! Его могут услышать, а он хочет жить, жить ради нее, живой или мертвой… Вот и она! Он видит ее, прекрасную мадемуазель Бланш, невесту на Земле, жену на небесах Филиппа де Гастина! Она здесь – лежит на полу, безжизненная, вся в крови! Ее убили, как, должно быть, убили и мужа ее, отца, мать, братьев!.. Ее мать… госпожа де Ла Мюр… да!.. Альбер замечает и ее тело – всего в нескольких шагах от дочери.

Он этого не перенесет! Охваченный конвульсивным спазмом, кусая кулак, чтобы сдержать новые рыдания, паж падает на паркетный пол зала.

Но нет, нет! Боженька даровал ему жизнь ненапрасно, его рана несерьезна. Он должен превозмочь, сбросить с себя это гибельное оцепенение! Жива она или мертва, но он принадлежит своей дорогой и горячо любимой госпоже! Жива она или мертва, он ее здесь не оставит!


Мы уже говорили, что барон дез Адре всегда доводил свои развлечения до совершенства. Этой ночью он решил, что будет забавно, если солдаты попрыгают с башни прежде вельмож. То был способ продлить мучения одних, укоротив муки других. Впрочем, вряд ли он мог достичь своей цели. Боль, как и радость, имеет свои границы, которой душе никогда не перешагнуть.

Став свидетелями оскорблений, истязаний, убийства самых дорогих их сердцу существ, могли эти угодившие в плен к дез Адре вельможи, в большинстве своем, расценить смерть иначе, нежели услугу?

Поэтому, если отсрочка казни и могла вызвать у них хоть какую-то эмоцию, то эмоцией этой – вопреки желанию дез Адре – было скорее сожаление, но сожалели они не столько о жизни, как о том, что приходится ждать смерти. Впрочем, некоторые наряду с сожалением испытывали и невыразимый страх.

Во главе этой группы несчастных мы вынуждены поставить до дна испившего чашу горечи барона де Ла Мюра, которому предстояло перенести смерть сыновей, зятя, друзей, как он уже перенес смерть жены и дочери, и лишь затем умереть самому.

Ужасная ситуация! Чтобы не дать сердцу разбиться, чтобы сдержать слезы, барону де Ла Мюру приходилось отводить взор от друзей, от сыновей!

К слову, сыновья барона были совершенно спокойны. Дети, которые могли бы стать мужчинами! Они и готовились умереть как мужчины.

Что до Филиппа, то в тот самый миг, когда, предпочтя умереть, нежели позволить себя обесчестить, Бланш, крикнув ему: «Прощай!», вонзила себе в грудь кинжал, он, казалось, лишился рассудка. Взгляд его воспылал еще большим огнем, щеки покрылись еще большим румянцем. Могло сложиться впечатление, что, покинув этот мир, душа Бланш соединилась с душой ее мужа. То был уже не человек, то была статуя, всецело отдавшаяся во власть дез Адре.


«Когда прыгает один баран, за ним следует все стадо», – говорил Рабле.

Люди во многом похожи на баранов; для них тоже пример зачастую бывает заразительным. Тем лучше, если пример хорош! И потом, зачем говорить: «нет», когда ты уверен, что следует сказать: «да»? Потеря времени, да и только! К тому же у всех есть самолюбие. Странная штука: жертва нередко стремится вызвать восхищение у своих палачей.

Дез Адре буквально млел от удовольствия. Никогда еще он так не развлекался!

– Как идут! Как идут! – повторял он.

И, перегибаясь через зубцы башни, он кричал вслед каждому, кто падал:

– Скатертью дорога! Не забывай меня, мой друг!

Шутить подобным образом ему уже доводилось – 24 июня 1563 года, в День святого Иоанна Крестителя, когда, захватив город и крепость Сен-Марселен, что около Гренобля, барон напутствовал каждого из католиков, которых толкали в пропасть его солдаты, почти такими же словами:

– Передавай привет господину святому Иоанну Крестителю! Не забывай меня, когда окажешься у него! Святой Иоанн Креститель тебе в помощь![2]

Веселый был человек этот дорогой барон!

И экономный на свои жестокие проделки – пользовался ими дважды, трижды, а иногда и четырежды.


Когда приходила очередь исчезнуть в ночи того или иного солдата, ему развязывали, предоставляя тем самым возможность – и честь! – самостоятельно встать между зубцами или бойницами башни и спрыгнуть вниз. Двадцать солдат – двадцать баранов – уже прыгнули.

Освободили от пут двадцать первого. То был некий гасконец, состоявший на службе у барона де Ла Мюра около восьми месяцев, невысокого роста паренек с вечно улыбающейся физиономией. Улыбался он и теперь. После того как ему развязали руки, он растер запястья, чтобы восстановить кровообращение, но остался стоять среди товарищей.

– Давай! – крикнул ему капитан Ла Кош. – Отправляйся, малыш!

– Отправляйся! – повторил дез Адре.

– Отправляйся! – повторил Сент-Эгрев.

– Сейчас, господа, сию минуту! – ответил гасконец весело. – До чего ж вы нетерпеливые!.. Вот!.. Раз… два… три…

И он побежал к бойнице. Но, оказавшись у края пропасти, вдруг остановился. Неодобрительный гул пробежал по шеренгам солдат дез Адре. Последний нахмурился.

– В чем дело, скотина! Ты уж дважды никак решиться не можешь? – произнес он грозно.

– Дважды!.. Черт возьми, монсеньор, если вы такой смелый, могу дать вам хоть четыре попытки! – ответил гасконец все с той же веселостью.

Дез Адре расхохотался, Сент-Эгрев и Ла Кош последовали его примеру.

Определенно, он был большой любитель шуток, этот сеньор дез Адре! Потоки слез, целый океан мольбы никак его не проняли, а вот острое словцо заставило его смеяться до упаду.

Менее восприимчивый к шуткам, нежели его хозяин, оруженосец Грендорж направился к гасконцу, чтобы столкнуть того в бездну.

– Нет! – крикнул дез Адре. – Нет! Отставить, Грендорж!

И он спросил у гасконца:

– Твое имя?

– Тартаро, монсеньор.

– Хорошо, Тартаро, во имя твоего остроумия дарую тебе жизнь. Можешь идти. Ты свободен.

– Спасибо, монсеньор!

И, не ожидая продолжения, Тартаро поспешил удалиться.


Свободен! Он был свободен! Гм! Легко сказать, но из укрепленного замка, да еще находящегося во власти врага, выйти не так просто, как из хижины. Подъемный мост, должно быть, поднят, потерна, через которую прошли дез Адре и его солдаты, закрыта и охраняется. Ну и что ж! Поискав, он что-нибудь да найдет. Должен же быть здесь еще какой-то выход. Проявив остроумие, он остался в живых; этот же ум принесет ему и свободу!

Так рассуждал Тартаро, стремительно спускаясь по лестнице башни.

Он пересек мост, соединяющий донжон с двумя небольшими башенками. Слева – винтовая лестница, что ведет к часовне; справа – другая, дающая выход к парку.

Парк!.. Воздух, пространство!.. Да, но воздух и пространство между четырьмя стенами!

Часовня Ла Мюра, находившаяся между подсобными строениями замка, стояла у оврагов, противоположных тем, в которые сейчас сбрасывали людей.

Не далее как в воскресенье, слушая мессу, Тартаро указал одному из своих товарищей на то, что решетка подвального окна едва держится в гнездах, на что его друг – его звали Лербур – ответил:

– Хе-хе! Вот как-нибудь ночью, когда будет желание вылететь из этой клетки, мы и посмотрим, держится она или нет!

Бедняга Лербур! Из клетки-то он вылетел, вот только самым досадным образом! «Надо бы на нее взглянуть поближе, на эту решетку», – сказал себе Тартаро. И он направился к часовне.

Внутри стояла такая темень, что гасконцу, который к тому же ориентировался в этом святом месте не так хорошо, как в помещениях охраны, приходилось передвигаться практически на ощупь. Внезапно он остановился…

Тоненькая полоска лунного света осветила кафедру, у подножия которой он вдруг заметил некую белую фигуру, загораживающую ему проход. «Должно быть, призрак убитого кастеляна», – подумал Тартаро и перекрестился.

Но белая фигура не двигалась, и солдат – в этот час живых он боялся куда больше, чем мертвых – решил подойти ближе.

– Если вы не совсем бездушны, то не убьете меня! – произнес умоляющий голос.

Душа у Тартаро была, и душа прекрасная, да и желания убивать гасконец не испытывал, он вообще ненавидел убивать. К тому же и голос показался ему знакомым.

– Кто вы? – спросил он.

– А! – ответило невидимое существо громче и с оттенком радости. – Так это ты, Тартаро?

– Да, это я, Тартаро… а вы… вы…

– Альбер Брион.

– Мой маленький друг, господин Альбер Брион, паж мадемуазель!.. Так вам тоже удалось спастись? О, как я рад! А я весь вечер страшно беспокоился о вас, и если б только мог, то… Однако что это у вас на руках?

В окно часовни пробился свет взошедшей луны, и Тартаро разобрал наконец, что было тем белым предметом, которым бросился ему в глаза минуту назад.

– О, небо! – воскликнул гасконец. – Да это женщина!

– Да, – ответил Альбер, – и посмотри, кто она.

Тартаро наклонился.

– Мадемуазель Бланш! – пробормотал он. – Боже милосердный! Мадемуазель Бланш! Мертвая!

– Нет, нет, она еще не умерла! Я слышал биение ее сердца… И, раз уж ты здесь, мой славный Тартаро, ты ведь мне поможешь? Если бы ты знал, скольких трудов мне стоило спуститься сюда с нашей дорогой госпожой! Как я проклинал себя за бессилие! Ведь я тоже ранен, и едва могу идти. Но ты, Тартаро, ты ведь такой сильный… ты ведь понесешь мадемуазель Бланш, не так ли?

– Конечно, но куда?

– Прочь из замка, и как можно скорее!

– Да-да, охотно… но знаете ли вы безопасный выход, господин Альбер?

– Знаю, знаю! О, какое счастье, что ты пришел сюда! Без твоей помощи я, вероятно, ничего не смог бы сделать! Вот, держи, неси ее… осторожнее, ради бога!.. Она еще жива… а если и умрет, то хоть будет погребена как следует… Но она не умрет, не должна умереть… Там, в зале, лежат трупы баронессы и многих других, погибших у меня на глазах от рук солдат… Но что с господином бароном? Господином Филиппом? Господином Этьеном? Господином Полем? Их тоже убили?

Тартаро печально покачал головой.

– Нет еще, – сказал он, – но им не избежать смерти.

– О, мои бедные господа! Все мертвы! Все! Но поговорим о них позднее, сейчас мы должны думать только о ней! Пойдем!

Прижав тело Бланш к груди, солдат, ведомый пажом, через небольшую потайную дверь, находившуюся за алтарем, прошел в коридор, ведущий в оружейную комнату.

На что надеялся Альбер Брион? Предположим, что с помощью Тартаро ему все-таки удастся выбраться из замка, но не слишком ли самоуверен был паж, когда заявлял, что госпожа Бланш непременно выживет? Запасшись терпением, читатель обязательно получит ответы на эти вопросы.

Теперь же вернемся на платформу донжона, где продолжалась пляска.


Ах! В то время как, поддавшись счастливому вдохновению, гасконец Тартаро направился искать спасения в прибежище Бога, смертельный промысел барона дез Адре медленно, но верно подходил к концу.

На тот момент, когда мы возвращаемся на платформу башни, из многочисленного прежде стада баранов, в живых оставался лишь один – Филипп де Гастин.

После солдат, и не менее отважно – что само собой разумеется! – вниз прыгали вельможи. Сперва – гости и друзья Ла Мюра. Затем – сам барон и его сыновья, или скорее так – барон вместе с сыновьями.

Развязали Поля.

– Позвольте мне умереть вместе с братом, сударь! – воскликнул Этьен, обращаясь к дез Адре.

– Можно! – ответил тот.

– Благодарим вас! – сказали отважные братья и кинулись обнимать отца и Филиппа.

Как мы помним, последний с той минуты, как увидел Бланш павшей под ударом кинжала, направленного ее собственной рукой, был совершенно равнодушен ко всему происходившему.

Барон де Ла Мюр не мог оставаться молчаливым зрителем смерти сыновей – его надежды, его счастья, его гордости!

Он забыл, что у дез Адре вместо сердца – кусок железа, который ничем не смягчишь; забыл, что дез Адре, мстя ему, старается сделать эту месть как можно более ужасной и ни за что от нее не откажется.

– Дез Адре! – крикнул он. – Дез Адре, пощади! Не меня, но моих сыновей! Ты убил мою жену, дочь, я прощу тебе их смерть… слышишь – прощу, если пощадишь моих сыновей! Мой замок, все, что имею, отдаю тебе беспрекословно… отдаю и мою честь, только не убивай моих сыновей!.. Я буду твоим лакеем, твоим рабом, твоей собакой… Ты будешь толкать меня ногой – и я ее облобызаю; ты плюнешь мне в лицо – я улыбнусь!.. Не приятнее ли тебе будет мучить меня в течение нескольких лет, чем убить сразу?.. О, пощади моих сыновей… ради всего, что тебе дорого на земле, и ради того, что ожидает тебя на небесах!

Старик опустился на колени.

– Хе-хе! – рассмеялся дез Адре. – Надменный барон де Ла Мюр хочет быть моим рабом!

– Отец! – сказал Этьен. – Горе лишило вас рассудка: вы же знаете, что мы не станем откупиться от смерти такой ценой!

– Встаньте, отец! – воскликнул Поль. – Разве вы не видите, что только усиливаете торжество этого зверя?

– Молчите, молчите! – бормотал несчастный Ла Мюр.

– Да, барон, – начал дез Адре. – Они правы, прося вас не унижаться даром! Я не столь глуп, чтобы верить таким комедиям… Да если б вы и действительно были моей собакой, то весьма дурной… Обнимитесь еще раз и покажите ваше искусство в кувыркании!

Господин де Ла Мюр встал со стоном, раздирающим душу.

Руки его соединились с руками сыновей.

– Ну что, тогда вместе? – спросил он.

– Вместе! – воскликнули молодые люди.

– Будь ты проклят, дез Адре! – прокричал старик. – Проклят навеки! Проклят до тех пор, пока будет существовать этот мир! Проклят и после конца его! Проклят людьми, проклят Богом!

– Проклят!

– Проклят!

Эхо повторяло еще это проклятие отца и сыновей, когда голоса их уж смолкли навсегда.

Солдатам дез Адре подобные развлечения барона были, конечно же, не в новинку, но и их эта сцена повергла в ужас. Даже Ла Кош не подумал высморкаться. Лица дез Адре и Сент-Эгрева, напротив, расплылись в еще более широких улыбках.

– Ну, кто еще скажет, – заметил первый, – что я невеликодушен? Эти господа пожелали отправиться в путь вместе – из опасения воришек, по всей видимости, – так разве ж я был против?

– Вы слишком великодушны, господин барон, и этим уже начинают злоупотреблять, – промолвил Сент-Эгрев.

– Похоже, ты прав, малыш. Трое разом – растраченное удовольствие. К счастью, у нас остался еще один напоследок… Красавец граф де Гастин! Гм!.. Хотя сегодня он выглядит каким-то угрюмым, этот граф де Гастин!.. Сердечные муки!.. Вот увидите: он покинет нас, даже не сказав «прощайте».

– Ошибаетесь, барон, вы услышите от меня даже нечто лучшее, чем «прощайте» – я скажу вам «до свидания».


Филипп де Гастин заговорил! Филипп де Гастин был еще жив!

Еще минуту назад бледный и мрачный, он выпрямился, лицо его просветлело, а во взгляде запылал огонь.

Дело в том, что, пока он пребывал в оцепенении, безучастно глядя на происходившие вокруг преступления, внезапно некий тайный голос раздался где-то внутри него, разбудив все его чувства: «Бог – он за тех, кто к нему взывает! Обратись к нему, и Бог, который может все, оставит тебя в живых, чтобы ты смог наказать этих мерзавцев и негодяев! Наказать и отомстить!»

– Боже, – прошептал Филипп, – Боже, сделай так, чтобы я выжил и мог отомстить!

– Вот как! В добрый час! – весело воскликнул барон дез Адре. – А я-то уж грешным делом подумал, что вы вовсе не способны рассмешить нас. Ха-ха-ха! Где же вы рассчитываете встретиться со мной, любезный граф? Ха-ха-ха!

– В аду, дорогой барон.

– В аду!.. Неужели? Вы слышали, господа? Граф де Гастин прямиком отправляется в ад, чтобы засвидетельствовать свое почтение сатане и заблаговременно отрекомендовать нас! Ха-ха-ха! Счастливого же вам пути, господин граф! Грендорж, мой друг, развяжи графу руки, чтобы он мог отправиться в путешествие!

Грендорж исполнил приказание.

Филипп, как и чуть раньше гасконец Тартаро, принялся растирать себе руки, но еще медленнее, еще тщательнее, словно хотел вернуть силу в онемевшие члены.

– Когда же вы закончите, господин граф? – спросил Ла Кош, с нетерпением наблюдавший за этой пантомимой. – Вас ведь ждут… и вверху… и внизу.

– Да, мой дорогой, – подхватил Сент-Эгрев, – вы слишком медлительны. А ведь сегодня здесь прошло много достойных вельмож, с которых вы могли бы взять пример!

– Оставьте, оставьте, господа! – сказал дез Адре. – Чтобы предстать перед его дьяволом – а господин граф уже изволил сообщить нам, куда направляется, – нужно хорошенько приготовиться.

Филипп обвел врагов взглядом, полным презрения и непримиримой ненависти и, неспешно подошел к зубцам башни.

Он нагнулся над ними, словно измеряя на глаз пространство, отделявшее его от земли, затем выпрямился и, скрестив руки на груди, гордо и спокойно взглянул на дез Адре.

– Дорога кажется вам слишком долгой, прекрасный Филипп? – спросил тот.

– Да, барон!

– И это вас беспокоит?

– Нет, но признаюсь…

– В чем же?

– Что если бы кто-то из вас проявил любезность, подтолкнув меня, я был бы ему весьма за то благодарен.

– Подтолкнув вас? И это после того как даже простые солдаты обошлись без посторонней помощи.

– Я сознаю, что выказываю слабость, но…

– За этим дело не станет! Я готов услужить вам, господин граф, – сказал Ла Кош, выступая вперед.

– Нет, Ла Кош, не ты, не ты, – воскликнул дез Адре живо. – Грендорж, будь добр, подтолкни господина графа!

Филипп с трудом удержался от того, чтобы не разразиться бранью.

В определенных обстоятельствах наш разум позволяет нам проникать в мысли других – вот и граф догадался, о чем подумал дез Адре.

Но приказывал барон. Грендорж направился к графу, насмешливо бормоча себе под нос:

– Вроде и великий сеньор, а такой…

Мысль свою оруженосец не закончил – из груди его вырвался возглас гнева и ужаса.

Когда, все еще продолжая разговаривать с самим собой, он небрежно вытянул руку, чтобы столкнуть Филиппа с бойницы, тот вдруг притянул его к себе и… Несколько солдат бросились на помощь товарищу, но опоздали: Филипп де Гастин увлек с собой в пропасть одного из своих палачей. Не того, которого хотел бы, но не всегда получается сделать так, как желаешь!

Повсюду раздались крики ярости; один лишь дез Адре сохранял спокойствие.

– Я знал, что так будет! – сказал он, обращаясь к Ла Кошу и Сент-Эгреву, коих этот непредвиденный эпизод тоже поверг в ужас.

– Полноте! – воскликнули те в один голос.

– Тс-с!.. Потому, черт возьми, я и не хотел, чтобы ты, Ла Кош, в это вмешивался.

– Примите мою живейшую признательность, барон!

– Не за что, мой друг.

– Но этот бедняга Грендорж… Почему же вы и его не остановили?

– Вот еще! Я уж давно был им недоволен; слишком много он суетился в последнее время! Господин де Гастин оказал мне большую услугу, избавив меня от него!.. И потом, прощальная шутка графа была весьма недурна!.. Хе-хе!.. Однако луна скрылась, ночь уж на исходе… Быстренько поджигаем замок, дети мои… и уходим!


Глава V. Люди в черном. – Перед отчаянием – страх. – Он смеется!!!

В тот же день, 17 мая 1571 года, примерно в тот же час, когда графиня Гвидичелли, путешествующая со своим оруженосцем Орио, просила гостеприимства в замке, которому вскоре предстояло быть уничтоженным бароном дез Адре, пятеро всадников, ехавших по Итальянской дороге, вступали в небольшую деревушку Сен-Лоран, отстоявшую от Ла Мюра на несколько льё.

Одетые во все черное, они были на вороных конях и – примечательная особенность – имели к тому же черные бархатные полумаски на лицах, которыми издавна пользовались в Италии те, кто желал предаться удовольствиям или каким-либо делам, оставаясь неузнанным, и которые вошли в моду во Франции при Франциске I.

Выглядели они весьма необычно, эти пятеро странников, необычно и зловеще!.. Столь зловеще, что, когда они въехали в вышеназванную деревушку, каждый крестьянин, каждая крестьянка, повстречавшиеся им на пути, спешили отскочить в сторону, бормоча про себя ту или иную молитву.

Еще бы! В те времена даже в Париже многие боялись (и боялись жутко, уверяю вас) дьявола – могло ли быть иначе в провинции?

А, повторимся, вид этих пятерых странников отнюдь не внушал доверия! К тому же, и день уже клонился к закату, а всем известно, что с сумерками, словно летучие мыши, на улицы высыпают всевозможные злодеи…


Пустив лошадей рысью по главной, и единственной, улице Сен-Лорана, пятеро всадников достигли гостиницы – так же единственной в этой деревне – «Серебряный лев».

Перед дверью «Серебряного льва» их ожидал шестой всадник – на таком же коне и в такой же одежде, он так же, как и они, был в маске. Обменявшись парой слов с тем, кто ехал во главе группы – должно быть, начальником, – он почтительно поклонился и умчался по той же дороге, откуда приехали вновь прибывшие.

Начальник обернулся к своим спутникам.

– Пока все идет хорошо. Как думаете, Зигомала и Скарпаньино, не остановиться ли нам здесь на пять минут, чтобы выпить стакан французского вина? – спросил он по-итальянски.

– Будем только рады, синьор Луиджи! – ответили на том же языке вопрошаемые.

Двое остальных – вероятно, слуги, хотя, как мы уже сказали, их одежды ничем не отличались от одеяний хозяев – соскочили с лошадей, чтобы принять поводья из рук синьора Луиджи и господ Зигомалы и Скарпаньино.

Ничто не может лучше смягчить эффект первого впечатления, чем впечатление второе!

При виде первого всадника в маске, остановившегося у их гостиницы, хозяин «Серебряного льва», мэтр Сидуан Дори, и его достопочтенная половина, госпожа Тибо, немного растерялись; теперь же, когда на смену одному путнику пришли пятеро таких же, содержатель постоялого двора и его супруга уже вполне владели собой.

– Вина, и самого лучшего! – прокричал на сей раз по-французски синьор Луиджи, бесцеремонно опустившись на скамью за одним из столов общего зала таверны.

– Сию минуту, господа! – ответил Сидуан Дори и побежал было в погреб, но предводитель людей в черном остановил его.

– Но прежде один вопрос, добрый человек! Далеко ли отсюда до замка Ла Мюр?

– Нет, монсеньор, вовсе нет; не более двух льё.

– А по какой дороге нужно ехать к нему?

– По Гренобльской. Если никуда с нее не станете сворачивать, то слева увидите Шатеньерский лес, проехав через который, окажетесь у самого замка.

– Хорошо! Вот тебе за предоставленную информацию, дружище, а вот и за вино! Не забудь только дать моим людям, которые остались с лошадьми, по кружке вина.

– Да… о, да, монсеньор! Будет исполнено!

Путешественник дал ему два золотых экю; за такую цену Дори готов был принести его людям дюжину кружек и проболтать с их хозяином с дюжину часов.

Но последний уже закончил свой разговор с трактирщиком – теперь ему хотелось расспросить госпожу Тибо.

– Скажите, голубушка, – продолжал он, в то время как та церемонно накрывала стол, за который сели спутники, белой скатертью, – любим ли барон де Ла Мюр окрестными жителями?

– О, очень любим, монсеньор! Его любят столь же сильно, сколь презирают другого.

– Другого? Какого – другого?

– Э! Да барона дез Адре же! Вы никогда не слышали о бароне дез Адре? В таком случае вы, верно, не француз, господин?

– Вы не ошиблись, дорогуша, я действительно не имею счастья быть вашим соотечественником, но это не мешает мне знать барона дез Адре… по слухам… Он, кажется, живет в своем замке Ла Фретт, недалеко от Сен-Марселена?

– Да, господин. Вот уж четырнадцать месяцев, как он живет там совершенно тихо, но отец Фаго говорит, что долго так продолжаться не будет.

– А! А! Кто это – отец Фаго?

– Наш декан, господин; старик, который много чего повидал за те восемьдесят лет, что живет на земле.

– И что же он говорит?

– Что под лежачий камень вода не течет, и что поэтому барон дез Адре, кажущийся теперь спящим, в один прекрасный день проснется, к величайшему ужасу своих соседей, то есть благородных, богатых господ; нам же, людям бедным, бояться его нечего – он редко нас беспокоит, разве только когда ему вздумается похитить одну из наших девушек… Дубы, они завидуют лишь другим дубам – до камышей им никогда нет дела…

Пока госпожа Тибо нравоучительным тоном изрекала эту философскую мысль, из погреба поднялся мэтр Дори.

– Вот как ты тут болтаешь, – сказал он, – не хуже любой сороки! Надеюсь, ты не выражалась дурно о господине дез Адре? Ты ведь знаешь, я терпеть не могу, когда о ком-либо отзываются дурно. Вдруг эти господа – друзья ему…

– Успокойтесь, милый человек, – прервал его синьор Луиджи. – Мы не считаем друзьями разбойников… напротив.

– Черт возьми! Да разве люди, едущие к барону де Ла Мюру, могут быть друзьями господина дез Адре? – воскликнула госпожа Тибо. – Кстати, позвольте полюбопытствовать, господа, вы, верно, приглашены бароном на свадьбу?

– На какую свадьбу?

– Разве вы не знали, что сегодня он выдает свою дочь за графа Филиппа де Гастина, сына давнишних своих друзей?

– Нет, не знал, и мы не приглашены к барону, но тем не менее едем к нему с дружескими намерениями.

– Так вы не видели еще дочь барона, мадемуазель Бланш? Это чудо что за хозяйка!

– Бланш? Это имя новобрачной?

– Да. Такая милая девушка…

– Довольно!

Тон иностранца сделался вдруг повелительным, суровым, и госпожа Тибо умолкла.

Кружки с вином уже стояли на столе; по ту сторону двери уже попивали свое слуги.

– Полноте, сеньор, – промолвил тот, кого Луиджи назвал Скарпаньино, – лучше выпьем за наших друзей, и долой мрачные мысли!

Синьор Луиджи провел рукой по лбу, словно желая отогнать некое тяжкое воспоминание.

– Вы правы, господа! – воскликнул он наконец по-итальянски. – С той минуты как я вступил на французскую землю, я перешел от отчаяния к мщению!.. Глаза мне застилают слезы, а я должен видеть!.. Неважно!.. Хотя… Не пообещай я маркизу Тревизани передать от него привет барону де Ла Мюру, я бы отказался от этого визита… Это имя – Бланш, – которое принадлежит мадемуазель де Ла Мюр… это имя, оно напоминает мне… А! Все в порядке! Тофана уехала в Париж, где ее с нетерпением ожидает королева Екатерина Медичи… Ха-ха! Екатерина Медичи и Елена Тофана заключили союз! Сатана может торжествовать! Великая Отравительница бежала из Италии, где ей было уже небезопасно оставаться, и приехала сюда, где ее примут с распростертыми объятиями и осыплют золотом… О, здесь в ней нуждаются! Но она и не воображает, что за ней, как тень, следит враг, который не успокоится до тех пор, пока не изрубит ее черное сердце на мельчайшие куски… Все в порядке! Выпьем же, Зигомала и Скарпаньино, за успех этого дела, выпьем!

Трое мужчин в черном подняли кружки, тогда как державшиеся немного поодаль и весьма обиженные тем, что им приходится выслушивать чужеземную речь – а разговор путников происходил на итальянском, – с любопытством наблюдали за ними…

Деревню тем временем окутала непроглядная тьма.

– В дорогу! – промолвил Луиджи, вставая из-за стола.

И, помахав на прощание хозяевам «Серебряного льва», добавил по-французски:

– До свидания, добрые люди, и да хранит вас Бог от барона дез Адре! Хранит так, как он должен хранить кое-кого от Тофаны! – закончил он на родном языке.


Поднималась полная луна. Наши пятеро путников галопом скакали по широкой дороге, освещенной, как при полуденном солнце. Еще несколько минут – и они оказались бы в Шатеньерском лесу, за которым и находился замок Ла Мюр. Возглавлял группу Луиджи, или – почему бы нам сейчас же не указать его имя и титул? – маркиз Луиджи Альбрицци.

Путешественники выехали не прилегавшую к лесу лужайку. Шум галопа лошадей, еще минуту назад столь звучный на торной дороге, среди клевера и эспарцетов звучал уже не столь громко.

Внезапно маркиз остановился.

– Прислушайтесь-ка, господа, – сказал он, жестом предложив товарищам и слугам последовать его примеру, – по-моему, я слышал…

– Вот так вот! – промолвил Скарпаньино.

Ответом маркизу стали рыдания, доносившиеся с края леса.

– Я не ошибся, – проговорил последний, – там кто-то плачет. Наверное, какой-нибудь заблудившийся ребенок! Пойдемте посмотрим.

То плакал не ребенок, а мужчина, пожилой крестьянин, сидевший в траве, рядом с кустами, и прижимавший к груди неподвижное тело молодой козочки, прекрасной серенькой козочки.

И таким было горе старика, что даже появление всадников никак на него не подействовало.

– Моя Ниетта! – бормотал он, ежесекундно прерывая свою фразу сокрушенными всхлипами, которые так взволновали господина Луиджи Альбрицци. – Моя Ниетта, возможно ли, чтобы ты умирала вот так! Но что же с тобой такое? От чего ты страдаешь? Вероятно, съела какой-нибудь сорнячок, бедная моя лакомка, но ведь такое с тобой случалось уже сотню раз, и ты же не умерла от этого!.. Открой же глаза, Ниетта! Поднимайся! Поговори со мной хоть немного! Ты же знаешь, как больно мне думать о том, что я тебя теряю, тебя, которую я взрастил, тебя, которую я люблю, как своих внуков! И потом, я же совсем не богат, если помнишь!.. Как я буду жить без твоего молока… твоего чудесного молока!.. Ниетта, моя Ниетта, если ты умрешь, я уже не смогу взрастить другую, так как уже слишком стар… и тогда я умру от голода!

Те, что смеются над всем, так как ни над чем не плачут, поднимут на смех и отчаяние отца Фаго – а это был именно он, декан Сен-Лорана, – который оплакивал так внезапную кончину своей козочки.

Те же, что уважают любое горе – и в особенности то, что исходит от человека пожилого, – смеяться не станут.

Луиджи Альбрицци был из числа последних.

– Бедняга! – сказал он. – Вы не могли бы, доктор, посмотреть, нельзя ли как-то спасти его козу?

Доктором был тот человек в черном, которого звали Зигомалой.

Ничего не ответив, он незамедлительно спрыгнул с лошади, отстегнул от пояса небольшой фонарик, зажег его и, направив свет на морду животного, другой рукой приподнял веко козы, словно то было человеческое веко.

– Пустяки, – произнес он. – В Эрзеруме, в стадах паши, мне часто доводилось видеть животных, готовых испустить дух по той же причине… И, говоря «испустить дух», я, возможно, ошибаюсь… так как никто еще не доказал, что у животных нет души… Пьетро, друг мой, подержите, пожалуйста, фонарик!

Один из слуг соскочил на землю. Доктор продолжал, вытащив из седельного кармана сумочку с инструментами врача:

– Коза – животное, главным образом, нервное и кровяное, которое требует соответствующего обращения… Позвольте мне, милый человек, и перестаньте плакать. Клянусь пророком, вам следует сохранить эти капли воды, которые зовутся слезами, для более серьезных случаев… Впрочем, мне известно, что, старея, слезные железы ослабевают, и вы уже не можете управлять ими так, как в двадцать лет… Ну вот, посмотрите на вашу козочку: она дышит уже гораздо лучше. Она просто задыхалась, вот и все. Через пару минут ваша Ниетта будет уже в состоянии следовать за вами, пощипывая, как и раньше, травку.

И правда – уколотая в шею, за ухом, острым концом ланцета, мадемуазель Ниетта, по сероватой шерстке которой тонкой струйкой стекала кровь, похоже, возвращалась к жизни. Она пошевелила хвостом, ногами и даже – хотя мы и не уверены – издала слабое блеяние.

Что до отца Фаго, то тот, переводя взгляд с козочки на каждого из остановившихся перед ним людей в маске – как тех, что спешились, так и тех, что остались в седле, – бормотал:

– Ах, мои добрые сеньоры, мои добрые сеньоры, Господь, несомненно, благословит вас за то, что вы сжалились над стариком и его животным!

– Да услышит Бог ваши слова, милый человек! Его благословение нам не помешает. А пока же возьмите вот это и помолитесь за нас сами.

С этими словами Луиджи Альбрицци протянул отцу Фаго золотую монету.

Но тот, покачав головой, воскликнул:

– Нет-нет, я и так вам слишком обязан. Мне больше ничего от вас не нужно.

Повернувшись к Скарпаньино, маркиз заметил:

– А наши-то крестьяне менее бескорыстны!

– Вот уж действительно, – отвечал Скарпаньино, – уже для того стоило приехать во Францию, чтобы увидеть, как бедняки отказываются от золотых монет!

Доктор и слуга вернулись в седло.

– Полноте, милый человек, – настаивал Луиджи, – возьмите! Если это будет и не для вас, то для ваших детей.

– Нет, – ответил отец Фаго твердым тоном. – Вы и так оказали мне неоценимую услугу, так что это мне…

И, словно на него вдруг снизошло вдохновение, старик вскочил на ноги так живо, как ему только позволяли его годы.

– Позвольте полюбопытствовать, господа, куда это вы направляетесь?

– Хе-хе! – ухмыльнулся Скарпаньино. – Вопрос столь же неожиданный, сколь и необычный! Да туда, куда сердце подскажет, мой старый друг! Но вас-то это почему интересует?

– Прошу вас, ответьте. Возможно, и я, каким бы жалким ни казался, смогу вам помочь! Куда вы едете?

– В замок Ла Мюр, – промолвил Луиджи.

– В замок… Так вы, вероятно, друзья барона де Ла Мюра будете? Едете издалека на свадьбу его дочери?

– На свадьбу нас не приглашали, но мы действительно едем к барону, и с дружескими намерениями. И мы не сомневаемся, что он примет нас самым сердечным образом.

– Ну так слушайте! Когда я говорил, что даже песчинка иногда может оказаться полезной… Вот что: не стоит вам ехать в Ла Мюр, господа! Поворачивайте назад, и скорее, скорее!

– Но почему?

– Потому что сейчас в замке уже не празднуют… Потому что там уже не смеются, а сражаются и убивают! Потому что ночная птица, сова – вы слышите? сова! – пробралась в голубятню! Я в этом уверен, я был внизу, в лощине, с моей Ниеттой, у которой тогда еще ничего не болело, когда он и его люди вошли в замок через северную потерну.

Луиджи наклонился к отцу Фаго.

– Объясните точнее, милый человек, кого вы видели входящим в замок Ла Мюр?

– Барона дез Адре.

– Барона дез Адре!

– Да… А, теперь вы понимаете, почему вам не следует туда ехать?

– Как! Так барон дез Адре…

– Воспользовавшись этой ночью, когда все в Ла Мюре веселились, барон дез Адре прокрался туда, примерно с час назад, со своими солдатами. Повторяю же вам: я видел его, видел собственными глазами!

– И сколько их было?

– Солдат? Кто ж знает… Целая туча. Сто, двести человек.

Луиджи Альбрицци тяжело вздохнул.

– Да, двести человек – это слишком много, – промолвил Скарпаньино, уловив мысль маркиза. – Вот если б их было с пару десятков…

– Но, – сказал Луиджи, – возможно, этот старик ошибается. У страха, как известно, глаза велики.

– Нет, – проговорил отец Фаго, – я не ошибаюсь! Их было очень много. Не думаете же, что гренобльский тигр столь легкомыслен, чтобы выйти на охоту, не подготовившись?

– Это очевидно, – заметил Зигомала, – что, дабы неожиданно нагрянуть в замок, где проходит свадьба… то есть туда, где не может недоставать гостей, дез Адре должен был принять все необходимые меры предосторожности.

Луиджи Альбрицци задумался.

– Неважно! – воскликнул он. – Я обещал Тревизани заехать в Ла Мюр – я туда заеду. И если я не успею помочь барону… Кто знает… Может, тогда я стану Мстителем?.. В дорогу, господа! Прощайте, милый человек!

Дорога – примерно с четверть льё, – ведущая в Ла Мюр, проходила через Шатеньерский лес, пересекая его вширь. Не прошло и десяти минут, как, сквозь просвет в листве, взорам маркиза и его спутников, предстал замок.

– Стой! – скомандовал Луиджи Альбрицци.

Замок Ла Мюр возвышался над холмом, у подножия которого простирался зеленый луг. Проскакать по этой залитой лунным светом равнине значило привлечь внимание врагов барона, без какой-либо пользы как для самого Ла Мюра, так и для его гостей. И напротив, растворившись в темной гуще леса, всадники могли все видеть, оставаясь незамеченными. Ничто в облике замка не подтверждало зловещих речей отца Фаго.

Дело в том, что наши путешественники оказались у замка в тот самый час, когда ужасная драма, разыгравшаяся в ту ночь в Ла Мюре, еще только начиналась.

Разве что время от времени, разрывая тишину ночи, до всадников доносился некий глухой гул.

– Должно быть, этому доброму человеку, все это привиделось, – промолвил Луиджи. – Там, внутри, не происходит никакого сражения.

– Иногда, прежде чем сражаться, люди разговаривают, – заметил Зигомала.

– И, если судить по тому шуму, что мы слышим, разговор там идет бурный! – сказал Скарпаньино.

– Определенно, это отнюдь не праздничные крики, – поддержал его Зигомала.

– Но господа, – произнес Скарпаньино, вытянув руку в направлении холма, – откуда же тогда едут эти двое?

Вынырнув из тени, что отбрасывал вокруг себя гигантский замок, на лужайке появились женщина и мужчина, оба – на лошадях, и направились к лесу.

– Гм! – пробормотал Зигомала. – Они едут из замка.

– Из замка… когда там находится барон дез Адре… быть такого не может! – промолвил Луиджи. – Дез Адре никого не щадит!

– Да уж, он живет в согласии с самим дьяволом! – откликнулся Зигомала. – Впрочем, что нам мешает расспросить этих людей?

– Постойте! – сказал Луиджи. – Постойте! Я не могу ошибаться! Эта женщина… Посмотри на эту женщину, Скарпаньино… посмотри! Это она, не так ли? Это она!..

Скарпаньино издал приглушенное восклицание.

– Ну да, – ответил он, – несомненно, она! Ах, я уже не удивлюсь, если мы вдруг узнаем, что на замок Ла Мюр обрушилось несчастье!.. Раз уж там была она!.. Что будем делать, господин маркиз?

– А вот что…


Ею была та самая итальянка, что провела час-другой на правах гостьи в замке Ла Мюр; эта графиня Гвидичелли, которой удалось ускользнуть от дез Адре благодаря волшебной силе некого документа.

Проведенная со всеми почестями – как и приказал барон дез Адре – Сент-Эгревом до ворот замка, графиня, все от того же Сент-Эгрева, узнала, какое направление ей следует выбрать, дабы выехать на Гренобльскую дорогу… Путь ее пролегал через Шатеньерский лес.

В то время как сотня других на ее месте, обрадовавшись столь чудесному спасению, поспешили бы как можно скорее умчаться прочь от захваченного разбойниками замка, она ехала неспешно, о чем-то размышляя.

Лошадь ее шагом преодолела то расстояние – примерно в тысячу метров, – что отделяло холм, на котором стоял замок от леса.

Какие мысли ее занимали? Сожалела ли она – немного поздно! – о том, что не сказала ни слова в защиту тех несчастных, что остались в плену у дез Адре? Этого мы сказать не можем.

Внезапно крик, повторенный эхом, вырвал ее из задумчивости.

То был последний вопль Клода Тиру, сброшенного с башни.

– Гм! – промолвил Орио. – Похоже, там, вверху, ситуация ухудшается!

Графиня вздрогнула.

– Этот дез Адре – настоящее животное! – сказала она.

– В любом случае, – откликнулся оруженосец, – не нам на это животное жаловаться! Для нас оно разомкнуло свои когти…

– Так-то оно так, но…

– Но?

– Ты не находишь, Орио, что этот молодой граф де Гастин – весьма красивый вельможа?

Губы Орио растянулись в улыбке.

– Да, – ответил он, – очень красивый! Но такой красотой, которая не продлится долго! Через пару часов самый уродливый и бедный из живущих на этой земле не позавидует ни красоте, ни богатству сеньора де Гастина… Хе-хе!

– Замолчи!

Пришпорив лошадь, графиня прежде своего оруженосца достигла опушки леса в том самом месте, где еще несколькими минутами ранее находились пятеро всадников в масках.

Остановившись там, она бросила последний взгляд на замок, а затем, похоже, примирившись с событиями, сказала:

– Поехали!

И графиня углубилась в лес.

Но успела она проехать и двадцати шагов, как лошадь ее была остановлена сильной рукой, а две другие руки обхватили графиню за талию и вытащили из седла.

– Ко мне, Орио! – крикнула итальянка.

– Не зовите его напрасно, прелестная госпожа, – ответил ей чей-то спокойный, резкий голос, – он, подобно вам, в плену у нас. Если вам угодно сохранить его жизнь, то не зовите его больше, потому что при первом же движении он ее лишится. Прошу вас не беспокоиться: мы остановили вас единственно из желания поболтать с вами; мы вовсе не разбойники, как вы, вероятно, полагаете.

– Если вы не разбойники, то кто же? И что вам нужно?

– Будьте терпеливее, Елена Тофана! Мы все вам объясним. Поверьте, Екатерина Медичи не будет в претензии, если Великая Отравительница явится к ней часом позже назначенного срока.

При имени «Елена Тофана» – а то было ее настоящее имя – итальянка вздрогнула; услышав же последние слова, она задрожала всем телом.

Она донельзя напрягала зрение, чтобы рассмотреть, кто ее остановил и кто с ней говорил, но не увидела ничего, кроме двух черных мужских фигур в масках перед собою и трех таких же возле лежавшего немного в стороне Орио, связанного по рукам и ногам.

Тем временем Зигомала, так как говорил именно он – почему маркиз Альбрицци уступил ему это право, мы узнаем позднее – позволив мнимой графине Гвидичелли немного перевести дух, спросил:

– Прежде всего, скажи нам, откуда ты едешь, Елена Тофана?

– Я не Елена Тофана! – ответила итальянка.

– Лжешь! Хоть я и не знал тебя до сих пор, со мной есть люди, которые давно тебя знают и которых ты тоже знаешь довольно хорошо.

– И что же это за люди?

– О, какой вопрос! Раз уж они предоставили мне право разговаривать с тобой, значит, не хотят, чтобы ты их узнала… Так говори же, откуда едешь?

– Из замка Ла Мюр, – ответила итальянка, поняв, что молчанием тут ничего не выиграешь.

– Что ты там делала?

– Я устала в дороге и попросилась отдохнуть.

– Что происходит в данный момент в Ла Мюре? Мы слышали по пути сюда, что туда ворвался барон дез Адре. Это верно?

– Верно.

– Сколько с ним людей?

– Я их не считала.

– Приблизительно?

– Приблизительно… около пятидесяти.

– И гости барона де Ла Мюра не защищались?

– Их застали за столом… по большей части безоружными.

– Ну да! А солдаты дез Адре, конечно, хорошо вооружены?! Но тебе-то как удалось улизнуть от него?

– Я и не улизнула, а предъявила дез Адре мою охранительную грамоту, подписанную одним влиятельным лицом.

– И барон поспешил отпереть тебе двери? Конечно, убийцы всегда обмениваются любезностями. Волки не едят друг друга. А что, по твоему мнению, будет с бароном де Ла Мюром и его гостями?

– Я не предвижу будущего.

– Я спрашиваю тебя не о будущем, а о прошлом. Предлагал ли дез Адре пленникам какие-то условия?

– При мне об этом речи не было. Впрочем, вам известно, каков дез Адре, не хуже, чем мне.

– Да уж! В этом барон похож на тебя: унюхав кровь, он ее пьет, не так ли?.. Что ж, об этом довольно, Тофана; теперь – о другом. Зачем ты едешь в Париж?

– Не знаю.

– Новая ложь! Тебя вызвал флорентиец Рене, парфюмер Екатерины Медичи; это он выдал тебе охранительную грамоту, которая выручила тебя в Ла Мюре. Рене весьма сведущ в составлении ядов. Вы оба когда-то обучались этому искусству во Флоренции. Тогда Рене был твоим учителем, но, ведомая вдвое большей жаждой наживы и преступлений, ты быстро превзошла его в мастерстве, и теперь, отбросив в сторону всю свою гордость, он призвал ученицу в помощницы. Стало быть, при дворе есть люди, которые мешают Екатерине Медичи, и одного Рене-флорентийца ей уже мало, признайся, Тофана?

Итальянка не ответила.

– О, я вижу, – продолжал Зигомала, – ты очень скромна… Ты права: некоторыми услугами похваляться не следует. Но, несмотря на твою скромность, моя дорогая, нам известна цель твоего путешествия. Более того: мы даже можем назвать тебе имена двух персон, которым твое искусство будет стоить жизни.

Тофана пожала плечами.

– Сомневаешься?

– Не сомневаюсь, а отрицаю.

– Серьезно?! Что ж, моя милая, тогда прими мой совет: сохрани как можно тщательнее память о настоящей встрече в одном из уголков твоего мозга, и тогда не пройдет и трех месяцев, как ты убедишься, что мы не обманывали тебя, говоря, что знаем имена тех двух персон, которых ты собираешься убить в Париже! Ха-ха!

– Ха-ха-ха!

Луиджи Альбрицци и Скарпаньино рассмеялись вместе с Зигомалой.

Тофана вновь ощутила холод во всех членах при этом резком, горьком, ироничном смехе.

– И… каковы же… эти имена? – спросила она.

– Ты слишком любопытна, – непринужденным тоном промолвил доктор. – Полагаю, мы и так доказали тебе, что, будучи более искусными, чем ты, умеем предвидеть будущее… Ну, а теперь езжай туда, куда тебя зовет призвание, Елена Тофана! И удачи твоему кошельку! Зарабатывай золото! Вскоре оно тебе пригодится!


Едва прозвучали эти странные слова, Антонио возвратил Тофане лошадь, в то время как Пьетро помог избавиться от пут и кляпа ее оруженосцу.

Орио брызгал слюной от ярости; он-то считал себя сильным, и таковым, в сущности, являлся, но, захваченный врасплох двумя слугами, сумел оказать не больше сопротивления, чем лист оказывает ветру, сорвавшему его с дерева.

– Удачи! – повторил Зигомала.

И тот же самый смех, угрожающий в своих насмешливых раскатах, донесся до ушей Тофаны.

В ту же секунду, подстегнутые слугами, лошади устремились в глубь леса.

– Я все сделал правильно, господин маркиз? – спросил Зигомала у Луиджи Альбрицци. – Я говорил с ней так, как следовало?

– Да, – ответил маркиз. – Прежде чем повергнуть эту женщину в отчаяние, я хотел, чтобы она познала страх. Я увидел его в ее глазах и не жалею об этой встрече!


Тем временем барон дез Адре заканчивал свой смертоносный промысел в замке Ла Мюр. В тот самый момент, когда дрожащая Тофана подвергалась допросу людей в черном, аркебузы выпустили первый залп по гостям Ла Мюра.

Когда же допрос закончился и Великая Отравительница, возможно, вопреки ее ожиданию, была отпущена на свободу, пляска, происходившая на платформе донжона, была в самом разгаре. К глубочайшему удовлетворению барона дез Адре, Сент-Эгрева, Ла Коша и солдат.

Луна, описав свой обычный эллипс, с запада на восток, скрылась за замком и теперь освещала лишь его верхушку, оставив как следствие лужайку, растянувшуюся у подножия холма, в темноте, что позволило Луиджи Альбрицци и его спутникам подойти немного ближе. Они уже отчетливо слышали насмешливые крики и аплодисменты дез Адре и его разбойников и шум падающих в овраг тел. Шум sui generis[3] – приглушенный и ужасный!

Они видели, как, один за другим, вельможи – тогда настал уже черед вельмож – прыгали вниз с зубцов башни…

– Похоже, это любимое развлечение сеньора де Бомона, – сказал Скарпаньино. – Мне уже о таком рассказывали. Таков его способ быстро очистить дом от врагов; способ, нужно признать, весьма эффективный.

– Оставь эти шутки, Скарпа, – промолвил Луиджи дрогнувшим голосом, – это зрелище просто ужасно! Я ненавижу Тофану… и ради того, чтобы насладиться возмездием, которое я приготовил для этого дьявольского создания, готов отдать десять… двадцать лет жизни! Так вот: клянусь перед вами, что, если для того, чтобы весь гнев Божий пал на дез Адре, мне придется отказаться от своего мщения, я пойду на это без малейших колебаний!..

Зигомала пожал маркизу руку.

– Это доказывает, сеньор, – сказал он, – что вы все еще более способны на любовь, нежели на ненависть… на добро, нежели на зло.

– А скажите, доктор, – спросил Скарпаньино, – они сильно страдают, умирая таким вот образом?

Доктор покачал головой.

– Нет, – ответил он, – при падении с такой высоты человек почти не страдает; он утрачивает возможность что-либо ощущать, еще не коснувшись земли. А вот и доказательство тому, прислушайтесь: ни один из тех, что упали, так и не издал ни единого крика. Я не стану утверждать, что тело, разбиваясь таким вот образом, совершенно не чувствует боли. Но что есть боль физическая, когда вы уже лишились способности мыслить!

– Поехали, – промолвил Луиджи Альбрицци, – мне страшно и стыдно смотреть на подобную мерзость! Мне кажется, что я становлюсь ее соучастником!

– Глядите-ка! – воскликнул вдруг Скарпаньино, который, будучи не таким чувствительным, как маркиз, так и не отвел глаз от платформы. – Один из них сцепился с кем-то… вероятно, со своим палачом… Ах! Он потянул его за собой!.. Браво!.. Если Бог милосерден, он должен совершить чудо для этого парня! Per Baccho![4] Вы позволите, господин маркиз, сходить посмотреть, дышит ли еще этот храбрец?

– И что вы хотите увидеть, Скарпа, ночью в битком набитом трупами овраге? – спросил доктор.

– Кто знает… Вдруг тот, что был внизу, спас того, что оказался сверху?

– Вы сошли с ума!

– Сошел он с ума или нет, – проговорил Луиджи, – но я присоединяюсь к надежде Скарпы. Иди, друг. Антонио, Пьетро, пойдите с ним.

Как мы помним, тем человеком, что утянул за собой в пропасть оруженосца барона дез Адре Грендоржа, был Филипп де Гастин. И, поступая так, граф де Гастин хотел не только выплеснуть переполнявшую его злобу – вполне, на наш взгляд, обоснованную, – но и попытаться спастись от смерти.

Надежд на спасение было очень мало, но, видимо, поэтому он и ухватился за них с такой горячностью. «Бог не допустит того, чтобы столько преступлений остались безнаказанными! – сказал себе Филипп. – Я выживу, чтобы стать орудием его мести!» И, услышав его, Бог сделал так, чтобы он выжил.

Мы вовсе не собираемся передавать ощущения, которые испытывал граф, летя, вместе с оруженосцем, в бездну, по той причине, что и сам герой этой авантюры – когда станет рассказывать ее позднее – не сможет вспомнить своих ощущений. «Все, что я помню, – скажет он по этому поводу, – это то, что первое впечатление от падения было скорее приятным, нежели мучительным. На протяжении какого-то периода времени мне казалось, что я пребываю во сне, что я лечу, словно птица. Затем я перестал отдавать себе отчет в чем бы то ни было; воздух хлынул в мои легкие, в широко раскрытый рот, и я начал задыхаться… Ужасный удар… невыносимая боль сотрясла все мои члены – то, вероятно, был момент, когда я соприкоснулся с землей, – и я почувствовал, что все мое естество вот-вот разорвется… И все – меня больше не существовало».

Однако же Филипп остался в живых. Как он того и хотел, тело его врага, более тяжелое, нежели его собственное, облаченное в железные доспехи, защитило его от смертельного удара. Последствия этого удара оказались тем не менее ужасными для графа. С трудом оторвавшись от тела оруженосца, он поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы, сделав пару шагов, упасть на другие трупы…

Кровь хлынула из его рта, носа, ушей… Не окажись в тот момент рядом с ним никого, кто бы мог о нем позаботиться, вероятно, он тоже вскоре превратился бы в труп. Но мы-то знаем, что за ним наблюдали.

Поднятый Скарпаньино и слугами, он был поспешно перенесен в лес – прежде всего, нужно было позаботиться о том, чтобы убийцы не заметили, что у них выкрали тело одной из жертв.

В лесу, благодаря скорой и надлежащей помощи Зигомалы, жизнь, оборвавшаяся было в Филиппе, возобновила свой ход.

– Я спасу этого человека! – сказал Зигомала, когда под мощным воздействием укрепляющего средства, несколько капель которого удалось влить в горло графа, тот, все еще неподвижный, безжизненный, с виду – мертвый, испустил легкий вздох. – Я его спасу! Но мне нужна, и как можно скорее, какая-нибудь постель, где он сможет отлежаться по меньшей мере двое суток, пока я буду за ним ухаживать.

– Поищем же эту постель, – сказал Луиджи.

Антонио и Пьетро, нарезав веток, соорудили нечто вроде носилок…

Графа де Гастина уложили на эти носилки, которые затем поставили – поперек – на двух лошадей, удерживаемых на поводе, и небольшая группа путников возвратилась на Гренобльскую дорогу по уже знакомой ей лесной тропе.

Едва она отправилась в путь, как замок Ла Мюр воспылал зловещим пламенем.

– Барон дез Адре заканчивает свою работу! – промолвил Скарпаньино. – После убийств, грабежа, насилия – еще и пожар! О, он не любит оставлять дело незавершенным, этот дорогой барон!

– Пусть этой ночью негодяй наслаждается своими преступлениями, – сказал Луиджи Альбрицци, – очень скоро, или я сильно ошибаюсь, ему придется заплатить за выпущенную сегодня кровь своей кровью, за пролитые слезы – своими слезами! Что-то мне подсказывает, что этот человек, которого вы, Зигомала, обещали спасти, которого вы должны спасти, есть не кто иной, как Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра. Что ж!.. Если Филипп де Гастин того пожелает, через несколько дней к французскому двору прибудет уже не один, а двое мстителей… Двое мстителей, идущих к разной цели, но помогающих друг другу, объединившихся и разумом, и сердцем, чтобы выполнить одинаковую миссию!.. Ах! Если этот человек действительно Филипп де Гастин и если он способен ненавидеть, то благодаря ему, благодаря мне, барон дез Адре и Тофана, какими бы могущественными они ни были, вскоре, в свою очередь, узнают – они, которые принесли столько страданий другим, – что значит страдать… А со страданиями к ним придет и смерть!

Возможно, виной тому был некий странный случай, но в ту же секунду, словно соглашаясь со словами маркиза, Филипп де Гастин, хотя и был все еще без сознания, испустил стон, более похожий на горький смешок.

– Он смеется!.. Его душа меня слышит! Пусть тело его безжизненно, душа его мне отвечает! – возбужденно воскликнул Луиджи Альбрицци. – Прекрасно! Смейся же, Филипп де Гастин! Давай! Ты можешь смеяться, так как вскоре, с Божьей помощью, – а Бог обязательно нам поможет! – наши враги омоют своими слезами наши ноги! Рука об руку, друг, мы пойдем по пути возмездия. Возмездия безжалостного! Неумолимого! Ответом на их злодеяния станет наша жестокость! Смейся, Филипп! За нашими врагами осталось прошлое! За нами же будет будущее!


Глава VI. Как два дровосека увидели нечто такое, чего никогда не видели, и как при этом один из них потерял осла и приобрел двадцать золотых экю

25 мая, то есть через восемь дней после описанных выше событий, король Карл IX охотился на лису в Венсенском лесу. Он страстно любил охоту, этот король Карл.

Также он был без ума от музыки и поэзии, и до нас даже дошли стихи, которые он писал своим любовницам или скорее любовнице, той единственной, которая была дорога его сердцу, Марии Туше. Стихи эти сделали бы честь и самому Ронсару.

Кроме того, он ковал превосходные стволы ружей и подковы.

Словом, то был крайне любезный и приветливый король, девиз которого заключался в тех двух словах, которые сами по себе являются предписанием: «Pietate et Justitia». – Набожность и Справедливость».

Покопавшись в его жизни, вы, возможно, и найдете какие-то небольшие пятнышки… вроде резни, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь, которая была организована по его приказу и с одобрения его достопочтенной матери, Екатерины Медичи, и стоила жизни от двадцати до двадцати пяти тысячам людей разного пола, всех рангов и возрастов…

Но не все ведь короли безупречны, не так ли? И потом, если кто и был виновен в той бойне, то сами протестанты! Какого черта! Король ведь ясно сказал: «Я не потерплю в моем королевстве больше одной религии! Месса или смерть – выбирайте сами!» Протестантам оставалось лишь выбрать… то, что их вынуждали принять, и их бы не убили!

В 1571 году, впрочем, Карл IX еще и не думал о том, как бы избавить свое королевство от этих проклятых гугенотов. В то время милый король довольствовался охотами и амурными делами, пусть те иногда и доводили его до полного изнеможения…

«Крайность во всем». Такой девиз, вероятно, подошел бы ему больше.

В тот день, о котором пойдет речь, он тем не менее предавался одному из своих любимых развлечений с некоторой даже ленцой. Прежде всего, то было совсем не подходящее для охоты время года. Охотиться лучше всего осенью или зимой – на кабанов да на оленей.

Накануне, в Лувре, король изъявил желание отправиться на следующий день в Венсенский лес – убить парочку лисиц (благоприятный случай заночевать в замке, где бы к нему присоединилась его дорогая любовница).

И на следующий день, весьма обрадованные – мы в этом уверены – возможности пожертвовать собой ради его удовольствия, между десятью часами утра и часом пополудни, две лисицы позволили королю себя убить.

Неудивительно, что его величество пребывал в великолепном расположении духа, а тут еще и аппетит у него разыгрался, поэтому решено было в районе двух часов устроить на круглой поляне у Четырех Дубов небольшой пикничок, на котором король перекусил бы как простой виллан.


За полчаса до того, как, предупрежденные фанфарами, охотники начали съезжаться к вышеуказанному месту сбора, на поляне появились двое молодых парней, двое дровосеков, один из которых держал за корду осла – тоже весьма юного и столь же крепкого и здорового, как и сами парни.

– Ты уверен, что это здесь, Клу? – спросил один у другого.

– Конечно, уверен! – ответил вопрошаемый. – Мне сказал об этом один из доезжачих, господин Гриньяр. Именно здесь, между этих дубов, в траве, король, а точнее, два короля, так как с королем Франции будет король Наваррский, и две королевы – старая и новая, госпожа Екатерина и госпожа Елизавета – собираются перекусить в обществе целой кучи дам и вельмож.

– Хо-хо-хо! Как-то это странно, однако!

– Что же здесь странного?

– Что короли и королевы, принцы и принцессы будут трапезничать на траве… совсем как мы, крестьяне, по воскресеньям, когда хотим повеселиться.

– Кто знает, может, они тоже хотят повеселиться? Почему бы и нет?.. Ну так что, Сиприан, еще не передумал? Со мной останешься, или тебя дома ждут?..

– Конечно, останусь. Когда еще у нас будет возможность увидеть, как весь этот бомонд пирует?

– Ну, так пойдем! Неплохо бы поспешить!

– Поспешить!.. Но осел, Клу? Мы же не можем взять его с собой, не так ли?

– Да, ты прав! Это ж каким дураком надо было быть, чтобы потащить с собой осла!

– И куда бы я дел беднягу Мартена, а? Не мог же я оставить его посреди леса?

– Ну так спрячь его где-нибудь в кустах!

– А если сбежит?

– Да разбирайся с ним сам, в конце-то концов!.. Достал уже! Уматывай и скотину свою с собой забери. Я полезу один.

– Нет!.. Нет, Клу! Я его привяжу как следует – он и с места не сойдет. И потом, я буду за ним наблюдать – оттуда, сверху. Подожди.

И Сиприан потащил осла в кусты орешника.

Тем временем Клу, обойдя поляну, остановил свой выбор на том из четырех огромных дубов, на который легче всего было взобраться. Так как именно оттуда дровосеки собирались наблюдать за королевским обедом – с верхушки дуба. Вместе с зябликами и синицами.

Через пару минут, проворные, как обезьяны, господа Клу и Сиприан были уже на своем наблюдательном посту. Согласитесь, что для двоих парней, желающих удовлетворить любопытство, то была отнюдь не самая глупая мысль – спрятаться в листве векового дерева.

– Меня лишь Мартен беспокоит! – вздыхал Сиприан, устраиваясь рядом с товарищем на самом большом суку дуба. – Вдруг он начнет реветь, пока король будет кушать…

– И что из того? Или ты думаешь, король никогда не слышал, как ревут ослы?

– Так у них там тоже, при дворе, есть ослы?

– Вот чудак! Да они всюду имеются, ослы-то!

Пусть и несколько простодушно, но господин Клу говорил истинную правду!


Раздались первые фанфары, адресованные слугам, в обязанность которых входила подготовка пикника.

Вслед за ними, на глазах Клу и Сиприана, на поляну прибыл крытый фургон, запряженный двумя лошадьми, из которого слуги в первую очередь извлекли один из тех больших ковров, которые итальянцы называют arrazzi – так как их производят в Аррасе, – и растянули на газоне.

– А, – заметил Сиприан, – так вот как они едят на траве!.. Ничего себе!.. Так уж, конечно, не промочишь ноги!.. Где уж нам-то до таких церемоний!

– Так на то они и короли с принцами! – откликнулся Клу.

Затем слуги принялись расставлять приборы. Посуда была сплошь серебряная, бокалы – из чистого хрусталя, салфетки – из голландского полотна.

– Вот бы они забыли два бокала, уходя! – пробормотал Клу. – По одному на каждого из нас.

Далее настала очередь съестных припасов: холодной птицы, пирогов, пирожных, конфитюров всех видов. А сколько бутылок, великий боже! Сколько напитков, дабы спрыснуть пищу! Вина бургундские и руссильонские, итальянские и испанские!

– Что-то есть захотелось! – сказал Сиприан.

– А мне – пить! – отозвался Клу.

Вторые фанфары. Все было готово. И охотники, предупрежденные фанфарами первыми, примчались галопом.

Сначала появился король, которого сопровождали Генрих Наваррский и маршал де Таванн! Вслед за ними прибыли герцог Анжуйский, герцог Генрих де Гиз и герцог Алансонский… Затем королева Елизавета и госпожа Маргарита Валуа – Марго, сестра Карла IX и герцогов Анжуйского и Алансонского, будущая жена Беарнца[5]. Из фрейлин, которые сопровождали этих двух принцесс, назовем Шарлотту де Солерн и Жанну де Бомон, дочь барона дез Адре (они принадлежали первой), и госпожу де Саюв и графиню Пьескскую (эти принадлежали второй). Последними прибыли королева-мать, Екатерина Медичи, и ее старшая дочь Клод, герцогиня Лотарингская.

Король подал пример, и все эти высокочтимые персонажи, а вслед за ними и фрейлины заняли свои места на ковре. Вельможи из свиты того или иного принца, той или иной принцессы остались стоять, кто – позади своего хозяина, кто – позади своей хозяйки, готовые исполнить их малейший каприз.

Из этих вельмож обратим внимание читателя на графа Рудольфа де Солерна, брата уже названной мадемуазель Шарлотты де Солерн, молодого немецкого дворянина, замещавшего при королеве Елизавете функции главного оруженосца, Рэймона де Бомона, брата Жанны, капитана гвардейцев герцога Алансонского, и наконец, графа Лоренцано, флорентийца, лишь недавно прибывшего к французскому двору и, благодаря своему невероятному богатству, тотчас же снискавшего благосклонность королевы-матери, у которой, по слухам, люди, разбрасывавшие золото налево и направо, были в большом почете.


Как только августейшие особы немного удовлетворили свои аппетиты посреди той тишины, что царит в начале практически любого пиршества, настал черед присесть и отобедать вельмож. Бутылки и блюда заходили по кругу в руках старавшихся изо всех сил угодить этим господам фрейлин.

Король обсуждал охоту с Генрихом Наваррским; повсюду завязались частные разговоры.

В лесу все было совсем не так, как в Лувре, где необходимо всегда подчиняться правилам этикета, на охоте все ведут себя гораздо более непринужденно.

Шарлотта де Солерн протянула брату стакан вина и тарелку с куском великолепного пирожного. Рудольф отрицательно покачал головой.

– Как, ты не хочешь кушать? – спросила Шарлотта с изумлением.

– Нет. Я не голоден.

– Вы не голодны! – весело воскликнула Маргарита Валуа. – Вы не голодны, господин граф, после того как в продолжение целых четырех часов блуждали по лесу? Быть такого не может! Значит, вы влюблены!

Рудольф покраснел, тем более что королева Елизавета устремила на него свой ласковый взгляд.

– О, господин граф, – сказала она, – не обижайте же вашу сестру!

Граф повиновался, приняв тарелку и стакан.

– В добрый час! – сказала Маргарита.

И склонившись к Елизавете, добавила вполголоса:

– В кого может быть влюблен Солерн? Вы не догадываетесь, Елизавета?

– Нет, – ответила королева, избегая, однако, взгляда вопрошавшей.

– Ну, а я готова дать руку на отсечение, что знаю предмет его мыслей! И он прехорошенький юноша, на мой взгляд! Это по вашему желанию, Елизавета, он приехал к нашему двору?

– Нет, не по моему… Это… мой отец так распорядился… Ведь Шарлотта выросла вместе со мной, и господин де Солерн тоже едва ли не с детства находился при нас; так что вполне естественно…

– Что он последовал за вами. Разумеется! Ну-ну, милая сестрица, не волнуйтесь! Если я не ошибаюсь, что вы чувствуете расположение к господину де Солерну, который, бьюсь об заклад, готов пролить за вас всю свою кровь, чем же это дурно? Ведь для вас, бедный мой друг, французский трон отнюдь не усыпан розами! Мой брат Карл относится к вам далеко не так, как следовало бы!

Молодая королева тяжело вздохнула.

– Будем же любить того, кто любит нас! – заключила Маргарита. – Это моя мораль, и даже став супругой короля Наваррского, я от нее не откажусь… как и он, вероятно, не откажется от своей. Ведь ни он, ни я не чувствуем желания соединиться брачными узами, – нашего союза требует политика. Пусть же будет по ее воле! От нас одних зависит, станет ли этот союз более или менее сносным! Но взгляните-ка, Елизавета, на того молодого человека, который подходит к герцогу Алансонскому в сопровождении Рэймона де Бомона; это, должно быть, брат последнего, так как они очень похожи.

– Вы правы… А вот мы сейчас спросим Жанну… Жанна?

– Ваше величество?

– Кто этот молодой человек с господином Рэймоном де Бомоном?

– Мой младший брат, ваше величество. Людовик Ла Фретт.


Рэймон действительно представлял в этот момент герцогу Алансонскому Людовика Ла Фретта, который прибыл в Париж накануне. Подобное представление не носило официального характера, но практиковалось весьма часто, предвосхищая то, которое бы такой характер носило. Во время охоты или же променада к тому или иному принцу подводили того или иного вельможу, желавшего поступить к нему на службу, и, в зависимости от впечатления, которое производил на него этот вельможа, принц решал, достоин ли тот повторному ему представления.

Герцог Алансонский принял Ла Фретта весьма любезно; столь любезно, что с этой минуты – как его заверил старший брат – Ла Фретт мог считать себя членом свиты герцога.

Другое представление, состоявшееся во время обеда короля, привлекло внимание уже не двух-трех человек, а всех присутствующих, в том числе и самого короля.

Уже несколько минут, не забывая покусывать бисквит, который она размачивала в бокале с мускатным вином, королева-мать с любопытством, украдкой, наблюдала за беседовавшими между собой дочерью и невесткой, а также за сидевшими рядом с принцессами Шарлоттой и Рудольфом де Солерн, когда вдруг, отведя глаза от этих четырех персонажей, остановила свой взгляд на пятом, графе Лоренцано, который, похоже, только и ждал подобного приглашения для того, чтобы покинуть место, которое он занимал напротив Екатерины, с другой стороны ковра.

Он подошел и застыл рядом с королевой-матерью в почтительной позе.

– Садитесь, граф, – промолвила Екатерина.

Он повиновался.

– Ну?

– Как я уже имел честь сообщить вашему величеству четыре дня тому назад, она должна приехать сегодня вечером.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Последнее сообщение от нее было датировано вчерашним утром, и на тот момент она находилась уже в Осере.

– В Осере… вчерашним утром… Ну да, от Осера до Парижа каких-то сорок льё; таким образом, она может прибыть в Париж уже сегодня. Где она остановится?

– По желанию вашего величества она будет жить у Рене, на улице Сент-Оноре.

– Хорошо. По возвращении с охоты, граф, отправляйтесь к Рене и скажите ему, чтобы он немедленно дал мне знать, когда она прибудет… в котором бы часу это ни было.

Лоренцано поклонился. Екатерина отвернулась, словно говоря, что беседа окончена…

Но флорентиец пренебрег этим.

– Ваше величество изволили забыть, что обещали оказать мне сегодня милость? – осмелился он напомнить.

– Милость? – повторила Екатерина. – Ах, да, припоминаю: вы просили меня принять кого-то в пажи… этих двух ребят… Где они? Представьте мне их!

– Сию минуту, госпожа королева.

Лоренцано махнул рукой одному из слуг, и тот исчез на одной из сходившихся к круглой поляне дорожек, где стояла карета, в которую были запряжены два мула.

– А чьи это дети, граф? – поинтересовалась Екатерина.

– Я уже имел честь говорить вашему величеству, что это мои племянники… сыновья моего брата Андрео Вендрамини, умершего вместе с женой два года тому назад в Испании.

– И вы взяли их к себе? У вас очень доброе сердце, граф.

– Они ведь остались сиротами, бедняжки. Мог ли я бросить их на произвол судьбы? К тому же они такие интересные… Да вот, ваше величество, можете сами судить об этом…

Лакей вернулся с племянниками графа Лоренцано, при виде которых даже равнодушная Екатерина не смогла сдержать возгласа восторга и изумления.

Представьте себе двух мальчиков лет тринадцати, похожих друг на друга как две капли воды: Екатерина залюбовалась их прелестными лицами, изящными формами и богатым костюмом из голубой атласной ткани с роскошным золотым шитьем.

Они приближались рука об руку.

– Так они близнецы? – изумилась Екатерина.

– Да, госпожа королева, близнецы, – сказал Лоренцано.

– Их имена?

– Марио и Паоло.

Удивление и восхищение, которые испытала королева-мать, передались всему сборищу. Все взгляды устремились на двух братьев, и даже король, дабы взглянуть на них, прервал свой разговор с Генрихом Наваррским.

– Да это просто чудо природы! – воскликнул он.

Замечание короля стало сигналом к выражению всеобщего восторга.

– Они восхитительны!

– Обворожительны!

– Ничего прелестнее я никогда еще не видел! – неслось со всех сторон.

– А кому принадлежат эти новые Менехмы?[6] – вопросил король.

– Это племянники графа Лоренцано, сир, – ответила Екатерина Медичи, – которых он привез недавно из Флоренции. Граф просит меня принять их в пажи.

– А! Не сомневаюсь, госпожа матушка, что, если вы примете их в услужение, вам позавидуют многие наши дамы! Они говорят по-французски?

Подойдя к королю, близнецы преклонили перед ним колени.

– Да, сир, – проговорил Марио, – нас научили говорить на прекрасном языке вашей чудесной страны…

– И мы чрезвычайно счастливы, – продолжил Паоло, – что можем таким образом объяснить величайшему королю в мире, какой любовью горят к нему наши сердца!

Очевидно, близнецы повторяли давно заученный урок, но оттого эффект их небольшого двойного комплимента оказался не менее впечатляющим. Король соизволил их поднять и удостоить поцелуем, после чего королева Елизавета и принцесса Маргарита Валуа позвали их к себе.

Молодая королева определенно была восхищена красотой и умом мальчиков; она просто-таки осыпала их ласками, что не ускользнуло от зорких глаз Екатерины Медичи.

– Если они так нравятся вам, дочь моя, – сказала она, – то забирайте, я их вам уступаю.

Елизавета испустила крик радости.

– Возможно ли, сударыня, что вы изволите…

– Ну да, ну да; решено, они ваши.

И, обратившись к Лоренцано, Екатерина добавила добродушно:

– Надеюсь, вы не в претензии на меня за эту уступку, граф? Поверьте, ваши племянники ничуть не теряют: служить молодой и красивой королеве гораздо приятнее, чем такой старухе, как я.

Граф почтительно поклонился.

– Матушка что-то уж слишком любезна к вам, – шепнула принцесса Маргарита Елизавете. – Берегитесь, сестра!

– Чего мне беречься? Чего опасаться?

– Точно не знаю; но господин де Брантом, человек ученый и хороший советчик, научил меня одной латинской аксиоме, которую, полагаю, было бы, при случае, весьма разумно применить на практике: «Timeo Danaos et dona ferentes». – «Боюсь данайцев, дары приносящих». Бойтесь данайцев… и их подарков, сестра! На вашем месте я сейчас же вернула бы этих двух пажей госпоже Екатерине.

– О! И это после того, как я приняла их с такой радостью!

– Что ж, оставьте их у себя, но повторюсь: берегитесь!.. Берегитесь!..

Тем временем король встал, а вслед за ним и все остальные. Пикник закончился. Подав руку маршалу де Таванну, Карл IX направился в ту сторону, где слуги держали лошадей, кареты и носилки. Приближался столь ожидаемый его величеством час – королю не терпелось как можно скорее попасть в Венсенский замок. Карл IX уже поставил ногу в стремя, когда его внимание вдруг привлек необычный шум.

Случилось то, чего так опасался – пусть и не догадываясь о последствиях – Сиприан, дровосек: Мартену, его ослу, стало скучно в зарослях орешника и, резко потянув за корду, он отломал ветвь, к которой был привязан, и, возгордившись своим подвигом, заревел во все горло и неспешно двинулся по направлению к лесу.

– Хе-хе! – промолвил король, в глазах которого при виде осла воспылало красное пламя. – Откуда он взялся? Хозяина что-то не видно.

– Это, вероятно, потерявшийся осел, – рассмеялся маршал. – Так сказать, заблудший.

– Заблудший?.. Ты полагаешь, Таванн? Но тогда бедное животное рискует умереть от голода в этом лесу, и я окажу ему настоящую услугу, если…

Его величество закончили свою мысль жестом, который лишь еще больше развеселил Таванна.

– Да уж, – одобрил он, – это действительно будет с вашей стороны настоящая услуга.

– Пойдем же!

Король бросился вперед; восемь или десять вельмож, догадавшись, что сейчас произойдет, побежали вслед за ним и маршалом.

Мы ничего не выдумываем, таковы исторические факты: Карл IX приходил в такой восторг от одного вида крови, что приобрел привычку перерезать – тыльной стороной охотничьего ножа – горло всем ослам и мулам, какие попадались ему на глаза. Он был весьма ловок в этом грациозном упражнении. И каждый раз, когда он давал подобное представление, придворные аплодировали его сноровке.

Мартену же, который вдруг прервал свою триумфальную песню и свою прогулку, пришла в голову пагубная мысль общипать пышный куст чертополоха, встретившийся ему на пути… Приближение короля и сеньоров ничуть его не смутило. Они уже перекусили, почему же и он не мог последовать их примеру?

– С одного удара! Спорим, что я убью его с одного удара, – сказал Карл IX дрожащим голосом, гладя осла по загривку.

– Ну и ну! – пробормотал Сиприан, наблюдавший за всей этой сценой с дерева, но не слышавший ни слова из того, что там говорилось. – И что же собираются сделать с Мартеном эти милые господа? Ах, Мартен, ах, хулиган! Я так и знал, что ему надоест стоять в орешнике! А это не король, Клу, разговаривает с моим ослом?

– Да, король.

– Он его ласкает! Нашел его милым! И он совсем не брезглив! Гляди-ка, но зачем он вытащил нож, король-то? Ах! Ах!.. Боже мой!

Громкие возгласы «браво», которые привлекли внимание всех дам и господ, перекрыли крики отчаяния юного дровосека, кубарем слетевшего с дерева.

С одного удара – он отнюдь не хвастался! – король перерезал ослу горло. Его величество стоял неподвижно, с неким ожесточенным исступлением взирая на последние конвульсии своей жертвы, когда, обезумев от горя, Сиприан упал на труп, вопя:

– Мой ослик!.. Мой ослик!.. Убийца!.. Мой ослик!.. Что со мной теперь будет?.. Мой ослик! Убили моего ослика!..

– А, так это было твое животное, мой мальчик? – промолвил король и бросил крестьянину свой кошелек. – Успокойся! Пусть я и убил твоего осла – этого тебе хватит, чтобы купить себе лошадь!


Два короля, две королевы, принцы и принцессы, господа и дамы уже покинули круглую поляну меж Четырех Дубов, а вскоре, погрузив в фургон ковер и приборы, за ними последовали и слуги.

Больше никого не осталось на том месте, где еще недавно пировала блистательная и оживленная толпа. Лишь помятая, увядшая трава… да рыдания юного дровосека в лесу напоминали о том, что здесь побывали великие мира сего.

Клу, благоразумный Клу, дождался, пока последний слуга, последний доезжачий уйдут, и лишь тогда спустился с дуба на землю. Подойдя к стоявшему на коленях у трупа животного Сиприану, он сказал, положив руку на плечо товарища:

– Ну что, пойдем?

– А, – простонал Сиприан, – это ты. Ты видел… видишь?.. Мартен, мой бедный Мартен!

– Да, король перерезал ему горло; но взамен он отдал тебе свой кошелек.

Сиприан протянул кошелек другу.

– Вот он, только я не считал, сколько там денег.

Клу занялся подсчетом.

– Двадцать золотых экю… Жаловаться не на что.

– Ну да – не на что! Да плевать я хотел на эти двадцать золотых экю! Я любил его, моего ослика! Зачем король перерезал ему горло? Это что у короля, прихоть такая – перерезать горло бедным ослам, которые не сделали ему ничего плохого?

– Сиприан, друг мой, – сказал Клу, – то, что случилось, лишь еще раз доказывает, что простым крестьянам вроде нас не следует быть любопытными…

– Но…

– Но теперь ты должен перестать оплакивать останки Мартена и пойти со мной в деревню, где ты не станешь никому рассказывать о пикнике короля, который стоил тебе осла, но принес двадцать экю.

– Но…

– Подумай сам, придурок! Вдруг король прикажет вздернуть нас на этом самом дубе за то, что мы пожелали увидеть то, чего никогда прежде не видели? Пойдем, оставь этого подлюгу, возьми свои экю… и в дорогу!..

Сиприан подобрал кошелек, поднялся на ноги и зашагал вслед за другом. Но, удаляясь, бросив последний печальный взгляд на то, что еще недавно было Божьим созданием, которое умертвил злой король, пробормотал сквозь зубы:

– Подлюгу!.. Пусть они и королевских кровей, но тоже люди, и когда умрут, будут куда больше, чем мой ослик, заслуживать, чтобы их называли подлюгами… и обращались соответственно!


Глава VII. Кем были близнецы Марио и Паоло. – Опыт in anima vili

Дом флорентийца Рене, постоянного парфюмера госпожи Екатерины Медичи, стоял на улице Сент-Оноре, на углу улицы Арбр-Сек. Дом был трехэтажным; Рене занимал его целиком. На первом этаже находилась его лавка, на втором – жилые покои, на третьем – лаборатория.

Вечером 25 мая – часы на главной башне Лувра едва пробили десять – двое верховых, женщина и мужчина, остановились перед этим домом, под вывеской, на которой значилось: «Рене, флорентиец, парфюмер ее величества королевы-матери».

Лавка была закрыта, но из окна второго этажа выглядывал кто-то – как оказалось, сам Рене, который, увидев, что у его жилища остановились двое всадников, поспешил к ним спуститься.

– Флоренция! – сказал он даме, не забыв снять колпак.

– Неаполь! – ответила незнакомка.

То был условленный пароль, так как дама и Рене лично знакомы не были.

Тофана – отныне мы будем называть настоящим именем ту женщину, которая явилась в замок Ла Мюр как графиня Гвидичелли – спрыгнула на землю, но Орио, ее оруженосцу, остался в седле.

И так как Рене, за спиной у которого уже возник слуга, чтобы забрать у путников лошадей, предложил оруженосцу последовать примеру госпожи, последняя промолвила:

– Позвольте мне прежде сказать вам несколько слов, мэтр Рене.

– К вашим услугам, сударыня, – ответил парфюмер, проводя сицилийку к широкой лестнице, на нижней ступени которой слуга нарочно оставил факел.

Они прошли в гостиную. Рене придвинул Тофане кресло, но та отрицательно покачала головой.

– Но, должно быть, вы сильно утомились, сударыня, после столь продолжительного путешествия?

– Сейчас речь не о моей усталости. Скажите, пожалуйста, где живет граф Лоренцано? Мне это неизвестно, так как, согласно нашей с ним договоренности, все свои послания ему я пересылала через вас.

– Граф Лоренцано живет на улице Святого Фомы.

– Это далеко отсюда?

– Нет, напротив, совсем рядом.

– Может ваш слуга проводить меня?

– Несомненно, но…

– Что?

– Я только что имел честь принимать графа Лоренцано у себя.

– И что же?

– Он приезжал специально для того, чтобы сообщить, что королева-мать приказала известить ее сразу же, как только вы прибудете. «В каком бы часу она ни приехала» – таковы были собственные слова госпожи Екатерины.

– Что ж, дождетесь, пока я вернусь от графа Лоренцано, и предупредите госпожу Екатерину, – нет ничего проще.

– Однако…

– Ах, мэтр Рене! Нам ведь с вами суждено жить под одной кровлей – быть может, довольно долго. Надеюсь, вы не захотите иметь меня врагом с первой же минуты нашего знакомства. Я желаю видеть графа Лоренцано прежде всего. Слышите? Прежде всего! Я пробуду у него недолго. Теперь десять часов, и я могу вернуться к полуночи. Если госпожа Екатерина так страстно жаждет меня видеть, то и тогда не поздно будет уведомить ее о моем приезде.

С этими словами Тофана направилась к выходу, и флорентиец счел за благо не останавливать ее, хотя и не был удовлетворен ее аргументами.

– Пусть будет так, как вы желаете, сударыня, – сказал он, – и, полагаю, есть одно средство, которое позволит нам согласовать… ваше желание безотлагательно встретиться с графом Лоренцано с нетерпеливостью ее величества королевы-матери, страстно жаждущей вас видеть.

– И что же это за средство?

– Вы дадите слово, что вернетесь сюда не позднее полуночи, чтобы я мог послать кого-нибудь к ее величеству королеве, к примеру, в половине двенадцатого.

Тофана какое-то время колебалась – такой расклад ее не очень устраивал, – но в конце концов ответила:

– Даю слово быть здесь к полуночи.

– Тогда все в порядке. Я прикажу Жакобу, моему слуге, проводить вас на улицу Святого Фомы.


Доведя Тофану и Орио до особняка графа Лоренцано, Жакоб счел свою миссию выполненной и, поклонившись, удалился.

– Ступай, Орио, – сказала Елена взволнованным голосом, – и узнай, дома ли граф… и может ли он меня принять… безопасно ли это.

Орио быстро вошел в дом.

Оставшись одна, Тофана с тоской взглянула на освещенные окна и пробормотала:

– Они там! Они там!

Орио вернулся в сопровождении графа Лоренцано.

– Какая неосторожность! – воскликнул последний при виде Тофаны. – Это ли вы обещали?

– Признаюсь, это действительно неосторожно с моей стороны, – ответила итальянка, – но сердце мое больше не слушается голоса рассудка. Вот уж два месяца как я их не видела… должна увидеть сейчас же… Где они?

– В своей комнате.

– Уже легли? Спят? Стало быть, я могу…

– Возможно, еще и не спят. Вам следует немного подождать…

– О, я готова ждать, буду ждать! Я счастлива уж тем, что нахожусь рядом с ними.

Граф провел Елену в роскошно меблированную комнату, где они устроились в креслах.

– Вы уже были у Рене? – спросил он.

– Была.

– Значит, он говорил вам…

– Э! Какое мне дело до того, что говорит этот человек! Какое мне дело до нетерпения королевы-матери?

– Однако вы ужасно неблагодарны… Впрочем, ведь вы еще не знаете, чем обязаны королеве-матери.

– И чем же?

– Сегодня я представил ей Марио и Паоло…

– И?

– И, в соответствии с вашим страстным желанием, завтра они поступят ко двору в качестве пажей…

– Пажей… госпожи Екатерины?

– Нет. Молодой госпожи Елизаветы, молодой королевы, супруги Карла IX, которой они так понравились, что госпожа Екатерина уступила ей их… в порыве поразительного великодушия, немало меня удивившего.

Складки недовольства, выступившие на лбу Тофаны, мгновенно разгладились.

– Очень этому рада, – сказала она. – Мне гораздо приятнее знать, что они будут служить молодой королеве, чем… другой. Я слышала, что госпожа Елизавета добродетельна, мила и любезна и, что немаловажно, отличается здравомыслием. Если во Франции со мной случится несчастье, то хоть Паоло и Марио будут в полной безопасности возле нее.

– Несчастье? – переспросил граф с изумлением. – Какое же несчастье может случиться здесь с вами?

– Как-нибудь в другой раз я поведаю вам, Лоренцано, на чем основываются мои опасения. Пока же лишь скажу, что неподалеку от Гренобля у меня состоялась встреча с некоторыми личностями, которая доказала, что ненависть, заставившая меня страдать – более или менее – в Италии, преследует меня и во Франции. Когда я въезжала сегодня в Париж, то спросила себя: не лучше ли будет просто проехать через город, как птичка пролетает над равниной, чем поступить на службу королеве-матери.

– Извольте же объясниться.

– Нет. В другой раз, в другой раз… К чему вам лишние тревоги? Теперь я спокойна. Мои дети получили благородную защитницу… Мои дети!.. Как сладко произносить эти слова!.. Нет, нет! Больше я ничего не боюсь, и Екатерина Медичи будет довольна… Я вся к ее услугам за то, что она сделала для моих детей!.. Но они теперь, верно, уже спят?.. Не проведете вы меня к ним, мой друг?

– Идемте.

Граф провел Тофану к спальне близнецов, но прежде вошел туда сам.

Мальчики, действительно, уже спали; по обыкновению, на одной кровати, – они так любили друг друга, что даже спать не могли порознь.

Ночная лампа освещала их свежие, прелестные лица.

– Войдите! – тихо промолвил граф.

Тофана вошла и, подойдя к краю кровати, с нежностью посмотрела на тех, кого называла своими детьми.

– Как они прекрасны! – пробормотала она. – Настоящее ангелы!

Лоренцано улыбнулся – улыбкой несколько ироничной, которая не ускользнула от внимания Тофаны.

– Вы смеетесь над тем, – сказала она, – что демон вроде меня называет своих детей ангелами!

– Тише! Тише!

– Они крепко спят и не могут меня слышать.

– Но вы же сами…

– Вы правы. Раз уж я – ради их счастья, их будущего – имела достаточно твердости, чтобы скрываться от них до сих пор, чтобы никогда не говорить им: «Я вас люблю и имею на это право, потому что я ваша мать!», то доведу эту жертву до конца! Но во Флоренции вы иногда позволяли мне обнять их во время сна… Могу ли я?..

Лоренцано утвердительно кивнул головой, и Тофана, вся дрожа, склонилась над близнецами.

Граф, из осторожности, убавил свет лампы.

Демон обнял ангелов.

Уже в половине одиннадцатого, а не в половине двенадцатого, как он обещал Тофане, Рене послал в Лувр, к королеве-матери, того же слугу, Жакоба, с запиской следующего содержания:

«Госпожа,

Тофана приехала. Прежде всего она пожелала нанести визит графу Лоренцано. К полуночи должна вернуться в мой дом.

Ваш слуга,
Рене».

Парфюмер, как мы видим, в своей переписке с госпожой Екатериной был весьма лаконичен. Он сообщал ей только то, что должен был сообщить.

И королева-мать, судя по всему, была привычна к такой сдержанности своего парфюмера, которого многие считали ее штатным отравителем, так как, спокойно прочитав записку, она на том же листе пергамента написала по-итальянски уместившийся всего в две строки ответ, после чего вернула бумагу слуге.

«Условимся так: мне известно лишь то, что она приехала. Сейчас одиннадцать. В четверть первого я буду у вас, non dire niente[7]».

В четверть первого эскортируемая шестью вооруженными людьми карета доставила Екатерину к дому Рене.

Тофана явилась четвертью часа ранее и, пристально взглянув на Рене, спросила:

– Вы уведомили ее величество, что я пожелала видеть графа Лоренцано прежде, чем ее?

Рене знал, что королева его не выдаст; твердо выдержав взгляд Тофаны, он с улыбкой промолвил:

– В ответ на этот вопрос, сударыня, повторю ваши собственные слова: нам ведь с вами суждено жить под одной кровлей, вследствие чего мне не хотелось бы сразу же оказаться зачисленным вами в число ваших врагов.

– Хорошо! – сказала Елена и, протянув парфюмеру руку, добавила: – Я не знаю, богаты ли вы, мэтр Рене, но если я найду в вас верного друга, то, поверьте, вы от моего пребывания в вашем доме лишь выиграете.

Чтобы гостья, навязанная ему королевой-матерью, ни в чем не нуждалась, Рене был вынужден временно переместиться на третий этаж, в кабинет, прилегавший к лаборатории, так что в распоряжении Тофаны и ее оруженосца оказался весь второй этаж.

Подобное ниспровержение привычного образа жизни, конечно же, не могло привести парфюмера в восторг, но если он и был чем-то недоволен, то ничем этого не показывал.

Королева сомневалась в его талантах… в определенной области. Прослышав про репутацию этой современной Локусты[8], Екатерина решила его от себя отдалить.

Недовольства таким решением королевы-матери он не выказал, но про себя подумал, что, если сицилийские яды окажутся ничуть не лучше ядов флорентийских, в будущем он станет брать с Екатерины за свой товар в десять раз большую цену.

Проводив королеву на второй этаж, Рене почтительно удалился, оставив ее наедине с Тофаной.

Несмотря на свои пятьдесят два года, Екатерина Медичи была еще довольно красива, а траурный костюм, который она не меняла со дня смерти своего супруга, короля Генриха II, был ей весьма к лицу.

Слегка кивнув подобострастно преклонившейся перед ней Тофане, она опустилась в большое кресло.

Несколько минут женщины провели в молчании, лишь украдкой поглядывая друг на друга.

– Вы сицилийка, полагаю? – спросила наконец королева, и в голосе ее прозвучали былые звонкие интонации.

– Да, госпожа, – ответила Тофана, – я родилась в Неаполе.

– Сколько вам лет?

– В сентябре исполнится сорок один.

– Ваши родители живы?

– Нет, госпожа. Моя мать еще недавно была жива, но три года тому назад она умерла… умерла не своей смертью.

– Как так?

– Ее убили.

– Убили!

– Как прежде убили и отца моего, и брата. Чтобы наказать их…

– Но за что?

– За то, что они имели такую дочь и сестру!

Последние слова Тофана произнесла глухим голосом.

– В Италии, очевидно, вас ужасно ненавидят, – продолжала Екатерина.

Тофана гордо вскинула голову.

– Ну и пусть… За эту ненависть итальянцам воздается сторицей.

Королева улыбнулась.

– Да, – сказала она, – уж это-то мне известно.

На сей раз Великая Отравительница посмотрела прямо в глаза собеседнице.

– Мне следует воспринимать слова вашего величества как упрек?

– Нет! – живо возразила Екатерина. – Нет! Пожелав извлечь выгоду из… ваших знаний, я была бы слишком несправедлива, если бы упрекала вас за то, что вы…

– Само собой разумеется: каждый мстит как может. Но вы, кажется, обязаны вашим знаниям возможностью не только мстить, но и обогатиться…

– В обмен на смерть мне давали золото… много, очень много золота всего за несколько составленных мною капель. Какое мне было дело до жизни совсем не знакомых мне людей, которые, возможно, ненавидели меня, даже не зная меня лично?

– Но как вы приобрели эти знания?

– Это слишком долгая история, госпожа, которая возбудила бы во мне очень тяжелые воспоминания, поэтому если ваше величество позволят…

– Мы отложим ее до другого раза. Пусть будет так, пусть будет так!.. Вы знаете астрологию? Магию? Умеете читать судьбу человека по звездам и составлять гороскоп? Гадать по внутренностям известных животных, убитых в известные часы и при известных условиях?

Тофана отрицательно покачала головой.

– Нет, госпожа.

– Нет! – повторила Екатерина с некоторым изумлением. – Но ведь магия и астрология – тоже прекрасные науки. Косма Руджери, который меня им обучал, весьма в них сведущ.

– Я этого и не отрицаю, но…

– Но?.. Говорите, говорите откровенно! Вы не верите в оккультные науки?

– С позволения вашего величества скажу честно: я действительно верю лишь в то, что вижу… что мне показано, доказано… И так как до сих пор, несмотря на все проклятия, сыпавшиеся на меня, Господь Бог, этот каратель всех неправедников, ни разу не наказал меня за мои… грехи, то я не верю больше ни в Бога, ни в дьявола. Мы рождаемся с нашими наклонностями, нашими добрыми и злыми инстинктами, которые обстоятельства жизни либо развивают, либо же уничтожают. Мы творим добро или зло, поскольку находим в этом либо выгоду, либо удовольствие.

– А смерть? А загробная жизнь?

– Смерть? Что есть смерть, как не бесконечный сон? Загробная жизнь? Я убила – из мести либо по призванию – столько людей, что ими можно было бы населить целый город, но разве хоть одна из моих жертв встала из могилы, чтобы упрекнуть меня в преступлении? Ни единая! Поверьте, госпожа: небеса пусты, ад же существует лишь в воображении людей боязливых!

Екатерина Медичи покачала головой.

– Теперь я понимаю, – сказала она, – почему вы действуете так смело. Вы ни во что не верите!

Тофана важно поклонилась.

– Простите, госпожа, но я верю в радость, в гордость служить такой великой королеве, как вы.

– И в то, что эта королева осыплет вас золотом?

Тофана презрительно улыбнулась.

– У меня и так больше золота, чем мне необходимо, – ответила она.

– И тем не менее пусть вы ни во что и не верите, – продолжала Екатерина, и в голосе ее также появились высокомерные нотки, – вы ведь не станете, я полагаю, служить мне бескорыстно? Каким-то мотивом, согласившись приехать во Францию, в Париж, чтобы предоставить ваши таланты в мое распоряжение, вы ведь руководствовались?

– Да, госпожа, мотив у меня имеется, и очень серьезный. В Италии мне в последнее время стала грозить опасность, а здесь, в Париже, под вашей могущественной и благосклонной защитой, я надеюсь жить вполне спокойно.

– А!.. И… это все? Богатой, все еще красивой, вам, для полного счастья, будет достаточно спокойной жизни в этой стране?

Екатерина буквально сверлила сицилийку взглядом, но та спокойно ответила:

– Да, госпожа, этого мне будет вполне достаточно.

– Хорошо, – промолвила королева. – Можете быть уверены, что с этой минуты вы находитесь под нашей защитой. – Ну, а теперь – королева вдруг изменила тон, – прежде чем я уйду… нельзя ли… Граф Лоренцано ваш друг… ведь он друг вам, не так ли?

– Полагаю, что да, госпожа.

– Так вот, граф Лоренцано чрезвычайно возбудил мое любопытство, рассказав мне о замечательных свойствах некоторых из ваших ядов… Нельзя ли… прежде чем мы расстанемся…

– Испытать один из них? Для того, кто хочет, все возможно, госпожа. Но, должна заметить вашему величеству, что, прибыв лишь этим вечером в Париж, я совершенно не знаю…

– На ком можно было бы испытать его без сожалений? Справедливо! Но постойте, я часто бываю здесь, в этом доме, вследствие чего хорошо знаю весь персонал.

Екатерина Медичи позвонила в колокольчик. Вошел Рене.

– Я хочу пить, Рене, – сказала она, – а графиня, вероятно, тоже не откажется от стакана хорошего вина. Не пожалейте же для нас бутылки того славного осерского, которое у вас припрятано для друзей.

Рене поклонился и направился к двери, но королева его остановила:

– Скажите, Рене, служит ли еще у вас та молоденькая крестьянка-нормандка, алыми, как яблоки ее края, щечками которой я всегда так любовалась?

– Вы изволите спрашивать о Фаретте, ваше величество? Да, она еще служит у меня – пока, но через неделю уйдет.

– Вы решили отказаться от ее услуг?

– Нет, она сама меня оставляет, чтобы выйти замуж в своей деревне.

– А!.. Подумать только! Мадемуазель Фаретта выходит замуж! О, плутовка! Приобрела себе у вас хорошее приданое и теперь выходит замуж… Так вот, я желаю, чтобы именно она подала нам пить, слышите, Рене? Хочу сделать ей свадебный подарок.

Парфюмер широко раскрыл свои и без того большие глаза.

– Позволяю себе заметить вашему величеству, что теперь очень поздно, и что, не нуждаясь больше в этой девушке, я позволил ей…

– Отправиться спать. Так что ж? Если она спит, то ваш слуга ее разбудит; это не трудно, не так ли? Идите, Рене! Я непременно желаю, чтобы нас обслужила мадемуазель Фаретта.

Рене не посмел противоречить королеве, хотя и весьма удивился ее капризу.

Как только он вышел, Тофана вынула из саквояжа, который передал ей по возвращении в дом парфюмера Орио, небольшую шкатулку, обитую сталью, и поставила ее на стол перед госпожой Екатериной.

Шкатулка имела три замка, отпиравшиеся тремя же различными ключами, которые Тофана всегда носила на груди на золотой цепочке, и содержала в себе множество флаконов из горного хрусталя, расположенных по маленьким отделениям, выстланным красным бархатом. Флаконы были наполнены различными жидкостями и герметически закупорены.

Екатерина Медичи внимательно их изучила.

– Так это и есть…

– Да, посредством этого, – холодно промолвила Великая Отравительница, – можно отправить в мир иной, если только он существует, десять, двадцать, сто – словом, столько людей, сколько есть капель в каждом из этих флаконов.

– Серьезно?! Стало быть, одной капли достаточно для того…

– Чтобы отделить душу от тела? Да, госпожа.

– Но… эту смертельную каплю следует непременно выпить?

– Она может действовать и другим способом… посредством обоняния, а то и просто прикосновения. О, я все предвидела! Избавляться от людей, мешающих вам, одним и тем же способом опасно…

– И однообразно! – весело добавила Екатерина. – Вот, например, эта девушка, которая сейчас принесет нам вина, она ведь сама пить не станет… что вы сделаете с нею?

Тофана осмотрелась, и взгляд ее остановился на вазе с прекрасным букетом живых цветов – парфюмер не забыл украсить комнату своей новой гостьи.

– Вот это годится! – воскликнула она, выбрав одну из самых красивых роз, и пролила в бутон пару капель содержащейся во флаконе жидкости.

Тотчас же на одном из лепестков образовалось фиолетовое пятнышко, но столь крошечное, что едва было заметно.


В это мгновение, неся бутылку и два серебряных кубка, вошла Фаретта. Бедняжка! Она выглядела такой взволнованной! Взволнованной оттого, что ее разбудили посреди ночи, и в особенности потому, что разбудили ее по приказу самой королевы.

Взволнованной, но радостной!

– Королева, которой я сообщил, что ты уходишь, желает сделать тебе свадебный подарок! – сказал ей хозяин.

Бедняжка! Она была отнюдь не красива, скорее даже уродлива. Но она была молода – лет восемнадцать-девятнадцать, не больше, – и свежа, как только что распустившийся пион.

Неужели эта молодость, невинность, свежесть не обезоружили этих двух чудовищ, Екатерину Медичи и ее новую союзницу, Тофану?

Нет! Речь ведь шла об опыте in anima vili, опыте, производимом над низкой душонкой, ничтожном существом; на эту девчушку они смотрели не иначе, как ученые на собаку, кошку или лягушку, коих мучают во имя науки!

Они испытывали не больше угрызений совести, чем Карл IX утром, когда перерезал охотничьим ножом горло ни в чем не повинному ослу.

– Добрый вечер, Фаретта! – воскликнула королева-мать. – Я слышала, ты хочешь покинуть нас? Выходишь замуж, моя милая?

– Госпожа королева… – пробормотала крестьянка.

– Полно стыдиться, девочка моя! Выходить замуж не дурно, а напротив, весьма похвально! Лучше рожать красивых мальчиков, которые затем станут солдатами короля, моего сына, чем быть кухаркой! Ха-ха!

Веселая была дама, эта Екатерина Медичи! Брантом, историк, живший при ее дворе, говорил о ней: «Она всегда охотно смеялась, от природы была жизнерадостна и никогда не лезла за словом в карман».

– Вот, держи, дарю тебе это за то, что потревожила твой сон, – добавила Екатерина, снимая с себя массивную золотую цепь и надевая ее на шею служанке. – Надеюсь, ты на меня больше не сердишься?

– О, госпожа королева!.. Госпожа королева!.. Спасибо! – воскликнула девушка, опускаясь на колени.

Тофана смотрела на нее с притворной снисходительностью.

– Вы очень любите вашего будущего мужа, дитя мое? – спросила она.

– О! Да, сударыня! – ответила молодая нормандка, краснея.

– Как его зовут?

– Венсан Дори.

– Венсан Дори! Что ж, с позволения ее величества, я тоже хочу кое-что вам подарить. Видите эту розу… Я произнесла над ней магическое заклинание… Когда ляжете спать, прижмите эту розу к груди, к самому сердцу.

– И что же скажет моему сердцу эта роза, госпожа? – наивно вопросила Фаретта, осторожно принимая отравленный цветок из рук Тофаны.

– Она скажет вам, любит ли вас господин Венсан Дори так же сильно, как вы его, и будет ли он вам постоянно верен!

– Да? О! Тогда… могу я идти, госпожа королева, чтобы послушать розу? Я вам больше не нужна?

– Нет, нет! Ступай, дитя мое! Желаю тебе спокойной ночи!.. Ступай!


Спокойной ночи!.. Какая гнусная насмешка!

– Как скоро подействует яд? – спросила Екатерина, едва Фаретта удалилась.

– Через четверть часа.

– Она будет страдать?

– Ничуть. Сначала она почувствует некоторую вялость ума… затем – совсем скоро – наступит полный паралич мозга… и она уснет… вечным сном.

– Великолепно придумано! Убивать посредством цветка!

– Я могу убить и посредством наполовину отравленного плода, тогда как другая его половина останется здоровой, посредством свечи с отравленным фитилем, посредством перчаток… посредством книги, каждый лист которой будет пропитан ядом.

– Мы испытаем все это, испытаем! Ах, Елена Тофана! Если вы действительно имеете такую власть, то я… не обогащу вас, так как вы и без того богаты, но исполню все, о чем вы меня ни попросите… для вас самих либо же для тех, кого вы любите, если вы кого-то любите. Клянусь вам в этом!

– Со временем я не премину напомнить вашему величеству это милостивое обещание.

– Но… мне кажется, четверть часа уже прошло?

– Да, пройдет через пару минут.

– Самое время отправиться в спальню этой девушки.

Екатерина снова позвонила.

– Я ухожу, – сказала она вошедшему Рене, – препоручая вам госпожу графиню.

Рене поклонился.

– Ах да, – небрежно добавила королева, – ваша служанка показалась какой-то нездоровой. Я отослала ее в постель… Хотелось бы узнать, не хуже ли бедняжке. Где она спит?

– На первом этаже, возле магазина, ваше величество.

– Ну, так проводите нас к ней.

Рене не ответил. Он понял, что Екатерина неспроста так живо интересуется здоровьем служанки… Взяв факел, он спустился по лестнице первым – женщины следовали за ним – и, дойдя до спальни девушки, отворил дверь.

Вырвав из его рук факел, королева бросилась внутрь, к кровати. И тотчас же вскрикнула… от радости.

Тофана сказала правду – опыт удался. Четверти часа оказалось достаточно; Фаретта уснула… вечным сном.

Хотя Рене и был привычен к преступлениям, но и он сильно побледнел и задрожал при виде трупа…

С уст парфюмера уже готов был сорваться вопрос, но королева остановила его жестом.

– Графиня Гвидичелли была права, – сказала она, – когда уверяла, что эта крошка страдает полнокровием и что с ней может случиться удар. Ах, Рене, друг мой, графиня – такая ученая женщина!

– Да, и я имею тому доказательство, – ответил Рене изменившимся голосом.

– Вы рядом с ней – всего лишь ученик, Рене, – продолжала Екатерина с улыбкой. – Но, надеюсь, вы не преминете воспользоваться ее уроками. А пока… помните, что у вас она должна чувствовать себя, как дома. До свидания, Рене! До скорого, графиня! Благодаря вам у меня теперь есть надежное оружие… Пойду подумаю над тем, как его использовать!


Глава VIII. О пышном обеде, который давал в ресторане Ле Мора граф Лоренцано, и как вместо одиннадцати гостей на него явилось тринадцать. – Черная жемчужина

Первое кулинарное заведение в Париже появилось именно при Карле IX; именовалось оно «Трактирщиком». До того времени в столице других мест, где можно было бы перекусить за деньги, за исключением кабачков и трактиров, не имелось. Опять же за деньги, в этих кабачках и трактирах, если и кормили, то зачастую крайне плохо. В 1569 году некоему Ле Мору, бывшему метрдотелю маршала де Гонди, пришла в голову весьма удачная, как оказалось, мысль открыть на Монмартре, напротив церкви Святой Марии Египетской, заведение, где можно было бы выпить и перекусить за подходящую цену в любое время суток, и не хуже, чем у себя дома.

Мода закрепила это новшество, и уже через пару месяцев обеды или ужины у Ле Мора вошли в привычку у самых богатых столичных вельмож и буржуа. Успех придал Ле Мору смелости; он расширил свое заведение, увеличил штат прислуги, улучшил обслуживание, и вскоре весь Париж судачил о первоклассных винах, что хранились в его погребах, и восхитительных блюдах, которые вкушали в его залах и кабинетах.

Парижане стали гурманами, и у Ле Мора появились соперники: Самсон, Инносан, Гавар составили ему конкуренцию.

В «Рассуждениях о чрезмерном питании», которые представил в 1580 году королеве-матери один из ее преданных слуг, можно было прочесть следующее: «Теперь уже мало кто довольствуется обычным обедом из трех блюд, состоящим из бульона, жаркого и фруктов; в меню обязательно должны присутствовать пять или шесть видов мяса, пирожные, рагу и прочие излишества, и хотя цены на них бьют все рекорды, никого это не останавливает. Сегодня каждый хочет сходить пообедать к Ле Мору, Самсону, Гавару, Инносану, этим служителям изобилия и сладострастия, которых из более цивилизованной страны изгнали бы как развратителей нравов».

Суровый моралист, вы не находите? Должно быть, он страдал несварением желудка, этот автор «Рассуждений». Что бы он сказал – боже мой! – если бы попал в Париж нынешний, где цены, в том, что касается продовольствия, совершенно заоблачные, что не мешает служителям изобилия и сладострастия, таким, как Биньон, Бребан, Петерс и прочие, зарабатывать целые состояния.


Словом, 10 июня 1571 года, у Ле Мора был пышный обед, который граф Лоренцано, богатый флорентиец, давал для нескольких придворных вельмож.

Накануне, у маршала Таванна, граф Лоренцано выиграл у этих вельмож внушительную сумму в пассе-ди[9], после чего любезно пригласил их в качестве небольшой компенсации на оплаченный из его кармана банкет… Он был очень щедрым, этот граф Лоренцано! Деньги, как мы уже говорили, в руках у него не задерживались. Рандеву было назначено на два часа пополудни. Без четверти два, опережая, на правах амфитриона, гостей, Лоренцано вошел к Ле Мору.

Стол на двенадцать персон – а за трапезой должно было присутствовать ровно двенадцать человек – уже был накрыт в одном из самых роскошных залов ресторана. Позволим себе сказать именно так – ресторана, – хотя это слово, в его нынешнем значении, используется не более сотни лет. Ле Мор, с колпаком в руке, лично вышел встретить господина графа, предложив тому взглянуть на меню.

– Это лишнее, мой дорогой! – воскликнул Лоренцано. – Я просил вас ничего не жалеть, подавать самое лучшее и дорогое. Это должен быть настоящий обед королей! Позаботьтесь об этом; я на вас полагаюсь.

– И, надеюсь, монсеньеру не придется раскаиваться в оказанном мне доверии! – воскликнул раздувшийся от гордости Ле Мор.

Тем временем начали прибывать гости.

То были прежде всего маршал де Таванн, явившийся под руку со своим другом, Нейвилем де Вильруа, затем господа де Бираг и де Шиверни, Рэймон де Бомон и его брат, Людовик Ла Фретт, Рудольф де Солерн…

Последний принял приглашение Лоренцано скрепя сердце – по двум причинам: во-первых, потому, что он не был любителем праздников и пирушек, а во-вторых, из-за того, что он испытывал мало симпатии к флорентийцу, который, как все знали, был весьма предан королеве-матери.

Но когда в доме Таванна все вокруг него сказали «да», мог ли он соригинальничать, сказав «нет»? Поэтому он тоже пришел, пообещав себе ретироваться при первой же возможности.

В два часа ровно недоставало лишь одного гостя – господина д'Аджасета, графа де Шатовилена, приятного вельможи, состоявшего в свите герцога Анжуйского.

– Господа, – торжественно заявил Лоренцано, – если господин д'Аджасет не появится здесь к десяти минутам третьего, мы сядем за стол без него; десятерым желудкам нечего ждать одного.

В это мгновение двери зала распахнулись, и вошел д'Аджасет. Он, вероятно, слышал слова Лоренцано, так как, после того как утихли радостные возгласы, коими был встречен его приход, подошел к амфитриону и, широко улыбнувшись, сказал:

– Неблагодарный! Браните меня всего за несколько секунд опоздания, и именно в ту минуту, когда я думал доставить вам немалое удовольствие.

– Доставить мне немалое удовольствие? – повторил Лоренцано с изумлением. – И каким же образом?

– Сейчас узнаете. Эти господа со мной.

– Эти господа? Какие господа? Я больше никого не жду.

– А я и не говорил, что вы их ждете. Но случается, что счастье падает на вас с неба, когда вы совсем его не ждете, в виде возмещения за огорчения.

– Счастье… Да объяснитесь же, д'Аджасет! Кто эти господа?

– Вы их сейчас увидите, мой друг; умерьте же ваше нетерпение и велите подать еще два прибора… Сколько у вас гостей?.. Одиннадцать? Ну, так будет тринадцать.

– Скверное число! – наставительно заметил Шиверни.

– Полноте! – ответил д'Аджасет. – Еще наши предки – а они были не глупее нас – говорили: «Numero Deus impare gaudet». – «Боги любят нечетные числа!» Почему бы, скажите на милость, нам не уподобиться богам? В любом случае я вам гарантирую, господа, что ни наш дорогой Лоренцано, ни один из вас не пожалеет о том, что за нашим столом окажутся эти люди.

– Но, скажите же, ради бога, их имена! – воскликнул флорентиец.

Двери зала вновь широко распахнулись, и Ле Мор провозгласил:

– Господин маркиз Луиджи Альбрицци и господин шевалье Карло Базаччо!

Лоренцано сделался мертвенно-бледным, услышав первое из этих имен, и конвульсивная дрожь сотрясла все его члены.

Тем временем двое объявленных вельмож приближались, вежливо приветствуя компанию. Молодые и красивые, в элегантных, украшенных золотом и драгоценными камнями атласных одеждах, оба они имели тот внушительный вид, в котором благородство сочетается с любезностью, вследствие чего в одну секунду завоевали благожелательность всех присутствующих.

Луиджи Альбрицци заговорил первым. Он стоял напротив графа Лоренцано, походившего в эту минуту скорее на восставшего из могилы мертвеца, нежели на вполне живого человека, вознамерившегося покутить с друзьями.

– Мое неожиданное появление смущает вас, дорогой граф, – сказал он тихим, меланхоличным голосом. – Вижу, я поступил неосторожно, упав вам, как говорится, как снег на голову. Я ведь понимаю, что, вновь увидев меня, вы видите и ту, кого так любили… нашу прекрасную, добрую Бьянку… и ваше чувствительное сердце разрывается под тяжестью самых жестоких воспоминаний… Но не сердитесь на меня, мой друг! Приехав вчера вечером в Париж, по возвращении из долгих и далеких странствий, и узнав, что вы тоже находитесь в этом городе, я не смог противостоять искушению немедленно пожать вашу руку… Лоренцано, простите мне, что своим нетерпением я вызвал на ваши глаза слезы! Мы поговорим о моей обожаемой сестре, а вашей супруге позднее, в другой раз. Вы расскажете мне о последних ее минутах, о том, как она благословляла вас, умирая, и как вспоминала обо мне… Простите!

По мере того как Луиджи Альбрицци говорил, бледность понемногу исчезала с лица Лоренцано; он перестал дрожать и задышал свободнее.

– Ах! Друг мой! Брат мой! – воскликнул он, как только маркиз умолк. – К чему вы просите прощения? Пусть вы бы правы, сказав, что ваше внезапное, неожиданное появления глубоко меня взволновало – ведь вы так похожи на мою незабвенную Бьянку! – но тем не менее я несказанно рад случаю снова обнять вас!

Горячо прижав маркиза к груди, он обернулся к своим гостям и гордо произнес:

– Господа, представляю вам моего шурина, маркиза Луиджи Альбрицци.

– А мне, в свою очередь, позвольте, – произнес Луиджи, беря за руку своего спутника, – представить вам шевалье Карло Базаччо; он, как и я, неаполитанец, и, опять же, как и я, возвратился в Европу после шестилетнего отсутствия и теперь, желая развлечься как следует в Париже, готов потратить сколько угодно миллионов их числа тех, что привез с собой.

– Миллионов! – с оттенком величайшего любопытства повторили семь или восемь голосов.

– Мой бог! Ну да, миллионов! – повторил, улыбнувшись, Луиджи Альбрицци. – Пословица, которая гласит, что катящийся камень не покрывается мохом, не всегда верна; в частности, в отношении нас, меня и моего друга, она не оправдалась. Мы с ним «катались» очень много, но стали богаче других королей… Но не лучше ли будет, господа, теперь, когда вы знаете, кто мы, поговорить за столом?

– Да-да, за стол, за стол! – подхватил Лоренцано, совсем оправившийся от своего замешательства. – Вы должны сесть рядом со мною, Луиджи.

– Извольте!

– А шевалье Базаччо сядет между господами Рэймоном де Бомоном и Людовиком Ла Фреттом, – предложил д'Аджасет.

– А! – произнес шевалье, раскланиваясь. – Так я имею честь видеть сыновей отважного барона дез Адре?

Рэймон и Людовик пытливо взглянули на него, справедливо полагая, что он насмехается, награждая их отца таким эпитетом; но лицо шевалье выражало такую искренность, что они тут же успокоились, припомнив к тому же, что он иностранец и потому, быть может, действительно слышал лишь о храбрости сеньора де Бомона.

– Да, сударь, – сказал Рэймон, – мы сыновья барона дез Адре.

Людовик не ответил; он довольствовался едва заметным утвердительным кивком.

Завязалась легкая оживленная беседа, в которой принимали участие все, кроме задумчивого Рудольфа де Солерна и скромного Людовика Ла Фретта.

Едва ли нужно упоминать, что средоточием всеобщего внимания в качестве миллионеров были маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо; все обращались только к ним со всевозможными вопросами, рассказами и предложениями. Последних было особенно много: одни, и в первую очередь Таванн, предлагали представить их ко двору, другие – подыскать самых красивых любовниц, третьи предоставляли к их услугам свои дома, лошадей, экипажи, слуг, забывая, что богатым людям достаточно кинуть несколько горстей золота, чтобы получить все это, не обязываясь никому.

Маркиз и шевалье принимали эти горячие и с виду лишенные заинтересованности предложения с живейшей благодарностью, но Лоренцано не дремал.

– Э, господа, – воскликнул он, услышав, что Бираг и Шиверни спорят между собой о том, кто из них уступит часть своего особняка этих благородным итальянцам, – вы забавляете меня вашими, пусть и весьма любезными, но тем не менее странными предложениями! Если кто из нас и имеет право оказать гостеприимство господину Альбрицци и его другу шевалье Базаччо, то это, конечно же, я, зять маркиза.

Альбрицци кивнул в знак одобрения.

– Граф Лоренцано прав, – сказал он, – и если б я заранее не выбрал себе жилища в Париже…

– Как, Луиджи, – воскликнул Лоренцано, – вы уже выбрали…

– Ну да, – вмешался д'Аджасет. – Маркиз с шевалье поселились у меня. Я вдовец, а мой особняк на улице Старых Августинцев огромен, так что я буквально умолял этих любезных господ немного оживить его своим присутствием. Надеюсь, дорогой граф, вы не будете на меня слишком в претензии за то, что я тоже пожелал воспользоваться моим титулом друга маркиза.

В сущности, возможно, Лоренцано не очень-то и хотелось заполучить маркиза себе в жильцы, но для проформы он сделал вид, что вынужден принять это, задевающее его права решение.

– Титулом друга? – повторил он, надув губы. – Должен признать, мой дорогой д’Аджасет, что я и полагать не мог, что вы являетесь другом господина Альбрицци.

– Как, Лоренцано! – воскликнул Альбрицци. – Так вы не знали, что моя дружба с д'Аджасетом началась еще шесть лет тому назад, в Америке?

– Где бы я теперь лежал глубоко под землей, если бы не храбрость и преданность маркиза, – добавил д'Аджасет.

– Так вы, господа, приехали из Америки? – вопросил Таванн, обращаясь к Альбрицци и Базаччо. – Стало быть, это в Америке вы собрали эти тонны золота… которым хотите ослепить, а вместе с тем и затмить всех нас?

– Да, господин маршал, мы с моим другом, шевалье Базаччо, возвращаемся из Южной Америки… из Флориды, если быть точным, – ответил маркиз. – И, если вам будет угодно, господа, я с удовольствием расскажу вам нашу историю.

– Расскажите! Расскажите! – воскликнули все вельможи.

Альбрицци наклонился к Лоренцано.

– Мне придется наряду с радостями упомянуть и о горестях прошлого, мой друг, – прошептал он.

– Ничего-ничего, Луиджи, пусть это вас не беспокоит! – отвечал граф тем же тоном. – Есть горести, воспоминания о которых являются не только тягостными, но и приятными.

– Постараюсь, по мере возможности, быть кратким, господа, – сказал маркиз, повысив голос. – Чтобы поведать вам обо всех наших приключениях в Новом Свете, мне бы понадобился даже не час, а целая неделя.

– Так что ж? Мы готовы слушать вас целую неделю, – воскликнул маршал де Таванн, – и лично я готов вас уверить, что для меня это время пролетит незаметно! Обожаю истории о путешествиях.

Альбрицци вежливо поблагодарил маршала за его любезность и начал свой рассказ:

– Вы, вероятно, помните, господа, как, восемь лет назад, один бретонский вельможа, господин Лодоньер, собрав вокруг себя искателей приключений со всего света, отправился в Америку для того, чтобы отбить у испанцев Флориду, открытую Понсе де Леоном, одним из спутников Колумба? Восемь лет назад, то есть в 1553 году, мне было двадцать пять; к тому времени я уже лишился родителей и выдал мою единственную сестру Бьянку замуж за графа Лоренцано. Должен вам признаться, что я порядком расстроил свои финансы слишком широкой жизнью, вследствие чего решил поискать счастья в Новом Свете…

– Вы слишком скромны, маркиз, – прервал его Лоренцано, – и я считаю своим долгом объяснить присутствующим здесь господам, что вы лишили себя состояния единственно из великодушия… воистину героического… отдав все сестре в день ее свадьбы… со мной.

– Это правда, – промолвил маркиз. – Мне хотелось, чтобы Бьянка была счастлива.

– И не моя вина, что она таковой не стала, – произнес Лоренцано, едва сдерживая слезы. – Если б я мог искупить ее жизнь своею, то, ни секунды не колеблясь, так бы и сделал.

– Я в этом и не сомневаюсь, – сказал маркиз, пожимая ему руку.

Немного помолчав, он продолжил:

– Затея господина де Лодоньера показалась мне весьма привлекательной, и я присоединился к его экспедиции, наряду с господами д'Отиньи, Ларош-Ферьером, д'Эрлаком, д'Аджасетом и многими другими как французскими, так и немецкими и итальянскими вельможами. На прекрасном судне мы обогнули Канарские и Антильские острова и зимой 1564 года высадились на побережье Флориды, где были дружески встречены индейцами, которые рады были видеть в нас помощников в их борьбе против угнетателей. Там, во Флориде, пару месяцев спустя я и оказал господину д'Аджасету небольшую услугу.

– Небольшую услугу! – рассмеялся д'Аджасет. – Да вы скромны, маркиз! На меня напало с полдюжины испанцев, которые без долгих церемоний обобрали меня и, привязав к дереву, уже готовы были расстрелять, когда господин Альбрицци, с которым был один мой соотечественник, господин д’Эрлак, неожиданно налетел на врагов и спас меня. Более того: так как я был довольно тяжело ранен ударом тесака, маркиз перенес меня в лагерь и на всем протяжении моей болезни ухаживал за мной, как родной отец, а потом еще и снабдил средствами для возвращения в Европу… По-моему, господин Лоренцано, всего этого достаточно, чтобы хранить к нему признательность и живейшую дружбу до гробовой доски.

– Я нечего не знал об этой истории и потому выразился, быть может, немного резко, полагая, что вы познакомились с маркизом лишь недавно и не при столь знаменательных обстоятельствах. Беру мои недавние слова назад, – поспешил оправдаться Лоренцано.

– Охота вам вспоминать о пустяках! – сказал Луиджи весело, обращаясь к д'Аджасету. – Избавив вас от разбойников, я совершил лишь то, что сделал бы на моем месте любой, кто не причисляет себя к душегубам. Ну, а что до того, что я поделился с вами несколькими золотыми, так это тоже не удивительно: я ведь тогда был твердо убежден, что добуду себе миллионы, как оно впоследствии и случилось… Однако вернусь к сути дела. Я странствовал по Америке уже три года, когда познакомился во Флориде с шевалье Карло Базаччо. Вскоре жажда обогащения соединила нас крепкими узами дружбы, и в один прекрасный день мы решили отстать от прочих членов экспедиции и пойти своей дорогой. Наша добрая звезда привела нас на берега океана, где обитало племя апалачей, потерявшее в то время своего вождя. Вдова его, вероятно, нашла шевалье вполне достойным заменить ей супруга и предложила ему свою руку и сердце. Утина – так звали эту даму – была отнюдь не хороша собой с ее приплюснутым носом, кофейного цвета лицом и черными, как эбеновое дерево, зубами, что считается особой прелестью у женщин Флориды, но шевалье заметил, что все эти недостатки вполне компенсируются ее громадными сокровищами. И действительно, едва ли кто из европейских королей имеет в своих дворцах такое множество всевозможных драгоценностей, какое имела Утина на ее клочке земли… В общем, шевалье женился на Утине. Почему бы и не провести несколько ночей – пусть и с совершенной уродиной – в обмен на несколько бочек золота и бриллиантов?.. Ну а я… я женился на одной из сестер госпожи Утины, мадемуазель Оними.

Взрыв смеха прервал рассказ маркиза.

– Серьезно? – воскликнул маршал де Таванн. – Вы не шутите, господа? Вы женились на аборигенках? Позвольте тогда полюбопытствовать, как совершаются браки во Флориде?

– О, самым примитивным образом, господин маршал, – ответил Базаччо. – Жрец солнца – вам, конечно, известно, что индейцы поклоняются солнцу – совершает над вами брачную церемонию, после чего все ваша новая семья и друзья начинают пить, есть и танцевать.

– Но это же совсем как во Франции! – заметил Вильруа.

– А после танцев? – спросил Шиверни.

– Опять же, как и во Франции, – сказал Альбрицци. – Муж ложится спать со своей женой.

– Хорошо! – сказал Бираг. – Но должно же тем не менее существовать некоторое различие между брачной ночью дикарей и брачной же ночью людей цивилизованных?

– Хо-хо! – рассмеялся господин де Таванн. – Бираг, видите ли, непременно желает выяснить все подробности сей интересной темы!

– О, мой бог! Да там все происходит точно так, как и во Франции, – промолвил Альбрицци с улыбкой. – Ведь женщины же везде одинаковы в… известном отношении. Должен признаться вам, господа, что мадемуазель Оними вовсе не была мне неприятна, за тем разве что исключением, что от нее ужасно разило кокосовым маслом, которым она натиралась…

– Ха-ха!.. Позвольте полюбопытствовать, шевалье, какие благовония предпочитала мадам Утина? – спросил Шиверни.

– В этом плане, сударь, у нее не было предпочтений, разве что, дабы зубы не утратили своей восхитительной черноты, она постоянно жевала бетель.

– И вы не запрещали ей этого?

– Но зачем же?

– Вероятно, она вас очень любила?

– Любила так сильно, что уже через неделю после свадьбы отдала мне все свои сокровища.

– Хорошее приданое!

– Да, неплохое, – сказал маркиз Луиджи. – Спустя полгода мы были уже так богаты, что спокойно могли бы купить весь Париж, если б он продавался…

– Но как вам удалось покинуть этих индейцев, в особенности ваших жен? Вернее, как они согласились отпустить вас? – вопросил Таванн. – Полагаю, тому сопутствовал невыносимый плач и скрежет зубов!

– Слезы действительно были, но лились они недолго, – ответил Базаччо. – Дело в том, что испанцы, победив господина Лодоньера, который был вынужден укрыться в горах, вновь стали представлять собой угрозу для племени, и мы уехали в Европу вроде как за подкреплением. Можно сказать, интересы общественные возобладали над интересами личными.

– И на каком корабле вы вернулись?

– На небольшом итальянском каботажном судне, прибывшем на берега Флориды для занятий коммерцией.

– Вы сказали итальянцам, что везете с собой?

– Этого мы предпочли не говорить – не хотели испытывать судьбу. Капитану мы заявили, что в сундуках находятся всего лишь редкие минералы.

– Да уж, рисковать, пожалуй, не стоило, не то бы вы могли…

– Лишиться удовольствия преподнести вам, господа, в завершение нашего рассказа, несколько образчиков флоридских диковинок. Эй, Скарпаньино!

Скарпаньино немедленно явился на зов маркиза со шкатулкой, наполненной чистейшим золотым песком.

Сен-Симон в своих «Мемуарах» рассказывает, что суперинтендант финансов Бюльон, по чьему распоряжению были отчеканены первые луидоры, давая в 1610 году обед для маршала де Граммона, маршала де Вильруа, маркиза де Сувре и графа д'Отфея, приказал вынести на десерт три наполненных этими золотыми монетами чаши, предложив гостям взять их себе столько, сколько они пожелают.

Дважды повторять предложение не пришлось, и гости так набили карманы, что, уходя от Бюльона, с трудом передвигали ноги, чем весьма насмешили хозяина.

Не лучше повели себя и гости графа Лоренцано: забыв всякий стыд, они гребли предлагаемое горстями. Лишь двое оказались воистину людьми благородными, довольствовавшись только щепоткой золота. То были, как заметили маркиз и шевалье, Рудольф де Солерн и Людовик Ла Фретт.

– Прекрасное завершение рассказа! – воскликнул маршал де Таванн. – Поздравляю, господин маркиз, конец у ваших историй просто замечательный! Если вы и дальше будете рассказывать подобные, успех вам в Париже обеспечен!

Тем временем Альбрицци, отведя Лоренцано в сторонку, говорил:

– Вам я тоже привез сувенир из моего путешествия, мой друг… Вот, держите.

И он протянул графу саше из борового меха, в котором тот обнаружил массивный золотой перстень с редкостной черной жемчужиной замечательной величины.

При виде этого бесподобного украшения Лоренцано не смог удержаться от вопля восторга.

– Этот перстень предназначался нашей дорогой Бьянке, – продолжал маркиз, – но так как ее уже нет с нами, я могу отдать его лишь вам, любезный граф.

Лоренцано поклонился с сияющим лицом.

– Но позвольте мне просить вас дать мне честное слово, господин граф, что вы никогда не снимете этот перстень с вашей руки!.. Кто бы ни просил вас снять его – принцесса ли, королева ли, – вы не должны исполнять подобного рода просьбу. Быть может, это каприз с моей стороны, но, надеюсь, вы уважите эту прихоть в память о Бьянке!

– Клянусь вам, Луиджи, – торжественно обещал Лоренцано, – что этот перстень не будет снят с моей руки, пока в моих жилах течет хоть капля крови!

– Именно это я и хотел от вас услышать, – промолвил маркиз, надевая перстень на безымянный палец левой руки графа.

И он повторил едва слышно, в то время как Лоренцано бросился показывать подарок гостям:

– Пока в твоих жилах течет хоть капля крови… Именно это я и хотел услышать!


Глава IX. Где мы видим, что королеве Елизавете отнюдь не весело жилось во Франции. – О необычном занятии, в коем использовали пажей, состоявших при дворе Карла IX

Пробило три часа пополудни. Госпожа Елизавета, супруга короля Карла IX, находилась в одной из комнат Лувра в обществе двух своих любимых фрейлин, мадемуазелей Шарлотты де Солерн и Жанны де Бомон.

Сидя в большом кресле, украшенном французским гербом, королева рассеянно смотрела в книгу в темно-красном бархатном переплете с железной окантовкой, которая лежала у нее на коленях.

Разместившись в нескольких шагах от ее величества, на табуретках, Шарлотта де Солерн и Жанна де Бомон вышивали, время от времени прерывая свою работу для того, чтобы взглянуть на королеву, которая, очевидно, была более занята собственными мыслями, нежели чтением, так как за двадцать минут перевернула лишь две страницы.

– Уверяют, что этот «Роман о Розе» восхитителен, – сказала королева наконец, закрыв книгу и бросив ее на столик, – но я принимаюсь за него уж в шестой раз, а никак не могу им заинтересоваться… Шарлотта, Жанна, оставьте, пожалуйста, ваше шитье и поболтайте со мной!.. Мне сегодня так скучно! Мне кажется, что за те восемь месяцев, что я нахожусь в этом дворце, никогда еще я не была такой покинутой, забытой, как сегодня!..

– Забытой?! – повторили фрейлины тоном нежного упрека, осыпая поцелуями руки королевы.

Она улыбнулась.

– Да, я нехорошо выразилась. Я не совсем покинута, потому что вы со мной… вы, которые любите меня!.. Но…

Крупная слеза скатилась по щекам несчастной королевы.

– Но, – продолжала она немного спустя, как будто говоря сама с собою, – зачем, кроме вас, никто не любит меня? Зачем король Франции женился на мне, если любит другую? Лучше он оставил бы меня в нашей стране, нашей милой Германии, не так ли, Шарлотта? Я ведь не гналась за честью быть королевой!

– Увы, госпожа, – ответила Шарлотта, – но принцессы, похоже, не имеют права на чувства в этом мире. Их выдают замуж за того или иного принца… за того или иного короля сообразно интересам политики.

– И если они от этого умрут… тем хуже для них! – произнесла Елизавета глухо. – Ах, – продолжала она после небольшой паузы. – Когда я приехала в Париж в ноябре прошлого года, то полагала, что буду здесь счастлива! Помнишь, Шарлотта, как хорошо принял меня король? Как он был нежен и предупредителен тогда! Каким гордым и радостным казался, когда ехал верхом рядом с моей каретой посреди приветствовавшей нас толпы. А королева-мать, разве не приняла она меня, как родную дочь? Она ежеминутно целовала меня, обнимала… А теперь? Что такого плохого сделала я госпоже Екатерине, что она так меня ненавидит? Она хочет и дальше властвовать, быть настоящей королевой, но разве я ей мешаю? Я желаю только одного: быть любимой моим супругом! Зачем она отдаляет его от меня, чтобы подтолкнуть… к той женщине… которая никогда не сможет быть для него никем другим, как только… любовницей… Какой интерес заставляет ее разъединять то, что соединено Богом? Ах, Шарлотта, Жанна, когда я думаю обо всех этих загадках, то дрожу и сердцем и душой! Так и вижу, как вокруг меня открываются бездны… темные пропасти, и боюсь, что вот-вот упаду в них!

– Госпожа!

Жанна де Бомон и Шарлотта де Солерн опустились на колени перед молодой королевой, бледной и дрожащей, и снова принялись покрывать ее руки поцелуями.

Казалось, эти ласки немного ее успокоили.

Елизавета вытерла слезы и, взяв юных фрейлин за руки, помогла им встать.

– О, я сумасшедшая! – она грустно улыбнулась. – Оставим все эти глупости и, раз уж я вас позвала, давайте поболтаем… Госпожа Маргарита Валуа не удостоила меня сегодня визитом. Вы не знаете, почему?

– Потому, вероятно, что все ее мысли заняты заботами о вечернем туалете, – ответила Жанна.

– Вечернем туалете? Что же сегодня вечером будет при дворе особенного?

– Ваше величество забыли, – сказала Шарлотта, – что сегодня король дает бал в Лувре, где маршал де Таванн представит тех двух иностранцев, о которых уже неделю говорит весь Париж. Уверяют, что они привезли из Америки столько золота, что им можно было бы украсить целый собор.

– А! Действительно! Моя сестра Маргарита говорила мне об этих сеньорах… Это ведь они раздарили на обеде, где присутствовали с дюжину вельмож, на десять тысяч экю золотого песку?

– Они, ваше величество.

– Их имена?

– Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо.

– Итальянцы?

– Да, госпожа, – продолжала Шарлотта. – Первый из них – шурин графа Лоренцано, одного из самых преданных друзей королевы-матери… О, она может ликовать! Если так и продолжится, вскоре при французском дворе будут служить одни итальянцы. А так как эти итальянцы сказочно богаты, то госпожа Екатерина, видимо, лелеет надежду, что они помогут ей отстроить Тюильри, который она вот уже два года как не может закончить – из-за отсутствия собственных средств, как поговаривают.

– Тише, тише, болтунья! – шепнула Елизавета, грозя пальцем. – Если госпожа Екатерина тебя услышит…

– Но она-то меня не слышит! – весело возразила мадемуазель де Солерн. – А если и услышит, чем я рискую? Едва ли она может возненавидеть меня и моего брата больше, чем ненавидит сейчас.

– Ах, так ты думаешь?

– Не думаю, но убеждена в этом. Все очень просто: если вы, госпожа, нас любите, то она питает к нам глубочайшее отвращение.

Елизавета покачала головой.

– Тебе это кажется простым, – сказала она, – я же нахожу это печальным… Но, если память меня не подводит, твой брат, Шарлотта, господин де Солерн, и ваши братья, Жанна, г-да Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт, присутствовали на том обеде, который закончился таким замечательным и роскошным десертом?

– Да, госпожа, – ответила Шарлотта, – и я должна это подтвердить: Рудольф утверждал, что эти господа весьма симпатичны во всех отношениях. А маркиз Альбрицци, говорят, настоящий красавец.

– О, шевалье Базаччо гораздо красивее маркиза! – воскликнула Жанна.

– Так вы их видели? – спросили королева и мадемуазель де Солерн в один голос.

Дочь барона дез Адре покраснела.

– Да, случайно, – пробормотала она. – Позавчера… когда я ехала в Сен-Жермен-л'Оксерруа… мне их указали… мне сказали…

– К чему так волноваться, дорогая Жанна! – ласковым голосом промолвила Елизавета. – Если шевалье Базаччо вам нравится, то что же в том предосудительного? К тому же вы так хороши, что его можно только поздравить с подобным счастьем! Вы ведь не принцесса; вы можете выйти замуж за того, кого любите… и кто любит вас.

Едва она произнесла последние слова, как тяжелую бархатная портьера отодвинула маленькая, хорошенькая ручка, и один из новых пажей Елизаветы, Паоло, объявил:

– Главный оруженосец госпожи королевы, Рудольф де Солерн.

То был час, когда главный оруженосец являлся, чтобы принять приказания королевы на вечернюю службу. Он вошел, почтительно поклонился ее величеству, приветствовал мадемуазель де Бомон и дружески кивнул Шарлотте, своей сестре, – последние тотчас же отошли к окну.

Королева, вздрогнувшая при докладе о приходе Солерна, теперь смотрела куда-то вдаль и будто не замечала присутствия графа; тот же стоял тихо, неподвижно и благоговейно созерцал ее, молодую и прекрасную.

Наконец Елизавета обратила взор на вошедшего и произнесла с легким замешательством:

– Извините, господин де Солерн… я задумалась…

– Ваше величество не должны извиняться перед их покорнейшим слугой, – сказал Рудольф. – Я готов ждать ваших приказаний столь долго, сколь вам будет угодно.

– Моих приказаний… – обеспокоенно проговорила королева. – Но у меня нет никаких приказаний для вас на сегодня. Хотя… сегодня бал при дворе; я пойду туда, и вы будете меня сопровождать, господин граф.

– Хорошо, госпожа. Это все?

– Все.

Рудольф вознамерился удалиться.

– И еще одно, сударь, – сказала Елизавета. – Это касается нескольких слов, которые только что вырвались у вашей сестры и которые больно меня задели.

– Что же это за слова, госпожа? Что могла сказать мадемуазель де Солерн такого…

– О, не обвиняйте ее. Если она меня и встревожила… огорчила… это не специально! Садитесь, граф; выслушайте меня… и ответьте откровенно.

Рудольф повиновался и сел.

Королева продолжала вполголоса:

– По словам Шарлотты, она уверена в том, что госпожа Екатерина Медичи за что-то вами с ней недовольна. Вы тоже так полагаете, господин де Солерн?

Тот не решался ответить.

– Ах! – воскликнула Елизавета. – Вспомните, я просила вас быть откровенным… Мне действительно нужно это знать!

– Если уж на то пошло, госпожа, – ответил граф, – то скажу прямо: да, я тоже так считаю. Госпожа Екатерина Медичи не может простить нам, мне и Шарлотте, того, что мы признаем и любим лишь одну королеву во Франции, королеву, которую она предает… она, ее мать… которая должна защищать ее и служить ей! Что до меня самого, то ее отвращение ко мне лишь увеличилось вследствие моего отказа перейти к ней на службу, – такое предложение поступало мне от нее три месяца тому назад.

– А! Так госпожа Екатерина предлагала вам…

– Ваше величество приказали мне быть откровенным – я и был искренен.

– И я вам за это очень признательна, господин граф. Но… это… как вы назвали… отвращение, которое вы внушили госпоже Екатерине, отказавшись поступить к ней на службу, не подвергает ли оно вас опасностям… большим опасностям?

Рудольф пренебрежительно пожал плечами.

– О, это меня мало беспокоит, – ответил он. – Девиз Солернов таков: «Делай, что должно – и будь, что будет». Я иду своей прямой дорогой; если кто-то встанет у меня на пути, моя совесть подскажет мне, как быть, а шпага защитит меня.

– Шпага! Что значит шпага против двадцати кинжалов!

– О, я не думаю, что дело дойдет до кинжалов, – возразил Рудольф, улыбнувшись. – Полагаю, госпожа Екатерина дважды подумает, прежде чем избавиться… таким образом… от человека, который является не ее подданным, а слугой его величества императора Германии Максимилиана II!

– Кто знает… – прошептала Елизавета. – Говорят, королева-мать не останавливается ни перед чем, когда хочет утолить свою ненависть! Вместо железа она вполне может употребить и яд.

Рудольф не ответил.

– Знаете что, господин де Солерн, – продолжала молодая королева. – Мне кажется, с вашей стороны будет благоразумно… если вы… последуете совету, который я хочу вам предложить… Возможно, за себя вы и не опасаетесь, но ведь Шарлотта, наша дорогая Шарлотта может… пострадать совершенно невинно!

– И какой же совет изволят предложить нам, мне и моей сестре, ваше величество во избежание последствий ненависти королевы-матери? – спросил граф.

– Что ж… Боже мой! Пребывание в Париже не может быть особенно приятным ни для вас, ни для Шарлотты, а император Максимилиан чрезвычайно ценит вас, господин де Солерн… он мне часто говорил это… Вы только выиграете, вернувшись к нему, а Шарлотта и без того скоро меня покинет; она уже в тех летах, когда самое время выйти замуж за кого-нибудь любезного сеньора.

– Если я правильно понял, госпожа, то вы приказываете мне и моей сестре оставить вашу службу?

– Приказываю!.. Нет!.. Я вам не приказываю… абсолютно… я…

– Вы предлагаете нам оставить вас совершенно одну при этом французском дворе, который своим смрадным дыханием погубит вашу молодость, вашу добродетель, если с вами не будет ни одного верного друга? Ах, госпожа! Что бы вы подумали о нас, если б мы согласились последовать вашему великодушному, бескорыстному совету?

– Господин де Солерн!

– Оставить вас! Отдать вас на растерзание вашим врагам! Это было бы трусостью с нашей стороны, госпожа, ужасной подлостью…

– Господин де Солерн!

– О, простите, ваше величество, простите… Эмоции переполняют меня… я, быть может, слишком увлекаюсь! Но я не могу иначе… мой разум покидает меня, когда я слышу, как вы говорите двум сердцам, которые бьются единственно ради вас: «Оставьте меня!» Да могу ли я жить вдали от вас! Пусть убьют меня здесь, во Франции; по крайней мере, я умру… у ваших ног! А умереть у ваших ног, моя королева, я почту за счастье!

– Рудольф!

Граф, словно безумный, упал к ногам Елизаветы, и та, молча, не будучи в состоянии говорить от волнения, протянула ему дрожащую руку, которую он почтительно поднес к своим губам.

Эта нежность заставила сердце королевы забиться чаще, но в то же время и привела ее в чувство.

Не зря, видимо, один из историков того времени называл Елизавету, супругу Карла IX, святой… Она действительно была святой, эта женщина, и в самом широком смысле этого слова: святой до того, что терпеливо сносила все страдания, позор, всегда держа свои переживания при себе.

Она отняла руку, встала и, улыбнувшись, жестом дала Рудольфу де Солерну понять, что он может быть свободен.

– Хорошо, господин мой главный оруженосец, – сказала она, – раз уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции. Ступайте!


Между тем как Жанна де Бомон и Шарлотта де Солерн скромно удалились в другой конец просторной комнаты, чтобы не стеснять королеву во время ее разговора с главным оруженосцем, третья персона, напротив, изо всех сил старалась не пропустить ни единого слова, ни единого жеста беседующих.

Что это была за персона? Один из пажей королевы Елизаветы; один из сыновей Тофаны – так как мы уже знаем, что это были ее сыновья. Тот самый, кто несколькими минутами ранее объявил о приходе графа де Солерна – Паоло, брат Марио.

О, Маргарита Валуа не напрасно советовала невестке быть осторожнее, когда королева-мать великодушно предложила той двух пажей, учтивость которых так пленила Елизавету. Не могла же Екатерина Медичи совсем без причины стать вдруг такой любезной! Эти прелестные, очаровательные мальчики должны были, по задумке госпожи Екатерины, шпионить за молодой королевой.

Но как Марио и Паоло согласились опуститься до столь гнусной роли? Почему не покраснели, не возмутились – какими бы юными они ни были, – когда им предложили стать теми, кого в народе обычно называют предателями?

Мы еще вернемся к этой теме и покажем, что они были отнюдь не «ангелами», как называла их Тофана в порыве материнской нежности, а ее достойными сыновьями, то есть самыми настоящими демонами, пусть их мать об этом даже и не догадывалась. Яблоко от яблони недалеко падает, утверждает пословица, и в данном случае нам остается с ней лишь согласиться. Теперь же – так как события нас подгоняют – мы ограничимся лишь тем, что покажем двух пажей за исполнением их постыдных функций.

Итак, в то время Паоло подслушивал и подглядывал за портьерой будуара королевы Елизаветы, Марио, не менее внимательный, стоял на карауле, следя за тем, чтобы брата не захватил врасплох какой-нибудь нежелательный посетитель. Так, поочередно выступая в качестве то наблюдателя, то часового, близнецы делили меж собой работу. Это было исключительно удобно!

Когда Рудольф вышел от королевы, оба уже неподвижно, словно статуи, сидели на банкетках.

Немного спустя, сопровождаемая Шарлоттой и Жанной, мимо них в свою молельню прошла Елизавета.

– Бедные крошки! – сказала она, посмотрев на замерших в почтительных позах пажей. – Вам здесь, наверное, скучно? Вы мне не будете нужны еще часа два, так что можете сходить поиграть в сад.

И, поцеловав одного и другого в лоб, она удалилась.

Они обменялись улыбками. Насмешливыми улыбками. О, то были не по годам развившиеся дети! Они уже умели насмехаться над тем, кто относился к ним с любовью и нежностью.

– Иди, – сказал Паоло Марио. – Я присоединюсь к тебе в саду. Если спросят, где я, скажи, что пошел за Бриссаком.

Бриссак был пажом королевы-матери, с которым близнецы уже успели сдружиться.

Марио пошел направо, в сад, Паоло же – налево, в коридор, ведущий к залу пажей госпожи Екатерины.

Но вместо того чтобы пройти в этот зал, он дважды постучал условным стуком в небольшую дверцу, скрытую в стене. Тотчас же ему открыл старый лакей и провел его в рабочий кабинет королевы-матери.

Та сидела за столом, разбирая бумаги; когда мальчик вошел, она живо обернулась.

– Что такое? Есть новости?

– Да, госпожа королева.

– Говори. Я слушаю.

Паоло передал ей, практически слово в слово, весь разговор госпожи Елизаветы с Рудольфом де Солерном. Он не опустил ни единой детали. Ни единой! У этого паренька была феноменальная память!

Когда он закончил, упомянув, что главный оруженосец поцеловал руку молодой королевы, Екатерина вздрогнула и резким голосом спросила:

– А что сказала, что сделала в ту минуту госпожа Елизавета? Ты же видел, слышал… Вспомни, вспомни хорошенько! Казалась ли она взволнованной?

– Очень взволнованной, ваше величество! «Рудольф!», воскликнула она…

– А! Она воскликнула: «Рудольф!» Только «Рудольф»? А он долго целовал ее руку?

– Довольно долго.

– Затем?

– Затем она сказала: «Хорошо, господин мой главный оруженосец! Рез уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции!»

– А потом?

– Это все, ваше величество; граф де Солерн удалился с самым веселым видом, а госпожа Елизавета, в сопровождении мадемуазелей де Солерн и де Бомон, прошла в свою молельню, позволив нам с братом пойти поиграть в сад. Брат в саду, я… здесь.

– Прекрасно! Я очень, очень довольна тобой, Паоло! Продолжайте и дальше служить мне столь же ревностно… Ступай.

Паж поклонился и вышел, после чего старый лакей проводил его к потайной дверце.

Тяжелый вздох вырвался из груди королевы-матери.

– Он ее любит! – пробормотала она. – Он любит ее… и любим ею!.. И он еще храбрится! Сказал, что не опасается моей ненависти… Моей ненависти!

Едва Екатерина Медичи произнесла последние два слова, уголков губ ее коснулась горестная улыбка.

– Впрочем, ведь это вполне естественно!.. Она молода, прекрасна!.. А я… О, если бы кто знал, что я, не любившая никого… никого!.. до пятидесяти двух лет… Тут что-то явно не так! Должно быть, я нахожусь под влиянием какого-то колдовства. Тофана не верит в магию. Если бы я могла объяснить все Руджери, то он дал бы мне средство… Но я не осмелюсь!.. Чтобы Екатерина Медичи, в ее-то годы, призналась в том, что она… влюблена? Нет, этого допустить нельзя! Я не хочу быть посмешищем!.. О, я должна затушить это ужасное пламя, охватившее все мое естество… Затушу же его кровью! Раз уж он не может быть моим, то и другой принадлежать не будет! Довольно колебаться! Погублю сначала его сестру… эту девочку, которая тоже презирает меня… Сначала его сестру, чтобы он страдал и плакал… Эй, Пациано!

Старый слуга – Пациано – явился.

Служа Екатерине тридцать с лишним лет с самой раболепной покорностью, флорентиец вполне вошел к ней доверие, так что она ничего от него не скрывала. Он жил в Лувре, не подчиняясь никому другому, кроме королевы-матери, которая в последнее время возложила на него задачу принимать и провожать к ней многочисленных шпионов, которых Екатерину заставляли держать при дворе ее политические и личные интересы. Пациано никогда никуда не ходил и сторонился других слуг, которые, в силу малой общительности его характера, называли его нелюдимом. Единственной его страстью было золото, которого, по слухам, Екатерина для него не жалела; он прятал его в железный кофр, запираемый на три замка, и проводил долгие часы за созерцанием своего сокровища, – других радостей для него не существовало.

– Пациано! – сказала королева. – Сегодня же вечером сходишь к Рене и передашь графине Гвидичелли, что завтра утром я буду у нее.

– Хорошо.

Он никогда не разорялся на долгие разговоры, этот Пациано! Иногда даже могло показаться, что лаконичность его речи – в его обычных отношениях с королевой-матерью – граничит с резкостью… грубостью.

То был человек неотесанный, который оставался грубияном даже в общении со своей госпожой.

– Значит, вы наконец решились покончить с графом де Солерном? – спросил он.

– И его сестрой, – глухо ответила Екатерина. – Да, я решилась. А что? Думаешь, не стоит?

Пациано пожал плечами.

– Что мне за дело до того, пошлете вы или не пошлете этого немца и его сестру к дьяволу? С кого вы начнете?

– Если это тебя не интересует, зачем же ты спрашиваешь, кто из них умрет первым?

– Из любопытства. Не хотите говорить – я просто уйду, вот и все.

– Первой отведает яд Тофаны Шарлотта де Солерн.

– В добрый час! Будем лишь надеяться, что они окажутся лучшего качества, чем те, что изготовлял доселе ваш Рене. Бедный мальчик уж слишком страдал от них… перед тем как его тело предали земле.

Королева-мать нахмурилась: бедным мальчиком, на которого намекал нелюдим, был Франсуа II, один из сыновей госпожи Екатерины.

– Ты сегодня что-то уж слишком любопытен и болтлив, Пациано! – сказала она.

– Вам это не нравится? Больше не скажу ни слова.

– И правильно сделаешь!

Она поднялась.

– Я иду к королю. Вечером работать не буду; в Лувре сегодня бал. Не забудь моих приказаний.

– Не забуду.

Госпожа Екатерина вот уже пять минут как удалилась; шум ее медленной и тяжелой поступи давно уже затерялся в глубинах коридоров, а Пациано все не двигался с места.

Наконец, убедившись в том, что королева-мать ушла, он сел к только что оставленному ей столу, быстро написал несколько слов на клочке пергамента, после чего вложил записку в конверт, запечатал его и вышел из кабинета через ту же маленькую дверцу, в которую входил Паоло.

На лестнице в это время находился один из пажей госпожи Екатерины – Урбан, кузен графа д'Аджасета, друга Луиджи Альбрицци, которого мы видели на обеде у Ле Мора. Урбан, при виде старого лакея, начал спускаться, беззаботно напевая что-то себе под нос; Пациано же, напротив, стал подниматься.

Естественно, что, двигаясь в противоположные стороны, паренек и старик в какой-то момент сблизились. Они не обменялись ни словом, даже не посмотрели друг на друга, так и продолжали: первый – спускаться, второй – подниматься.

Вот только когда один из них оказался внизу, под перистилем, а второй вверху, у двери своей спальни, паж и слуга тотчас же вытащили, каждый из своего кармана, то, чем они обменялись при мимолетном сближении. Урбан получил записку, написанную несколькими минутами ранее Пациано, старик-флорентиец – полный золотых экю кошель.

Что это означало? Боже мой! Да просто то, что если госпожа Екатерина имела шпионов для того, чтобы узнавать, что происходит у госпожи Елизаветы, то и некто другой из числа тех, кого мы уже знаем, имел своих шпионов, дабы узнавать, что предпринимает госпожа Екатерина.

Тому же, что Пациано, казавшийся таким беспримерно верным слугой, изменял своей госпоже, тоже не следует удивляться: он любил золото так страстно, что готов был за него пойти на все!


Глава X. О том, как граф Лоренцано был доволен, с одной стороны, и недоволен – с другой, и о том, как Тофана удивилась, но в то же время обрадовалась странному сходству

Оказавшись в Париже, Тофана взяла для себя за правило раз в неделю, обычно в пятницу утром, приезжать в закрытой карете к графу Лоренцано – узнавать, как идут дела у ее сыновей.

В эту пятницу, 15 июня, она была встречена графом с выражением величайшей радости.

– Что случилось? – спросила она.

– Нечто, осчастливившее меня до такой степени, что я уже четыре дня сгораю от нетерпения сообщить вам это.

– Почему же вы не приехали ко мне?

– Да, наверное, мне так и следовало поступить, но буду откровенен: эти четыре дня пролетели так быстро и в таких удовольствиях, что для друзей я не смог выкроить ни единой свободной минуты.

– Да что же случилось?

– Маркиз Альбрицци в Париже!

– Маркиз Альбрицци?

– Ну да, мой шурин, который уехал в Америку вскоре после моей свадьбы с его сестрой.

– Вот как! И что же?

– Ну, ведь вам, Елена, известно, что я несколько опасался его возвращения… опасался объяснений относительно… кончины Бьянки, которую он так горячо любил.

– Любил так горячо, что отдал ей все состояние. Ну и? Луиджи Альбрицци вернулся из Америки и…

– И привез оттуда несметные сокровища. А главное – он, по всей видимости, даже не догадывается о том, что было причиной смерти его сестры.

– А сокровищами он, вероятно, намерен поделиться с вами?

– Положим, я в них и не нуждаюсь, но он, по своему великодушию, конечно, не преминет оказать мне, его единственному родственнику, своего расположения.

– Естественно! Но, как вы и говорите, лишь до того момента, пока не узнает, что именно вы убили его сестру.

– Елена!

– Что? Разве мы не одни? Боитесь, что нас могут подслушать?

– Нет, но все-таки излишне…

– Называть вещи своими именами? Хорошо. Отныне я не буду этого делать, дабы вас не смущать. И где же вы встретились с вашим шурином?

– На обеде, который я давал для нескольких вельмож у Ле Мора. Граф д'Аджасет, один из его друзей, у которого он остановился, приехав в Париж… О, моя дорогая, маркиз имел ошеломительный успех на этом обеде, он и его товарищ шевалье Базаччо.

– Базаччо? Это еще кто такой?

– Неаполитанец, который, как и Луиджи, вернулся из Америки миллионером!

– Ого! Миллионером!

– Да, миллионером. Альбрицци и Базаччо богаче многих королей и настроены самым чудесным образом потратить привезенное из Флориды золото.

– Не стану ставить под сомнение намерения этих господ, но… Маркиз уже предоставил вам свидетельства своей щедрости по отношению к вам лично?

– А как же! Так и сказал: «Все, что я имею, мой друг, принадлежит и вам тоже! Все!» Но, поблагодарив его за великолепные подарки, я все же решил повременить с их немедленным использованием. Все-таки при дворе меня считают очень богатым, так что было бы неосторожно с моей стороны…

– Считают… Но разве вы таковым не являетесь?

– Благодаря вам, моя дорогая Елена, благодаря вам я, вероятно… Но, если это возможно, мне бы не хотелось беспрестанно прибегать к вашему кошельку. Какого черта! Он ведь не неисчерпаемый, ваш кошелек!

– Вам-то об этом к чему беспокоиться?

– Да я и не беспокоюсь, но… Боже мой, разве вы не понимаете, Елена? Мои расходы огромны, колоссальны, и если мне представляется возможность пожить не за ваш счет, а за счет другого, то почему бы мне этой возможностью и не воспользоваться?

– Понимаю: вы – человек совестливый.

– По крайней мере – осторожный!

– Да ради бога! Берите золото у маркиза Альбрицци, брата вашей жены… раз уж он, единожды позволив себя обобрать, готов дать вам шанс обобрать себя снова! Мне останется больше для Марио и Паоло!

– Хе-хе! Странная вы все-таки женщина, Елена, – гневаетесь там, где другие бы радовались.

– Гневаюсь? Вовсе нет! Разве что удивляюсь, сравнивая себя с вами, Лоренцано – себя, которую вся Италия считает чудовищем, – и видя, что, каким бы чудовищем я ни была, вы – чудовище еще большее.

– В каком это отношении, моя дорогая?

– А в том, что я бы на вашем месте, отравив свою жену… присвоив ее деньги… не вела бы себя так малодушно.

– Малодушно?

– Да, малодушно, так вы готовы жить на средства брата своей супруги, который столь добр – и столь глуп! – что даже не догадывается, что вместо того, чтобы давать вам свое золото, он должен вырвать из вашей груди сердце!

Лоренцано сделался мертвенно-бледным.

– Вы очень суровы, моя дорогая, и крайне жестоко меня наказываете, перекладывая на меня слишком тяжкую для вас ношу.

Тофана пожала плечами.

– Где вы видели, что эта ноша слишком тяжка для меня? – спросила она. – Два года назад, предложив вам взять в ваш дом моих сыновей, выдавать их за ваших племянников, заниматься их воспитанием, я вам сказала: «Окажете мне эту услугу – и я сделаю вас богатым». Вы согласились, и, благодаря вашим усилиям, сегодня Марио и Паоло являются пажами королевы Франции, у них есть имя, будущее. Вы, со своей стороны, выполнили условия нашего соглашения, зачем же вы мешаете мне выполнять мои? Вы хоть представляете, чего мне стоит покрывать ваши расходы? Но хоть раз упрекала я вас в расточительстве? Хоть раз на что-то жаловалась? Напротив, мне нравилось смотреть на то, как вы тратите мое золото… золото, которое я собирала двадцать лет и которое лежит у меня бесполезным грузом. Как я потрачу его, когда вынуждена вечно жить в тени? Впрочем, поступайте как знаете, Лоренцано. Вероятно, вы даже и правы: наверное, я действительно была к вам слишком сурова. Простите меня!

Она протянула графу руку, которую тот пожал без всякой злобы.

– Я на вас не сержусь, Елена, – сказал он. – Останетесь позавтракать со мной?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что сегодня настроение у меня хуже обычного. Не доказала ли я вам это, грубо отчитав вас из-за пустяка, мой бедный друг?

– Вам в Париже тоскливо?

– О, меня здесь угнетает не только тоска, но и предчувствие некой огромной катастрофы.

– Полноте!

– Да-да, и подобные опасения отнюдь не беспочвенны. Я ведь вам еще не рассказывала о том, что со мной приключилось под Греноблем, по пути из Флоренции в Париж?

– Нет, но обещали рассказать.

– Что ж, пусть тогда будет по-вашему: я позавтракаю с вами и за столом поведаю вам эту историю. Но что это за перстень на вашем пальце? Никогда его не видела.

– Подарок Луиджи Альбрицци.

– Великолепная вещица!

– Вы находите?

– Но… Вы вновь сочтете меня суровой, Лоренцано – хотя на сей раз моя суровость вполне безобидна, – но вам не кажется, что, нося эту жемчужину, вы теряете ваши природные перлы?

Граф принужденно улыбнулся.

– Да, представьте себе, что в последние дни я потерял два зуба… Решительно, не знаю, чему это приписать.

– Без боли?

– Без малейшей боли.

– Странно.

– Странно и крайне неприятно, так как мне всего тридцать пять лет.

– А в таком возрасте люди зубов определенно не теряют. Бедный Лоренцано! Признайтесь, что подобные потери могут стать большой помехой победам.

Шутя таким образом, Тофана проследовала за графом в столовую.

– Вижу, – промолвил граф, вновь вымучив улыбку, – что ваше дурное настроение не мешает вам шутить, Елена. Вот что значит оставаться молодой и красивой! У вас нет ни капли жалости к тому, кто стареет!

Тофана покачала головой.

– Вы тоже надо мной смеетесь, – сказала она, – и имеете на то полное право.

– Нет, клянусь честью, моя дорогая. Вы сегодня как никогда прекрасны! И хотите, дам вам совет, чтобы отогнать преследующую вас грусть. Во Франции, под крылом королевы-матери, вы в полной безопасности, и сыновьям вашим ничто здесь не грозит. Заведите любовника; это вас развлечет.

В глазах сицилийки зажегся, но тут же погас какой-то странный огонь.

– Любовника! – повторила она. – Я давно покончила с любовью. И единственный человек, который повстречался мне в последнее время, и чье сердце я хотела бы завоевать, единственный, рядом с кем мое сердце билось быстрее обычного, уже, должно быть, не жилец на этом свете.

– Ого! И кто же этот человек?

– Его звали Филипп де Гастин.

– Филипп де Гастин? Зять барона Робера де Ла Мюра?

– Да!

– Действительно, моя бедная Елена, если это тот, на ком вы остановили свой выбор, вам не остается ничего другого, как выбросить его из головы.

– А, так вы слышали…

– О последнем подвиге барона дез Адре в замке Ла Мюр? Да при дворе только об этом и судачат!

– Но что сотворил барон дез Адре?

– Что сотворил! Да застав врасплох барона де Ла Мюра и его гостей прямо посреди свадебной вечеринки, он, по своему обыкновению, отдал женщин и девушек в руки своих солдат, а мужчин, больших и маленьких, молодых и пожилых, одного за другим заставил прыгать с верхней платформы донжона, после чего разграбил и предал огню замок! Вы не ошиблись, моя дорогая: как и имение Ла Мюра, Филипп де Гастин, его тесть и супруга, все его родные и друзья, превратились в золу… в пыль!

Тофаны вздрогнула от ужаса.

– Этот барон дез Адре – негодяй, каких мало! – воскликнула она. – Но король… Екатерина Медичи… принцы… что они говорят об этом новом преступлении сеньора де Бомона?

– А что они могут сказать? Похоже, барон де Ла Мюр нанес дез Адре оскорбление, и тот лишь отомстил.

– Трусливо убив более двухсот человек?

– За свою жизнь дез Адре убил множество гугенотов, а король и королева гугенотов на дух не переносят.

– Но ведь барон де Ла Мюр и Филипп де Гастин не были гугенотами!

– Это так! Но они были врагами дез Адре! Неужели вы думаете, что король и королева-мать захотят лишиться столь верного слуги, который завтра еще может им пригодиться? Но откуда, Елена, об этом известно вам? Неужели вы были…

– Да, я была в замке Ла Мюр, где просила гостеприимства, в ту самую минуту, когда туда ворвался дез Адре со своими разбойниками.

– И он вас отпустил? В таком случае вам чрезвычайно повезло.

– Я предъявила ему охранную грамоту, подписанную госпожой Екатериной Медичи.

– И, отвесив вам поклон, дез Адре позволил вам уйти? Вот видите! Его сердце еще не совсем очерствело. Он уважает красоту и могущество… Но вы говорили, что в окрестностях Гренобля – вероятно, уже после вашего визита в Ла Мюр, – с вами случилось некое происшествие, о котором у вас остались не самые лучшие воспоминания?

– Да. Слушайте.

По приказу хозяина слуги, сервировавшие стол, уже давно удалились, но из предосторожности, прежде чем Тофана начала свой рассказ, граф все же запер двери столовой.

Рассказ этот мы повторять не будем – читатель уже знает его содержание, так как присутствовал при встрече мнимой графини Гвидичелли с людьми, которым было известно не только ее настоящее имя, но и цель ее приезда во Францию…

Когда Тофана закончила, граф воскликнул, нахмурившись:

– Дьявол! Дело обстоит более серьезно, нежели я полагал. Кто эти люди, которые знают столь многое? Возможно, Елена, вам следует рассказать об этой встрече королеве-матери.

– Я и намеревалась, но затем подумала…

– Подумали?

– Вдруг, испугавшись того, что орудие ее ненависти, ее возмездия, стало известно, королева-мать решит отказаться от моих услуг?

– Действительно, она может отослать вас обратно в Италию.

– А я хочу остаться во Франции, в Париже.

– Рядом с вашими сыновьями! Это понятно. Кроме того, слова этих людей… этого человека, так как с вами говорил только один из них…

– Да, и я узнаю его голос из тысячи, уверяю вас.

– Слова этого человека весьма туманны. «Не пройдет и трех месяцев, – заявил он вам, – как ты убедишься, что мы не обманывали тебя, говоря, что знаем имена тех двух персон, которых ты собираешься убить в Париже!» Но имена этих двух персон он ведь не назвал?

– Их он мне сообщить отказался.

– Возможно, он и не знал их. Пытался вас запугать, только и всего. Очевидно одно: этот человек и его спутники будут не из числа ваших друзей.

– Если то были мои враги, почему же они не убили меня, пока я находилась в их власти?

– Потому, что не хотели проливать мою кровь.

– Или же потому, что придумали для меня более жестокое наказание, чем смерть.

– Полноте! Что за мысль! Какое же наказание может быть более жестоким, чем смерть?

– Вот и я задаюсь этим вопросом со дня той проклятой встречи, но так и не нахожу ответа. Это-то меня и беспокоит.

– Ба! Несколько итальянцев, которых свел с вами случай и которых вы никогда больше не увидите! В любом случае Орио придется проследить за тем, чтобы у дома Рене не слонялись сомнительные личности. Я же, со своей стороны, при дворе, в городе, тоже обещаю вам приглядывать за теми, чье поведение покажется мне подозрительным. Кстати, который час? Полдень. Мой шурин должен ждать меня в доме д'Аджасета. Полагаю, Елена, вы от меня возвращаетесь домой?

– Да.

– Хорошо. Где-то между двумя и тремя часами я приведу к Рене маркиза Альбрицци и шевалье Базаччо, так как они изъявили желание приобрести у него перчатки и какой-нибудь парфюм. Если вам будет угодно, можете взглянуть на этих господ.

– Для чего? Какое мне до них дело?

– Кто знает… Шевалье Базаччо – чрезвычайно интересный мужчина.

– Я же вам сказала, Лоренцано, что больше не способна любить.

– Вздор! Вы же признались, что она после стольких лет вспыхнула в вашем сердце с необычайною силой – так почему бы ей не вспыхнуть снова?

Размышляя таким образом, граф провел рукой по волосам и внезапно издал восклицание, в ответ на которое Тофана, сама того не желая, громко рассмеялась.

Волосы графа переняли пример его зубов, начав выпадать – машинальным жестом, который он только что сделал, он вырвал огромный их клок.

– Определенно, мой бедный друг, – промолвила Тофана, вставая, – над вами довлеет злой рок. Сначала – зубы, теперь вот – ваша шевелюра. Если я должна обзавестись любовником, дабы развлечься, то вам не мешало бы пригласить к себе врача, и как можно скорее.

Тофана удалилась, оставив графа погруженным в печальное созерцание дорогих его сердцу прядей, отделившихся от головы столь странным образом.

Карета доставила ее на улицу Сент-Оноре.

Сицилийке было не до графа; она думала только о прекрасном графе де Гастине, смерть которого могла бы предупредить одним словом, обращенным к дез Адре, но не сделала этого из ложной гордости. Горько упрекала она себя за эту гордость, а затем утешилась мыслью, что Филипп, даже если бы она спасла его, никогда не смог принадлежать ей. Уж лучше знать, что он пребывает в сырой земле, нежели в объятиях другой!

Чтобы рассеяться немного от охватившей ее внезапно тоски, Великая Отравительница села к окну, мимо которого то и дело проезжали верховые и сновали пешеходы.

В это мгновение из-за угла показались три вельможи, которых сопровождали полдюжины слуг, и направились к лавке Рене. Одним из этих вельмож был граф Лоренцано, вторым, тем, что шел по его левую руку, должно быть, маркиз Альбрицци.

Тофана никогда прежде его не видела, но узнала тотчас же – по невероятному сходству с его сестрой, с которой она не единожды встречалась в Неаполе. Даже слишком часто – к несчастью для бедняжки!

Но третий вельможа… Был ли то Карло Базаччо, о котором говорил граф Лоренцано, этот неаполитанец, друг маркиза Альбрицци, вернувшийся вместе с ним из Америки?

Нет! Этим человеком был Филипп де Гастин!

Сердце, все ее чувства, затрепетавшие при его виде, подсказывали Елене, что глаза ее не обманывают.

Но Филипп де Гастин был блондином, тогда как этот – брюнетом, к тому же гораздо более смуглым. И более высоким, как ей показалось.

О, она верно сошла с ума! Разве Филипп де Гастин не был убит бароном дез Адре?

Но даже если представить, что ему удалось выжить в случившейся в замке Ла Мюр кровавой бойне, зачем ему понадобилось превращаться в шевалье Карло Базаччо?

Лоренцано, Альбрицци и Базаччо неспешной походкой приближались к дому Рене.

Тофана дважды позвонила в колокольчик, и на зов ее прибежал Орио.

– Открой окно, – приказала оруженосцу Великая Отравительница, – взгляни на этих господ, что идут с графом Лоренцано, и скажи мне, на кого похож один из них?

Оруженосец повиновался; он открыл окно, тогда как госпожа его отошла в глубь комнаты.

– Per vita mia![10]– воскликнул он. – Такое впечатление, что это граф Филипп де Гастин!

– Не правда ли?

– Да, сходство чрезвычайное, и если бы я не знал, что граф де Гастин мертв, то мог бы поклясться, что это он! Вот только этот господин…

– Брюнет, а Филипп де Гастин был блондином. Да. Это единственное различие, которое существует между ними. В конце концов, будь что будет, но я должна увидеть этого Карла Базаччо, поговорить с ним. Они уже вошли в лавку?

Орио выглянул в окно.

– Да, госпожа, вошли. Все трое.

– Хорошо.

Тофана быстро вырвала из своей записной книжки два листка, написала на каждом из них: «Не узнавайте меня!» и вручила Орио.

– Отдай это слуге Рене, Жакобу, и вели ему незаметно передать эти записки его хозяину и графу Лоренцано, а затем возвращайся. Я буду тебя ждать.

– Будет исполнено.

Не прошло и пяти минут, как оруженосец вернулся к своей госпоже, сообщив, что ее указания исполнены, – граф Лоренцано и мэтр Рене получили ее записки.

– Отлично, – промолвила сицилийка. – А теперь, Филипп де Гастин, посмотрим, действительно ли ты Филипп де Гастин.


Граф Лоренцано, маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо сидели перед прилавком, на который мэтр Рене выставлял и открывал, одну за другой, картонные коробки, полные самых красивых перчаток, самых дорогих благовоний. Перчатки доставляли ему из Испании, благовония – из Италии. Маркиз никогда не видел ничего более красивого, шевалье – более дорогого!

Они оживленно переговаривались и громко смеялись, к величайшему удовлетворению зевак – в Париже всегда найдутся зеваки, – останавливавшихся у витрины, чтобы посмотреть на этих галантных сеньоров.

Выйдя из дома через боковую дверь, Тофана пробилась сквозь толпу, дабы в свою очередь войти в лавку. При ее появлении трое вельмож вскочили со своих мест и почтительно поклонились, как то велел этикет, но никто не подал и виду, что знает ее.

Их покупки были завершены.

По знаку маркиза Альбрицци один из слуг забежал в лавку, чтобы забрать товар, а шевалье Базаччо, вытащив из кармана кошелек, кинул на прилавок несколько золотых.

– Получайте! – бросил он по-итальянски мэтру Рене, но одного этого слова оказалось достаточно, чтобы Тофана вздрогнула – то был его голос, голос Филиппа де Гастина.

– Смею спросить, – промолвила она с улыбкой на том же языке, – не имею ли я счастье видеть соотечественников?

– Да, сударыня, – ответил Альбрицци, – мы все трое итальянцы: граф Лоренцано, из Флоренции, шевалье Базаччо и маркиз Луиджи Альбрицци, из Неаполя… к вашим услугам.

По мере того как он представлял иностранке своих спутников и себя самого, все трое вновь отвешивали даме поклоны.

– А мы с кем имеем честь говорить? – спросил Базаччо.

– С графиней Гвидичелли, сударь, – ответила Тофана, пристально взглянув на собеседника.

Тот и бровью не повел.

– Прекрасное имя! – промолвил он спокойно.

И оно действительно таковым являлось – Тофана выбрала самое подходящее.

Но ничто не задерживало их больше у Рене.

Пройдя мимо графини, итальянцы вновь – уже в третий раз – поклонились и вышли из лавки.

– Странно! Очень странно! – пробормотала Тофана, провожая взглядом живую копию Филиппа де Гастина.

Рене окинул Великую Отравительницу вопрошающим взглядом, ожидая объяснения этой сцены, которая, впрочем, удивила его не больше, чем Лоренцано, но Тофана вовсе не собиралась что-либо ему объяснять – застыв на месте, она продолжала повторять: «Странно! Очень странно!»

Внезапно, хлопнув в ладоши, она бросилась к небольшой дверце, которая соединяла лавку с жилыми покоями.

Вопреки Лоренцано, вопреки маркизу Альбрицци, вопреки всем и всему, что-то ей подсказывало, что шевалье Базаччо был не кем иным, как графом Филиппом де Гастином. Но зачем ему понадобилось это превращение? И вообще, было ли то превращение? Прежде всего ей нужно было убедиться, что предчувствия ее не обманывают, а далее действовать по обстоятельствам.


Глава XI. Придворный бал. – Договор о союзе. – Граф Лоренцано распадается на мелкие кусочки

Бал в Лувре был некогда грандиозным событием не только для двора, но и для всего города. В подобных случаях бедняки и богачи, молодежь и старики, люди из народа, толпами сбегались в окрестности дворца, забывая о привычных занятиях или развлечениях, чтобы поглазеть на прекрасных дам и сеньоров, восхититься блеском огней, пробивавшихся сквозь окна старинного обиталища королей, или аккордами бальной музыки, доносившейся до их ушей.

Всю ночь, пока король и королевы, принцы и принцессы развлекались в Лувре, буржуа и рабочие, их жены и дочери, стояли на улице – зачастую, на ветру или под проливным дождем, – бурно и от всего сердца приветствуя веселье своих господ.

Наивные и славные люди – это веселье было ему только в радость! Они еще не говорили себе: «Эти скрипки и огни, шелка и золото одеяний великих мира сего, превосходные вина, которые они пьют, и лакомства, которые они съедают, – за все это ведь платим мы, и только мы!» Они платили… и были довольны!

Вряд ли кто может отрицать тот факт, что французский народ имеет природную склонность к тому, чтобы им управляли, и забывает об этой любви он лишь тогда, когда им управляют крайне плохо!

В девять часов король, подав руку королеве, вошел в главный дворцовый зал. Прибытие их величеств стало сигналом к балу.

Ни Карл IX, ни Елизавета не танцевали, но Маргарита Валуа и ее сестра Клод обожали танцы. Особенно они любили павану, испанский бальный танец, который длился около часа, и который могло танцевать – как в наши дни кадриль – неограниченное число пар.

Король наблюдал за паваной в компании королевы Елизаветы, герцогов Анжуйского и Ангулемского и королевы-матери, который в тот вечер пребывала в прекрасном расположении духа, находя комплимент для каждой дамы, приятное слово для каждого сеньора.

Едва павана закончилась, только и ожидавший этого момент маршал де Таванн церемонно подошел к королю в сопровождении двух господ и промолвил:

– Сир, я имею честь представить вам господина маркиза Альбрицци и господина шевалье Базаччо.

Это представление было согласовано заранее; тем не менее стоило маршалу произнести эти имена, как толпа одобрительно загудела. Это одобрение было вызвано, с одной стороны, чрезвычайной роскошью и элегантностью одежд двух итальянцев, с другой – их приятной внешностью.

Карл IX любил роскошь и изысканность, потому взгляд его темно-синих глаз, остановившийся на маркизе и шевалье, был весьма благосклонен.

– Рад видеть вас при моем дворе, господа, – промолвил он. – Господин де Таванн уже поведал мне о ваших странствиях и приключениях в Новом Свете; в один из ближайших дней я с удовольствием выслушаю ваш собственный о них рассказ.

Альбрицци и Базаччо поклонились.

Обычно представление на этом и завершалось, но, судя по всему, маршал так сильно возбудил любопытство короля, что тот не устоял перед желанием удовлетворить это любопытство тотчас же, пусть и частично.

– Это правда, – спросил он с некоторым сомнением в голосе, – что вы, господа, обнаружили во Флориде столько золота – я повторю слова маршала, – что ваши нынешние состояния оцениваются даже не сотнями тысяч, а миллионами ливров?

– Сир, – ответил Альбрицци с поклоном, – мы с шевалье Базаччо действительно очень богаты, но однако же не станем приписывать себе то, чем не располагаем. Нам повезло напасть на золотое дно, но до конца мы его все же не исчерпали.

– Но вы можете назвать хотя бы приблизительную цифру ваших богатств?

– Каждый из нас, сир, располагает примерно ста восьмьюдесятью тысячами ливров.

– Каждый! То есть в сумме это дает триста шестьдесят тысяч? Стало быть, говоря о миллионах, маршал несколько преувеличивал. Поздравляю, господа. И эти сокровища вы, вероятно, вскоре перевезете в Италию? Каждый ведь стремится обогатить родину.

– Родина – это та страна, где вам нравится, сир, – сказал Базаччо. – Нам же нравится во Франции, особенно в столь славное для нас время, так что, возможно, в Италию мы уже никогда и не вернемся.

– В добрый час! Оставайтесь, оставайтесь с нами, господа! Мы будем только рады, не правда ли, матушка? Пусть вы и итальянка, интересы Франции для вас – превыше всего.

Екатерина Медичи, которой были адресованы эти несколько насмешливые по своей интонации слова, улыбнулась.

– Я согласна с маркизом Альбрицци и шевалье Базаччо, сын мой, – Родина – это та страна, где тебе нравится. А где может мне нравиться больше, чем там, где я правлю?

Карл IX улыбнулся в свою очередь ироничной улыбкой. Улыбкой, которая означала: «Неплохой ответ». В то же время он подал знак рукой: представление закончилось.

Но маршал де Таванн, жестом остановив уже готовых ретироваться маркиза и шевалье, промолвил:

– Простите, сир, но вы позволите мне высказать за этих господ просьбу, с которой они хотели обратиться к вашему величеству?

– Просьбу? И какую же?

– Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо привезли с собой имитации самых красивых цветов Флориды – цветы эти сделаны по их наброскам. Они будут счастливы, если вы позволите им преподнести два букета этих цветов принцессам, что те раздали их присутствующим здесь дамам.

– Цветы! – воскликнул Карл IX. – Да пожалуйста, господа, можете преподнести ваши цветы принцессам.

Альбрицци и Базаччо обменялись взглядом с графом д’Аджасетом, державшимся у дверей бального зала.

Д'Аджасет вышел, но почти тут же вернулся в сопровождении двух пажей, которые внесли в зал покрытые газовой тканью корзины и поставили у ног будущей королевы Наваррской и герцогини Лотарингской.

Принцессы поспешно сорвали покровы и издали вопль восхищения, поддержанный всем сборищем, в том числе и мужчинами.

Эти преподнесенные итальянцами цветы – истинные произведения искусства – были золотыми. В двух корзинах их, восхитительных по форме и тонкости чеканки, было не менее сотни. При всем своем почтении к его королевскому величеству все дамы гурьбой сбежались к волшебным корзинам.

Король взял одну розу и одну анемону, изучил с видом знатока и, возвратив маркизу Альбрицци, сказал:

– Похоже, господа, вы уже покорили наш двор, и меня совсем не удивляет, что, увидев эти привезенные из Америки цветы, мои придворные пришли в такой восторг! Но я не стану лишать вам удовольствия лично разделить эти букеты между теми, кто имеет на это право. Можете сами раздать цветы; такова моя воля.

Его величеству не пришлось повторять это дважды; Альбрицци, припав на колено, подарил розу, выбранную ее супругом, королеве Елизавете, тогда как с тем же церемониалом Базаччо преподнес анемону королеве-матери.

Далее настал черед принцесс и их фрейлин.

Полная раздача цветов заняла у маркиза и шевалье, коим помогали носившие вслед за ними корзины пажи, около двадцати минут, но эти двадцать минут для всех пролетели как одно мгновенье.

Когда бал возобновился, каждая из дам имела на своем корсаже прекрасный образчик американской флоры.

Маркиз Альбрицци танцевал с мадемуазель Шарлоттой де Солерн, шевалье Базаччо – с мадемуазель Жанной де Бомон.

Полночь. В Лувре продолжался веселый праздник, хотя еще час назад, под предлогом невыносимой духоты, король удалился из бального зала в небольшую гостиную в компании двух или трех близких друзей.

Духота действительно стояла такая, что некоторые вельможи, отказавшись ухаживать за своими дамами, выбрали для них новых партнеров по паване и бранлю, перейдя к пассивному созерцанию того, как танцуют другие.

Он стоял, прислонившись к колонне, в нескольких шагах от королевы Елизаветы и время от времени устремлял глаза на ее печальное лицо, даже не подозревая, что за ним самим украдкой наблюдает из другого конца зала королева-мать.

К числу тех, кто не танцевал вовсе, относился и Рудольф де Солерн.

Тем временем заканчивался второй бранль; кавалеры сопровождали своих дам на места. Один из таких кавалеров – маркиз Альбрицци – подошел к Рудольфу де Солерну и фамильярно взял того под руку.

– Ужасно душно, любезный граф, не так ли? – промолвил он. – Не хотите ли выйти подышать свежим воздухом?

Рудольф де Солерн едва заметно нахмурился. Он видел Альбрицци всего лишь во второй раз в жизни – первый был на обеде, который давал у Ле Мора граф Лоренцано, – и, на его взгляд, их знакомство было не столь близким, чтобы оправдать такую фамильярность итальянца.

– Тысячу извинений, господин маркиз, – ответил он вежливо, но холодно, высвобождая руку, – но так как я не танцевал, то и не нуждаюсь, подобно вам, в свежем воздухе.

– Полноте! Уверяю вас, что небольшая прогулка пойдет вам лишь во благо. Пойдемте же!

– Что вы сказали?

Рудольф де Солерн резко выпрямился – сталкиваться с подобной настойчивостью ему еще не приходилось.

По-прежнему улыбаясь глазами и губами, но резко контрастировавшим с выражением его лица тоном, Луиджи прошептал, вновь беря Рудольфа под руку:

– Я непременно должен говорить с вами, господин граф, сейчас же. Непременно. Это вопрос жизни или смерти для мадемуазель де Солерн, вашей сестры, и вас самого.

– Вопрос…

К ним приближались несколько вельмож, среди которых был граф Лоренцано.

– Тише! – прошептал Альбрицци и, уже громче, весело повторил, увлекая за собой уже не сопротивлявшегося Солерна:

– Пойдемте же!

Они прошли через гостиные, где, переговариваясь вполголоса, прогуливались несколько парочек; одну из них составляли шевалье Базаччо и мадемуазель Жанна де Бомон.

Увидев их, Альбрицци улыбнулся себе в усы.

Тем временем, спустившись по парадной лестнице, граф де Солерн и его спутник оказались в коридоре, где слуги и оруженосцы ожидали своих хозяев и хозяек.

– Скарпа! – произнес маркиз.

Скарпаньино протиснулся сквозь толпу.

– Монсеньор?

– Где гондола?

– Там, куда вы приказали ее доставить, монсеньор.

– Хорошо! Проведи нас.

Скарпаньино повел вельмож за собой.

Гондола – настоящая венецианская гондола – была пришвартована к берегу, прямо напротив Лувра; ее охраняли четверо слуг, готовых в любую минуту взяться за весла.

Рядом с фельце[11] стоял высокого роста мужчина с длинной седой бородой, который приветствовал графа почтительным поклоном.

– Доктор Зигомала, мой врач и друг, – сказал Луиджи Рудольфу, который вернул поклон доктору.

Все трое сели на бархатную скамью под слабо освещенным изнутри разноцветными фонарями балдахином, между тем как Скарпаньино присоединился к гребцам, и гондола тихо поплыла вниз по течению.

– Прогулка по реке в такую прекрасную ночь, кажется, не может возбудить подозрения, – начал Альбрицци. – В любом случае здесь, между небом и водой, у нас имеется то преимущество, что мы можем не опасаться шпионов. Шпионов, которыми буквально кишит Лувр. Ах! Даже о стенах дворца его величества короля Франции можно сказать, что они имеют уши. И не только уши, но и глаза! Хе-хе! Что ж, а теперь…

– А теперь, господин маркиз, – перебил Рудольф взволнованным голосом, – я надеюсь, что вы потрудитесь объяснить мне значение тех слов, что я услышал от вас пару минут назад.

– Слов, которые я произнес, чтобы заставить вас следовать за мной.

– «Это вопрос жизни или смерти для мадемуазель де Солерн, вашей сестры…»

– «…и вас самого». Да, именно так, господин граф, и звучали мои слова.

– Тогда объясните, господин маркиз, зачем вы их мне сказали; я слушаю.

– Я все вам объясню. Но прежде, господин де Солерн, посмотрите мне в глаза; мы с вами почти не знакомы, вследствие чего – признайте это – еще минуту назад вы готовы были меня оттолкнуть… с презрением, почти гневом, когда я подошел к вам и промолвил: «Следуйте за мной!» Так вот: я тем не менее ваш друг, возможно, лучший из тех, каких вы имеете во Франции, а, вероятно, и на всем белом свете. И сейчас я вам это докажу, выдав вам, дабы вас убедить, часть моих секретов. Вы же, со своей стороны, надеюсь не рассердитесь, если я признаюсь, что мне известна часть ваших. И так как я друг вам, но не стану злоупотреблять тем, что смог прочесть в вашей душе то, чего, возможно, сами вы прочесть не смогли. Вы слышали меня, господин граф. Что скажете? Видите ли вы по моим глазам, что я вас не обманываю? Эта рука, которую я вам протягиваю, чувствуете ли вы, что она лояльна? Об обществе, в котором мы находимся, можете не беспокоиться: Зигомала, мой врач, и Скарпаньино, мой оруженосец, – это тот же самый я, только в других обличьях. Мы втроем… даже вчетвером… есть одно единое целое, которое говорит вам: «Верьте нам! Вы в опасности, вы и ваша красавица-сестра!.. Мы вам преданы и позаботимся о вас! Готовы ли вы принять эту преданность?»

Рудольф де Солерн схватил руку, которую протянул ему Луиджи Альбрицци, и впился глазами в глаза итальянца.

И, словно завороженный огнем, который пылал в этом взгляде, он воскликнул:

– Я вам верю! Верю во имя того, что мне всего дороже на земле. Я вам верю, Луиджи Альбрицци! Вы – друг мне… и я весь ваш.

– Хорошо, – сказал Луиджи. – Будем же говорить, как друзья. То, что вам всего дороже на земле, Рудольф де Солерн, это королева Франции Елизавета.

При этих словах, против своей воли, Рудольф вздрогнул.

– Оставьте, оставьте, – продолжал маркиз успокаивающим тоном, – не волнуйтесь при первом же моем слове! Я знаю, что вы любите королеву Елизавету, любите, как только может любить королеву человек, который зовется Рудольфом де Солерном, то есть самой святой любовью, которую не омрачает ни одна земная мысль. Несмотря на это, есть особа, которая готова растерзать вас за эту любовь. Одна женщина, или скорее тигрица в женском обличии. Тигрица уже немолодая… Благоразумный и добродетельный, вы, Рудольф де Солерн, даже не поняли… не захотели понять, что стали предметом желаний, желаний почти кровосмесительных этой женщины, которая могла бы быть вашей матерью. Тем не менее именно так все и обстоит. Впервые в жизни Екатерина Медичи, чье сердце всегда принадлежало лишь честолюбию, влюбилась, и влюбилась в вас. Впервые в жизни при виде вас она размечталась о других сладострастиях, нежели те, которым она так часто предавалась в таинственных и возмутительных оргиях с теми женщинами и девушками, что ее окружают. И она еще осмеливается заявлять, что у них есть честь! Но вы отвергли любовь Екатерины Медичи, или скорее, повторюсь, отказались верить в любовь этой седовласой женщины, да к тому же королевы! Что ж, отвергнутая, эта любовь вскоре превратилась в самую яростную ненависть. Не имея возможности упиться вашими поцелуями, Екатерина поклялась упиться вашей кровью, вашей и вашей сестры. Должен ли я, дабы убедить вас, предоставить вам доказательство того, что ей известны все ваши поступки?.. Докажу это тем, что расскажу вам, от слова до слова, все то, что происходило сегодня между ее величеством королевой Елизаветой и вами, граф де Солерн, и что донесли до королевы-матери ее шпионы. Происходило же между вами следующее: вы явились к госпоже Елизавете между тремя и четырьмя часами. Ее величество находилась в обществе мадемуазелей Шарлотты де Солерн и Жанны де Бомон, которые отошли в сторону. Прежде всего, королева спросила у вас, чувствуете ли вы враждебность к вам и к мадемуазели де Солерн со стороны госпожи Екатерины Медичи, враждебность, причиной которой, по мнению вашей сестры, стали ее и ваша преданность Елизавете Австрийской. Королева предложила вам с сестрой вернуться в Германию, на что вы ответили – цитирую ваши слова: «Оставить вас! Отдать вас на растерзание вашим врагам! Это было бы трусостью с нашей стороны, госпожа, ужасной подлостью». И вы добавили: «Пусть меня убьют здесь, во Франции; по крайней мере, я умру… у ваших ног!.. А умереть у ваших ног, моя королева, я почту за счастье!» Услышав эти слова, госпожа Елизавета, немало растроганная, протянула вам руку, и вы припали к этой, столь дорогой вашему сердцу руке устами – на секунду, всего лишь на секунду! И тогда королева встала и, в завершение разговора, промолвила: «Хорошо, господин мой главный оруженосец. Раз уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции». Ну, что скажете, Рудольф де Солерн? Все ли из того, что вы услышали, правда? Верно ли я информирован? И если госпожа Екатерина Медичи выслеживает вас, как волк выслеживает овцу, чтобы ее съесть, то не выслеживаю ли я, со своей стороны, госпожу Екатерину Медичи, как пастух выслеживает волка, чтобы вырвать у него добычу в тот самый момент, когда он уже вознамерился наброситься на нее?

Рудольф де Солерн молчал. Трижды или четырежды во время рассказа Луиджи Альбрицци с губ его срывались возгласы удивления, сейчас же он не в силах был даже что-то воскликнуть; он был совершенно ошеломлен.

– Кто вы такой, сударь? – пробормотал он наконец. – Вы, который готов сражаться с королевой?

– Кто я? – ответил маркиз серьезным тоном. – Мститель, который, как вы и сказали, готов сражаться с королевой-матерью, и сражаться до последней капли крови. И я должен выйти победителем из этой дуэли, потому что мои побуждения святы, а ее – нечестивы, потому что за мной – Бог, а за ней – дьявол.

– Но вы скажете мне…

– Больше мне нечего вам сказать, Рудольф де Солерн. И даже напротив, для успеха моего дела вы должны заверить меня, что сделаете вид, что забыли все здесь мною сказанное. Подумайте сами: одно лишь слово из этого разговора, неосторожно произнесенное вами, может все испортить.

– Клянусь вам, что мои уста скорее сомкнутся навеки, нежели раскроют ваши тайны! – с жаром воскликнул Рудольф.

– Хорошо. Но что бы ни случилось, во что бы на ваших глазах я ни ввязался, ничему не удивляйтесь и ни о чем не беспокойтесь. Не осуждайте меня, даже если когда-то, по вашему мнению, я буду заслуживать порицания. Моя задача огромна, господин граф: она не ограничивается одной лишь защитой, но состоит также и в том, чтобы атаковать. И если я решил спасти вас и вашу сестру, то лишь потому, что настроен погубить других. И погублю! А теперь, прошу вас, выслушайте внимательно то, что скажет вам доктор.

Зигомала, на которого обратился взор Рудольфа, вынул из кармана два ярко-красных флакона и протянул их молодому немцу.

– Господин граф, – сказал он, – один из этих флаконов для вас, другой – для вашей сестры. Инструкции, которые я вам дам относительно применения жидкости, содержащейся в этих флаконах, должны неукоснительно соблюдаться как вами самим, так и мадемуазелью де Солерн. Начиная с сегодняшнего вечера, вернувшись в свою спальню, вы будете выпивать по чайной ложке этой жидкости. Эту же операцию вы должны повторять утром; и так – ежедневно. Вместе с тем на всякий случай каждый вечер вы будете сжигать по двадцать капель этой жидкости в своей спальне. Горит она хорошо, так как изготовлена на основе древесного спирта; вкус и запах тоже не покажутся вам неприятными. Вы запомнили мои слова, господин граф?.. В таком случае повторите их мадемуазель Шарлотте де Солерн, которая тоже должна следовать им. Когда флаконы опустеют, мы об этом узнаем и заменим их без вашего ведома.

Все более и более изумляясь, Рудольф смотрел то на один, то на другой пузырек, которые ему вручил доктор Зигомала.

– Но для чего же нам пить эту жидкость, доктор? – спросил он. – Зачем сжигать каждый вечер по двадцать ее капель? Неужели для очистки воздуха? Мы ведь не больны – ни я, ни моя сестра.

– Вы ошибаетесь, господин граф, – промолвил Зигомала, – вы больны, вы и мадемуазель ваша сестра, столь больны, что без этого лекарства, вероятно, не проживете и недели.

– Вы, верно, смеетесь над нами, сударь!

Луиджи Альбрицци коснулся руки Рудольфа и с легким упреком сказал:

– Разве смеются над теми, кому преданы?

– Простите, простите! – воскликнул граф. – Но…

– Вы желаете знать, как называется ваша болезнь? – продолжал Зигомала. – Нет ничего проще. Она до того странная, что живет не в вас, но в другом человеке, угрожая тем не менее именно вам, вследствие чего вы и должны защитить от ее пагубных последствий. Имя ее – Ненависть. Ненависть, которая ведет к смерти.

– К смерти? – повторил Рудольф, вздрогнув. – Так королева-мать хочет…

– Королева-мать хочет вас отравить, вас и мадемуазель де Солерн, господин граф, – проговорил Луиджи Альбрицци. И мадемуазель де Солерн – в первую очередь… дабы заставить вас страдать перед смертью.

– О, Боже! И эта жидкость, господа…

– Надежное противоядие, – сказал Зигомала. – О, на госпожу Екатерину Медичи работает немало великих мастеров смерти, но и эти мастера не до конца познали свою науку. И доказательством тому служит тот факт, что действие всех их ядов можно нейтрализовать. Если вы, господин граф, и ваша сестра в точности будете следовать моим инструкциям, вам нечего будет бояться жала великолепной вдовы его величества короля Генриха II.

Рудольф де Солерн, бледный и задумчивый, продолжал рассматривать полученные флаконы.

– Сомневаетесь в эффективности данного средства, господин граф? – спросил Луиджи Альбрицци.

Рудольф опустил пузырьки в карман камзола и поочередно пожал руку маркизу и доктору.

– Вот мой ответ, господа, – сказал он. – Вы спасаете меня… меня и мою обожаемую сестру. С этого дня я весь принадлежу вам. Несколько минут назад, господин маркиз, вы советовали мне не судить вас, если когда-либо, по моему мнению, вы будете заслуживать порицания. Можете поступать так, как вам заблагорассудится; после того, что вы сделали для меня, даже если вы ударите меня в лицо, я не подумаю, что вы хотите меня оскорбить!

– Прекрасно! – весело воскликнул Альбрицци. – Достойный ответ! А теперь, Скарпа, мы возвращаемся во дворец. Сколько длилась наша прогулка? Минут сорок. Могу поспорить, нашего отсутствия даже не заметили.

Так оно и было; когда они возвратились в гостиные Лувра, никто и виду не подал, что видел, как они отлучались.

Только что закончилась вторая павана, в которой Карло Базаччо вновь выступал в роли кавалера мадемуазель Жанны де Бомон.

Подойдя к шевалье, Альбрицци прошептал:

– Как наши дела?

Карло Базаччо иронично улыбнулся.

– Как нельзя лучше! – ответил он. – Я ей нравлюсь, и ей уже хочется меня любить. Ах! Если у мадемуазель Екатерины де Бомон – той, что монашка – такое же страстное сердце, как у ее сестры-фрейлины, полагаю, вскоре, мой друг, мы уже сможем развлечься!

– Да-да! – промолвил Луиджи. – Согласен с вами, дорогой Карло: если дела так пойдут и дальше, вскоре мы оба от души позабавимся здесь, в Париже.

Взрыв смеха, раздававшийся из группы, окружавшей графа Лоренцано, заставил Альбрицци повернуться в ту сторону.

– Что случилось? – спросил он.

– Ах, маркиз! – воскликнул граф д'Аджасет преисполненным напускного сострадания тоном. – Поспешите утешить вашего зятя: он в отчаянии.

– Не думаю, чтобы вы могли смеяться над отчаянием человека, господа, – сказал Альбрицци. – Тут что-нибудь другое.

– Как тут не смеяться, когда причина отчаяния такая смешная?! – возразил Шиверни.

– Да что случилось? Говорите, Лоренцано, что с вами!

– О, я несчастнейший из смертных! – ответил Лоренцано плачевно. – Представьте себе: я теряю зубы и волосы, не чувствуя никакой боли… Вот, видите: это уж третий зуб, выпавший за последние пять дней, а голова моя скоро совсем облысеет. Я советовался с ученейшими докторами – и никто не может ни понять этого необыкновенного явления, ни помочь мне. Даже мэтр Амбруаз Паре, личный врач его величества короля, не нашелся, что мне посоветовать.

– Да, это действительно страшное горе.

– Не правда ли? А вот эти господа смеются!

– Здесь не над чем смеяться.

– Если так будет продолжаться…

– То вскоре от вас вообще ничего не останется.

– Я распадусь на кусочки! Это будет ужасно!

– Это будет чудовищно! Так вы говорите, что мэтр Амбруаз Паре…

– Не знает лекарства от этой болезни. Да, оно ему не известно.

– Что ж, дорогой граф, раз уж даже личный врач короля не знает, у меня на примете есть один знакомый доктор, который вам поможет.

– Гм!

– Да. Момент, возможно, не самый подходящий, чтобы распространяться на эту тему – в праздничный вечер, посреди бала, – но, если это вас утешит, мой дорогой Лоренцано, завтра, в доме д'Аджасета, я сведу вас с этим доктором, который если и не вернет вам утраченное, по крайней мере, сделает так, чтобы вы больше ничего не теряли, – я за это ручаюсь.

– Ах! Альбрицци! Альбрицци! Вы мой спаситель!

В порыве признательности граф Лоренцано нежно прижал маркиза к своей груди, не заметив, что от этого прикосновения тот внезапно сделался белее привидения.

Но это заметил д'Аджасет и поспешил вмешаться:

– Полноте! Полноте, господа! Довольно заниматься болезнями; оркестр подает сигнал к третьему бранлю. Пойдемте пригласим наших дам.

– Да-да! – воскликнул Лоренцано. – Пойдемте пригласим наших дам. На этот раз я танцую с мадемуазель Дайель, самой красивой из фрейлин госпожи Екатерины. Договорились, Альбрицци, завтра вы представите меня вашему врачу, и – заранее спасибо!

Граф, едва ли не бегом, удалился.

Наклонившись к д'Аджасету, Альбрицци глухо промолвил:

– Благодарю вас, мой друг, за то, что вырвали меня из этих грязных объятий. Еще секунда – и я бы уже не владел собой! Лишив себя радости насладиться последствиями мести, которую для него придумал Зигомала, я бы собственноручно удавил этого подлого убийцу моей сестры!


Глава XII. Где читатель вновь видит трех персонажей, о которых, вероятно, еще не забыл. – О докторе, который, вылечив тело, излечивает и душу

Полагаем, мы не ошибемся, предположив, что читателю не терпится узнать, что сталось с Бланш де Ла Мюр, обворожительной невестой Филиппа де Гастина, а именно – избежала ли она, как и он, каким-то чудом смерти. Возможно, уважаемый читатель полагает даже, что мы несколько затянули с возвращением к этой теме.

Не стоит на нас слишком за это сердиться: писатель не всегда поступает так, как ему хочется, когда приступает к рассказу об одной из тех величайших исторических драм, которые изобилуют всякого рода событиями. Иногда ему приходится воздерживаться от личных симпатий к тем или иным персонажам, дабы не потерять нить повествования.

Но пришел момент удовлетворить нетерпение, которое и мы сами испытываем.

Посмотрим же, осталась Бланш де Ла Мюр в живых или умерла, для чего вернемся почти на месяц назад и, одним росчерком пера – для нужд нашего рассказа – восстановив разграбленный и сожженный бароном дез Адре древний замок, последуем за гасконцем Тартаро, на руках у которого покоится безжизненное с виду тело возлюбленной Филиппа де Гастина, и Альбером Брионом, маленьким пажом, которые пытаются выбраться из замка.

Как мы помним, Альбер Брион привел Тартаро в оружейную комнату, расположенную позади небольшой часовни.

Уроженец тех мест, Альбер состоял на службе у барона де Ла Мюра с самого юного возраста, вследствие чего знал имение как свои пять пальцев. Ему было известно, что одна из дверей оружейной комнаты ведет к подземному ходу, которой тянется под всеми постройками и заканчивается уже за подъемным мостом, посреди парка.

Но смог бы он открыть эту дверь в одиночку, да еще не имея ключа? Он в этом сомневался, и вполне обоснованно, но теперь, когда с ним был Тартаро, подобных сомнений у него уже не оставалось. Тартаро, как уже говорилось, был парнем крепким; вооружившись висевшим на стене, среди коллекций оружия, секачом он бы без труда сбил с двери замки и запоры.

Дабы быть свободным в своих движениях, Тартаро пришлось опустить мадемуазель Бланш на пол.

Пока солдат махал топором – однако весьма осторожно, чтобы не привлечь опасного внимания – паж, опустившись на колени, прижал дрожащую руку к сердцу своей молодой госпожи. Увы!.. Уж не заблуждался ли он, когда говорил, что мадемуазель Бланш все еще жива? Сейчас он уже не ощущал биения ее сердца.

– По крайней мере, она упокоится в могиле! – прошептал Альбер.

Но дверь уже была открыта. Самым сложным теперь было следовать в нужном направлении в длинном и темном подземелье. Тартаро преодолел и эту трудность.

В кармане у него нашлось огниво; вернувшись в часовню, он подобрал валявшуюся на полу восковую свечу, которую, выбив огонь, и зажег.

– Какое счастье! Какое же все-таки это счастье, что я встретил тебя, Тартаро! – воскликнул паж.

– Ели вы этому рады, господин Альбер, представьте, как рад этому я! – ответил солдат. – Без вас я бы никогда не нашел эту дорогу! Так вы говорите, по ней мы выйдем…

– Сам увидишь куда. Пойдем; нам нужно спешить.

Тартаро вновь поднял свою ценную ношу; Альбер, со свечой в руке, двинулся вперед. Минут через десять они вышли к винтовой каменной лестнице. Эта лестница вывела их к люку, который маленький паж, тем более столь истощенный, вероятно, не смог бы даже приподнять, но который – при помощи собственных плеч и топора – удалось откинуть Тартаро, пусть и не без труда.

Подземный ход, как мы уже сказали, заканчивался посреди парка, в рустованном павильоне, в котором так нравилось прясть или вышивать жаркими летними деньками баронессе де Ла Мюр и ее дочери.

– Уф! – произнес Тартаро, вдохнув полной грудью свежий воздух, проникавший в павильон сквозь приоткрытые окна. – Первый шаг сделан! Из замка мы выбрались. Осталось пересечь парк.

– За этим дело не станет. Но ты, верно, устал?

– Скажете тоже! Устал! Да я бы взвалил на себя и с полдюжины таких мадемуазелей! Меня беспокоит лишь то, что та, которую я несу, совсем не дрыгает ногами. Как бы я обрадовался, если б она хоть немного пошевелилась и сказала: «Так-то лучше, Тартаро, мой друг!» Ладно, выйдем мы из парка. А потом? Каков ваш план, господин Альбер?

– Мой план заключается в том, чтобы отправиться к моему отцу, в деревушку Ла Мюр.

– Так в деревне Ла Мюр живет ваш отец?

– И мать тоже… и две сестры.

– О, понимаю! Там мадемуазель Бланш будет в безопасности…

– В безопасности, но лишь при условии, что весть о том, что она выжила – если Господь, конечно, дарует ей жизнь – не разойдется по всей округе. В противном случае…

– В противном случае… Да-да! Барон дез Адре, этот горделивый мерзавец, может вновь попытаться наложить на нее свою лапу. Знаете, господин Альбер, я всего лишь бедный солдат, и пусть барон отпустил меня, за то, что я сумел его рассмешить, я отнюдь не считаю себя его должником за это, и если когда-нибудь мне представится шанс поквитаться с ним или его друзьями – теми двумя, коротышкой и толстяком, которых, черт возьми, я узнаю с закрытыми глазами, – я покажу им, из какого теста сделан Тартаро!

– Кто знает! – промолвил Альбер. – Бог наказывает злодеев, так что, возможно, твое пожелание и сбудется. В любом случае, какой бы – мертвой или живой – ты не помог мне донести нашу дорогую хозяйку, мой славный Тартаро, думаю, ты будешь вознагражден за это гораздо более щедро, нежели полагаешь.

– Кто здесь вообще говорит о каком-то вознаграждении, господин Альбер! Единственное, чего я желаю, так это сохранить мадемуазель Бланш жизнь, ничего более!

– Что ж, тогда пойдем. Ты передохнул?

– Брр!.. Говорю же вам, что я могу сто льё пройти с ней на руках и вами в придачу!

Сто льё. Тартаро, возможно, несколько преувеличивал – все-таки он был гасконцем! Как бы то ни было, следует отдать ему должное: ношу свою он нес с видом весьма невозмутимым.

Альбер знал одно место в стене, окружавшей парк, где под влиянием времени образовалась небольшая дыра – в нее-то они и пролезли. До лачуги Жерома Бриона, отца пажа, оставалось рукой подать. Покосившийся домик стоял на окраине деревни, немного на отшибе, и был скрыт купой деревьев. Бланш – если она жива – там сможет не опасаться нескромных взглядов.

Если же она мертва… Что ж! Если она мертва, то в этом месте, в углу сада, уснет последним сном под горкой обычных камней и простым деревянным крестом.


Мы опустим те изумление, страх и боль, которые испытали обитатели хижины, когда узнали об ужасном несчастье, жертвами коего стали их господа. Жером Брион и его жена Женевьева любили всем своим сердцем барона и баронессу де Ла Мюр, которые всегда относились к ним по-доброму, – впрочем, как и ко всем прочим жителям деревни.

Но к ним, конечно, еще лучше, так как соизволили еще ребенком взять к себе, в замок, их сына, воспитать его, дать ему образование, и в качестве пажа оставить в услужении мадемуазель Бланш! Величайшая честь для сына простого крестьянина! Но, не ставя под сомнение реальность произошедших событий – все-таки они собственными глазами видели, в сколь плачевном состоянии находятся Бланш и их сын, – Жером и Женевьева Брион отказывались верить в то, что события эти были катастрофическими, как их описывали Альбер и Тартаро. Отказывались до тех пор, пока не случилось то, что их убедило.

В тот самый момент, когда они перекладывали тело девушки на кровать, красноватый огонь, осветив горизонт, отразился в окнах их хижины. То горел замок Ла Мюр.

Женевьева и две ее дочери, Луизон и Антуанетта, две миловидные девчушки семнадцати и восемнадцати лет, хлопотали над Бланш, но тщетно – привести ее в сознание не удавалось. И все же они, как и Альбер, надеялись, что дочь барона де Ла Мюра все еще жива. Что сделать, дабы в этом убедиться?

– Может, мне сходить за Жаном Крепи, костоправом? – спросил Жером Брион.

– Сходите, сходите, отец, – живо ответил Альбер. – Я не осмеливался попросить об этом сейчас, посреди ночи, но…

– Ты не осмеливался! Скажешь тоже! Да ты и сам, малыш, ранен! У тебя вся голова в крови.

– Так и есть! – всплеснула руками Женевьева.

– Да пустяки все это! – промолвил паж. – Зацепило пулей. Там, в замке, голова немного побаливала, но сейчас боль ушла. Займемся лучше мадемуазель Бланш; я могу и подождать.

Все знают, кого раньше, да и сейчас тоже, называли в деревнях костоправом. Обычно это был какой-нибудь пастух, претендовавший на занятие медициной – медициной натуральной, в основе которой лежат свойства диких растений и лекарственных трав. Иногда, особенно в древности, к искусству костоправа он добавлял и немного колдовства… Что до местного костоправа, Жана Крепи, то он был славным человеком, услужливым и умным, вследствие чего к помощи дьявола не прибегал.

Альбер посоветовал отцу не говорить Жану Крепи, кому понадобились его услуги. Костоправ полагал, что его вызвали к одной из дочерей Жерома Бриона.

Тем не менее по дороге, видя огромное зарево там, где стоял замок, старик – а ему было семьдесят пять лет – с безотчетным беспокойством пробормотал:

– Но что там происходит? Что там могло случиться?

И, так же, как и он, выбежав из своих лачуг и глядя на мрачные отблески пожара, прочие жители деревни не без содрогания повторяли:

– Но что же происходит в замке? Неужто они так там гуляют, что решили его сжечь?

При виде лежащей на кровати безжизненной, окровавленной мадемуазель де Ла Мюр Жан Крепи вскрикнул от ужаса и печали. Он прекрасно ее знал, дочь барона де Ла Мюра! Впрочем, в деревне ее знали все!.. И он относился к ней с любовью – опять же, как и все. Она со всеми была добра и любезна!

– Ах, я так и думал, что в замке случилось что-то страшное! – проговорил он.

– Да, дядюшка Крепи, – сказал Альбер. – На Ла Мюр напал барон дез Адре… Замок в огне. Кроме меня и мадемуазель Бланш – если вы скажете, что она все еще жива – никто не выжил.

Без лишних вопросов – то было не время для разговоров, – костоправ приступил к осмотру девушки. Начал он с того, что поднес к ее губам небольшое зеркальце, которое всегда носил с собой для всякого рода опытов. Едва заметное облачко образовалось на поверхности стекла.

– Она еще жива! – сказал он.

У всех уже готов был вырваться крик радости, но Жан Крепи жестом остановил этот порыв:

– Никакого шума! И пусть кто-нибудь вскипятит воду! Скорее! И потом, здесь слишком много народу. Это мне мешает. Женевьева, вы одна останьтесь со мной. Остальные – за дверь! Если мне удастся спасти мадемуазель, вы ее еще увидите.

Перечить никто и не посмел, разве что Женевьева, по знаку Жерома, возразила:

– Но… Дело в том, что Альбер тоже ранен…

– Ничего-ничего, матушка, – пробормотал паж, – это подождет… всего лишь царапина…

– Черт возьми! – воскликнул костоправ. – Раз уж малый ходит, раз уж он говорит, с ним будет все в порядке. Мадемуазель – прежде всего. Несите воду, кипяток; мне нужно сделать настой из трав. И пусть никто не входит в комнату без моего разрешения!

Альбер, Жером Брион и Тартаро вышли в сад, тогда как костоправ принялся хлопотать над мадемуазель Бланш.

В течение получаса, который показался им вечностью, они прогуливались среди цветущих яблоневых деревьев, не произнося ни слова. Время от времени – как мы помним, ночь выдалась светлая – они обращали взоры к хижине, ожидая сигнала, который бы их позвал.

Позднее Женевьева Брион сказала сыну, что она едва не умерла от страха, когда Жан Крепи обнажил рану девушки. Ужасную рану чуть ниже правой груди!

После того как мадемуазель Бланш вонзила в себя кинжал и упала на пол, лезвие вышло из раны и, по счастливому стечению обстоятельств, кровь, скопившись у диафрагмы, образовала огромный сгусток, который воспрепятствовал кровотечению.

Жан Крепи этот сгусток удалять не стал; он ограничился тем, что наложил на рану нечто вроде припарки из трав и растений, смоченных в кипятке, после чего закрепил компресс с помощью широких лент, которыми он обмотал талию девушки.

То была картина, достойная кисти какого-нибудь великого художника – старик с простоватым, но в этот миг казавшимся таким благородным лицом, с бесконечной нежностью и стыдливостью касающийся своими иссохшими руками прекрасного тела, созданного для ласк Любви, тела, которое едва не забрала к себе Смерть!

Покончив с перевязкой, костоправ занялся выведением Бланш из обморочного состояния. Для этого, прежде всего, он разместил ее голову чуть ниже туловища, что должно было обеспечить приток крови в мозг, после чего слегка развел ее губы в стороны при помощи деревянной пластинки и влил ей в горло несколько капель наливки собственного производства, эффект которой не замедлил сказаться.

Бланш задышала свободнее, и вскоре щеки ее порозовели.

– Ну вот! – промолвил Жан Крепи. – А теперь, Женевьева, уложите голову мадемуазель на подушку. Вот так, хорошо! Прикройте ее одеялом, чтобы не замерзла.

– Но так она никогда не придет в себя, дядюшка Крепи!

– А нам и не нужно, чтобы она сейчас же пришла в себя. Она слишком слаба и нуждается в долгих часах сна. Видите – о! мое лекарство действует! – она уже вышла из обморока и теперь просто спит… Не волнуйтесь, мы ее выходим! Обязательно выходим, нашу дорогую! Старик Крепи еще на кое-что годен!

– На кое-что годен! О, дядюшка Крепи, да вы самый лучший из всех, кто живет на этой земле! Как, должно быть, хорошо обладать такими знаниями!

Старик улыбнулся не без тайной гордости, возможно, при этих восторженных словах крестьянки.

– Значит, – продолжала последняя, – теперь ей нужно только дать как следует выспаться?

– Да, только не отходите от нее; не оставляйте ее одну ни на минуту. Впрочем, я сам этим займусь, Женевьева; я здесь, и буду здесь, пока она не выздоровеет… Но что вы так на меня уставились? Что вас беспокоит? Ах, да, вспомнил! Ваш сын ранен, и вы хотите… Справедливо! Этот бедный малыш… Вероятно, это он и тот солдат, которого я видел у входа, принесли сюда мадемуазель Бланш.

– Да, дядюшка Крепи.

– Хорошо-хорошо! Сейчас мы осмотрим и его рану, а расскажет он мне все как-нибудь в другой раз. Оставайтесь здесь, Женевьева, никуда не уходите!

– О, я и с места не сдвинусь, дядюшка Крепи.

– Где остальные?

– Полагаю, в саду.

– Пойду к ним. Но если мадемуазель во сне начнет стонать…

– Звать вас?

– Непременно.


Альбер, его отец и Тартаро бегом бросились к костоправу, едва тот вышел в сад. Он надеялся!

Крик радости, сдерживаемый в их груди еще несколько секунд назад, когда они лишь надеялись на надежду, сорвался теперь, в один и тот же миг, с уст пажа, солдата и крестьянина.

Тем временем дядюшка Крепи осмотрел рану Альбера. Рана действительно оказалось пустячной, но и такую следовало обработать, что и было сделано в сенях, где, готовя компрессы, деревенский врач выслушал рассказ пажа и солдата о захвате и разграблении замка Ла Мюр.

Дядюшка Крепи согласился с Альбером, что весть о чудесном спасении мадемуазель Бланш, которую барон дез Адре и его разбойники, полагая мертвой, оставили в праздничном зале, следует во что бы то ни стало сохранить в тайне.

– Да и самому Альберу, – таково было мнение Жана Крепи, и Жером Брион к нему присоединился, – было бы неплохо пореже показываться в окрестностях Ла Мюра, где он может наткнуться на одного из солдат дез Адре, потому что, как ни низко это звучит, сеньору де Бомону лучше не знать, что одной из его жертв удалось избежать смерти.

– Решено, – заключил Альбер. – Когда мадемуазель Бланш выздоровеет, мы спросим ее мнения обо всем этом, и как она прикажет, так и сделаем. А пока, отец, раз уж дядюшка Крепи нас успокоил… Как ты понимаешь, мы с моим другом Тартаро немного устали и…

– Устали! – воскликнул гасконец. – Говорите за себя, господин Альбер; я же уже сказал вам…

– Что мягкая перина тебе совсем ни к чему? Нет, этого ты мне не говорил.

– О, конечно, мягкая перина, на которой можно растянуться, осушив бутылочку доброго вина, потому что, не стану скрывать, меня мучает жуткая жажда. Выпил бы целое море, только без рыб – ненавижу рыб!

– Что ж, пойдемте, дети мои, – промолвил Жером Брион. – Я уже подумал о том, что вам не мешало бы передохнуть чуток, и Луизон с Антуанеттой приготовили для вас две кровати… в одной комнате. Я правильно сделал?

– Еще бы, отец! – воскликнул Альбер. – Я уже давно называю Тартаро другом, но теперь, после того, что он сделал, он мне больше, чем друг, – брат.

– Брр! Да то, что я сделал, – откликнулся Тартаро, – ерунда по сравнению с тем, что еще сделаю, если мадемуазель Бланш позволит мне… отомстить.

– Так ты, – проговорил паж, глядя солдату прямо в глаза, – готов…

– На все, господин Альбер. И, полагаю, это вполне естественно. Служа барону де Ла Мюру, проживая в его замке, я был счастлив; я любил его жену и дочь, которые не были высокомерны со мной, как и не были высокомерны ни с кем другим! Мне нравился господин Филипп де Гастин, который был любезным и приветливым сеньором, нравились вы. Стоит ли вспоминать о том, сколько мы смеялись, сколько мы забавлялись вместе? Поэтому, если бы у меня спросили: «Тартаро, из всех тех достойных людей, которых ты любил, осталось лишь двое; готов ли ты рискнуть ради них своей шкурой?», полагаете, я бы стал раздумывать? Брр! Ни секунды! Не больше, чем над этим стаканом вина! Раз… два… Хе-хе! А оно очень даже ничего, вино дядюшки Жерома!

– Что ж, я запомню твои слова, Тартаро. Что-то мне подсказывает, что вскоре ты нам еще понадобишься, мне и мадемуазель Бланш.

– И вы меня найдете, черт возьми! Тартаро от своих слов никогда не отказывается.

– Хорошо. Спокойной ночи, Тартаро.

– Спокойной ночи, Альбер.

Солдат и паж, лежавшие друг напротив друга, не успели сомкнуть глаз, как их, разбитых эмоциями прошедшего вечера, сморил глубокий сон.

Тем временем дядюшка Крепи вернулся к постели мадемуазель Бланш, склонился над раненой и смерил ее долгим, изучающим взглядом.

Наконец, улыбнувшись Женевьеве, обрадовавшейся тому, что рана ее малыша оказалась пустяковой, он повторил вполголоса:

– Да-да, мы ее выходим! Обязательно выходим!

И они ее действительно выходили. Ах! Для деревенского врача, простого костоправа, Жан Крепи определенно знал свое дело! Многим из известных в наши дни врачей не мешало бы брать с него пример.

Дело в том, что большинство этих великих докторов отдают клиентам лишь свои знания, тогда как Жан Крепи отдавал им еще и свое сердце, а оно у него было золотое. И в данном случае сердце подсказало этому доброму человеку способ лечения, не только эффективный, но и крайне разумный. Обычно, обращая внимание на физическое состояние больных, врачи забывают об их состоянии моральном. Но может ли излечиться тело, когда разбита душа?

Жан Крепи сказал себе, что восстановившаяся, вышедшая из того полубессознательного состояния, в который погрузила ее кратковременная смерть, мадемуазель де Ла Мюр первым же делом, конечно, попытается восстановить в памяти события той ужасной ночи. Она пожелает узнать, что стало со всеми теми, кого она любила, и, не увидев никого из них рядом с собой, бедное, еще не набравшееся сил дитя может и не перенести такого потрясения.

Стало быть, решил Жан Крепи, прежде, чем ранить девушку в сердце, ему следует укрепить как следует ее тело. С этой целью на протяжении двенадцати дней он при помощи им же составленного лечебного напитка держал ее в квазилетаргическом сне.

Альбера и его родных – как и Тартаро – крайне тревожил тот факт, что едва глаза их госпожи приоткрывались, как тут же закрывались вновь. Они уже готовы были обвинить доктора, усомниться в его таланте…

Он видел их беспокойство и боль в их глазах, в их словах, но продолжал упрямо гнуть свою линию. Короче, к середине двенадцатого дня, подведя к больной Женевьеву и ее дочерей, он сказал им:

– Не хотите ли взглянуть краем глаза на рану мадемуазель? Вот, смотрите.

И он обнажил грудь Бланш.

Женевьева, Антуанетта и Луизон издали вопль восхищения. Рана на три четверти зарубцевалась.

– Хе-хе! Вы довольны, не так ли? – продолжал старик. – Убедились наконец, что дядюшка Крепи – еще не законченный осел, как вы того опасались, вы и ваши мужчины?

– Ох, дядюшка Крепи!

– Да-да, осел! Как все-таки это легко – отрицать то, чего не понимаешь!

– Но, – робко заметила Луизон, – раз уж мадемуазель выздоровела, значит, вы ее разбудите?

– Разумеется, дитя мое, – сказал костоправ, – потому что теперь она способна пережить горе, способна выплакать все слезы и не умереть. Увы!.. Возможно, когда-нибудь она упрекнет нас в том, что поторопились. Бедняжка! Как она воспримет все то, что узнает? Ну, да ладно, Луизон, сбегай за братом и отцом и господином Тартаро, солдатом. Будет справедливо, если те, кто спас мадемуазель, увидят ее первый взгляд.


То была трогательная сцена. В полном соответствии с расчетами Жана Крепи, в тот самый момент, когда завершилось действие снотворного, которым он пичкал все эти дни девушку, мадемуазель Бланш открыла глаза.

В изножье ее кровати сидел пожилой доктор, в изголовье, на коленях, стоял Альбер Брион, чуть поодаль держались Жером, его жена и дочери. И Тартаро.

Жители Вифании, когда Иисус, приказав отвалить камень гробницы брата Марфы и Марии, воскликнул: «Лазарь, выходи!», испытали меньшее потрясение при виде восставшего с каменного ложа мертвеца, чем маленький паж, его отец, мать, сестры и гасконец-солдат, когда девушка обвела их рассеянным, ничего не понимающим взглядом.

Тем не менее ни один из них даже не пошевелился. С тревогой они ждали, когда к Бланш де Ла Мюр вернется память, а вместе с ней и способность соображать.

– Где я? – прошептала она наконец.

– В нашем доме, мадемуазель, – шепотом ответил Жером.

– В доме моего отца, – тем же тоном сказал Альбер.

Бланш посмотрела на пажа с выражением несказанного удивления и радости. К ней начинала возвращаться память.

– Альбер! – произнесла она. – Так ты не…

– Нет, мадемуазель; Господь пощадил меня для того, чтобы я мог спасти вас.

– Спасти меня! Спасти меня!

С минуту она молчала, обхватив голову руками, – пыталась собраться с мыслями. Вдруг она все вспомнила.

– Ах! – воскликнула она. – Но Филипп, мой муж? Мой отец? Матушка? Братья?

И она обвела взглядом все сборище, ожидая ответа.

Потупив глаза, все молчали. То был их ответ.

Она прошептала, наклонившись к Альберу:

– Как? Все?

– Мужайтесь, госпожа, – пробормотал паж.

Она вздрогнула, но голосом твердым произнесла:

– Я буду мужественной. Расскажи мне, что случилось. Все, что случилось.

На лице Альбера отразилась нерешительность.

Но Жан Крепи, внимательно посмотрев на девушку, промолвил:

– Расскажи, малыш.


Альбер поведал все, что знал, а Тартаро дополнил его рассказ. Сводился он к тому, что ни паж, ни солдат не были свидетелями смерти барона де Ла Мюра и его сыновей, ни кончины Филиппа де Гастина. Альбер видел лишь труп баронессы – в праздничном зале, среди двух дюжин других.

Но сомневаться не приходилось: супруг Бланш, ее отец и братья вынуждены были, наряду с другими вельможами и солдатами, спрыгнуть с платформы донжона в овраг. Овраг, засыпанный теперь дымящимися руинами замка.

Бланш де Ла Мюр выслушала пажа и солдата, ни разу не прервав.

Когда они закончили, когда рассказали, как спасли ее от верной смерти, она промолвила:

– Спасибо.

И тут же с горечью добавила:

– Но, возможно, было бы лучше, если бы вы позволили моему праху смешаться с прахом тех, кого я любила. Что будет со мной теперь, когда я одна во всем мире?

– Тот, у кого столько преданных друзей, моя прекрасная госпожа, – возразил Жан Крепи, – не должен полагать, что он один во всем мире. Да, мы люди бедные, но и бедняки иногда стоят больше богачей! И это – еще не считая любезного Альбера и отважного господина Тартаро, которым вы стольким обязаны и которым ничего от вас не нужно, нашей славной Женевьевы, ее дочерей Антуанетты и Луизон и ее мужа Жерома, которые вас холили и лелеяли. Полноте! Господь вас спас. Кто знает, какое будущее он вам уготовил?

– Будущее! – повторила Бланш с ожесточением. – Какое будущее может уготовить Господь дочери, сестре, жене, которой он не оставил даже могил отца, матери, братьев, мужа, где она бы могла помолиться?

– Помолиться можно везде! – ответил старик. – Вот, послушайте…

И, упав на колени посреди комнаты, он сказал:

– Отче наш, мы взываем к Тебе во имя упокоения душ наших дорогих господ и сеньоров, господина барона и госпожи баронессы де Ла Мюр, их достойных сыновей, господ Этьена и Поля, отважного графа де Филиппа де Гастина, и, мой Бог, мы благодарим Тебя за то, что сохранил нам хоть одно счастье посреди стольких бед! Благодаря Тебе эта прекрасная мадемуазель Бланш, этот милый Альбер Брион, этот бравый господин Тартаро все еще живы! Ты праведен, Отче наш, и мы благодарим Тебя за это!

Дядюшка Жером, его жена, дочери, Альбер и даже Тартаро, склонив головы, присоединились к этой молитве Жана Крепи. Душераздирающие рыдания раздались вслед за последним ее словом. То рыдала Бланш де Ла Мюр.

– Она плачет, – шепнул костоправ на ухо Альберу, – чего я и хотел добиться. Теперь я отвечаю за все!


Глава XIII. Как Жан Крепи закончил свое лечение и как Тартаро, собираясь в дорогу, предпочел двадцать пистолей, которые ему ссужали, ста экю, которые ему давали даром

Да, Бланш выздоровела. Вместе с жизнью к ней день за днем возвращались силы, но она оставалась мрачной и печальной, и все попытки вывести ее из этого состояния были напрасными.

Добрая и нежная, она была признательна окружающим за все то, что они для нее сделали и продолжали делать, но тщетно они старались заставить ее позабыть о свалившемся на нее горе; за те три недели, что прошли с тех пор, как мадемуазель де Ла Мюр узнала, что смерть обошла ее стороной лишь для того, чтобы оставить сиротой и вдовой, она не произнесла и десяти слов.

Тартаро, Альбер и родные молодого пажа пребывали в отчаянии; один лишь Жан Крепи не терял присутствия духа.

– Оставьте, оставьте, – говорил он, – все проходит – и печаль, и радость. Со временем душа мадемуазель излечится, как уже излечилось ее тело.

Бланш начала вставать, ходить. Однажды утром она спросила у доктора, достаточно ли она уже сильна для того, чтобы выходить из дома.

– Куда вы хотите пойти, мадемуазель?

Она смерила его пристальным взглядом.

– Вы еще спрашиваете?

– Так вы желаете?.. Боюсь, там вас ждет унылое зрелище. И потом, подумайте: вас никто не должен видеть. Если барон дез Адре узнает, что вы живы…

– Барон дез Адре! – повторила Бланш дрожащим голосом.

И, немного помолчав, добавила:

– Что ж, я выйду вечером, с вуалью на лице.

– В добрый час! Вечером мы с Тартаро проводим вас, моя дорогая, туда, куда вы хотите сходить.

А сходить она хотела на руины замка Ла Мюр.

С наступлением темноты, верный своему обещанию, Жан Крепи явился в Лесной домик – так в этих краях звали хижину Жерома Бриона, – чтобы сопровождать Бланш в ее благой прогулке.

С тех пор как жизнь девушки оказалась вне опасности, старый костоправ вернулся к своим обычным занятиям, вновь начав навещать деревенских больных и бродить по соседним полям и лесам. Дважды в день, утром и вечером, он заходил к Бриону – осведомиться о самочувствии мадемуазель Бланш.

В этот вечер, хоть днем ему и пришлось побывать в Сен-Лоране – в добрых трех льё от Ла Мюра, – костоправ выглядел более живым и веселым, чем обычно, что не ускользнуло от внимания Альбера и Тартаро.

Юный паж вызвался проводить госпожу в замок, заявив, что в вечерних сумерках его никто не узнает.

– Нет-нет, малыш, – воскликнул Жан Крепи, – тебе придется побыть дома – вечером у вас будет гость!

– Гость?

– Да. Один добрый человек из Сен-Лорана – отец Фаго, мой друг, – который расскажет тебе и мадемуазель Бланш нечто весьма интересное.

Явно сбитый с толку, Альбер смотрел на Жана Крепи с удивлением, тот же продолжал:

– Не понимаешь, зачем я рассказал отцу Фаго о тебе и мадемуазель Бланш? Ничего, скоро поймешь… Пока лишь скажу, что когда он явится, ты с отцом и матерью должен встретить его самым сердечным образом. Откройте для него бутылку одного из ваших старых вин – старикам нравится все выдержанное. Но не расспрашивайте его о причине визита, он не ответит. То, что должен сказать, он скажет, когда мы с мадемуазель Бланш вернемся. Ха-ха!

– Снова мадемуазель Бланш! И вы, Жан Крепи, смеетесь, выглядите таким довольным! Стало быть, у отца Фаго есть для нас хорошая новость?

– Возможно – ха-ха! – возможно. Сам все увидишь, малыш. Позволь госпоже выплакаться как следует в Ла Мюре; поверь, по возвращении плакать она уже не станет. Разве я не говорил, что, излечив ее тело, я излечу и ее душу?


Жан Крепи был прав: в том состоянии, в котором его оставили барон дез Адре и его разбойники, замок Ла Мюр являл собой печальное, мрачное зрелище. То, что не уничтожил огонь – камни, – было разрушено взрывом. Там, где месяц назад высилось гордое и величественное строение, теперь была лишь груда развалин.

По тропинке, что тянулась вдоль стен парка, Бланш и ее спутники вышли к руинам. Похожая – с закрытым вуалью лицом – на привидение, молодая девушка жестом остановила мужчин и направилась к тому, что было жилищем ее предков, колыбелью ее юности. Нет! Ничего! Ничего такого, на чем мог бы задержаться взгляд, что могло бы вызвать хоть какие-то воспоминания!

При свете чистого звездного неба Бланш тщетно всматривалась в бесформенные кучи обломков.

– Они там, внизу! – простонала она. – Все до единого!

– Кто знает… – произнес чей-то голос.

Вздрогнув, она обернулась. Кто говорил? Возможно ли, что то был призрак-утешитель одного из тех, кого она так любила? Она увидела лишь костоправа и солдата, которые подошли ближе.

– Мадемуазель, – сказал Жан Крепи, – становится прохладно. Нам нужно возвращаться в Лесной домик.

– Уже!

И, вновь пройдясь глазами по развалинам, Бланш продолжала:

– О, если бы я могла поднять, разворошить эти камни, чтобы извлечь из-под них останки батюшки, матушки, братьев, мужа! Это будет моя вечная боль, Жан Крепи, – знать, что они здесь, и не иметь возможности захоронить их как следует!

Сочувственно покачав головой, старик взял девушку под руку, и Тартаро последовал его примеру.

– Надейтесь! – сказал костоправ.

– Надеяться? Но на что? Не все ли я потеряла?

– Кто знает… – ответил Жан Крепи.

Бланш вздрогнула. Как легкое эхо того, что, как ей показалось, она слышала минуту назад, эти два слова, произнесенные взволнованным голосом старого целителя, сотрясли все ее естество.

Медленной поступью они направились обратно, к Лесному домику.

– Видите ли, мадемуазель, – промолвил Жан Крепи, – иногда случается так, что в тот момент, когда меньше всего этого ожидаешь, милосердный Господь нет-нет да и пожалеет тебя. Не от него ли зависит спасение тех, кого приговорили злые люди?

– К чему вы клоните, Жан Крепи?

– А к тому – хе-хе! – что не все из тех, кто погиб в результате преступных деяний барона дез Адре, умерли.

– Как!..

– И доказательством тому, в последнюю очередь, служите вы, моя дорогая, и малыш Альбер Брион. К тому же…

– К тому же?

– Успокойтесь, успокойтесь, госпожа графиня. Так как, если уж на то пошло, вы – графиня, графиня де Гастин, мадемуазель Бланш. Прекрасное имя! Столь же прекрасное, как и тот, кто вам его дал… О, я отлично его знал, господина Филиппа! Часто видел его в деревне; часто, очень часто мы с ним разговаривали. Пусть он и был богатым вельможей, господин Филипп, но он никогда не относился к нам, крестьянам, свысока. Возможно, это-то и принесло ему удачу! Хе-хе!

– Принесло удачу!.. Жан Крепи, Жан Крепи, скажите же мне наконец, к чему вы клоните? Вы говорите о графе де Гастине так, будто он еще жив! Почему? Объяснитесь, бога ради! Объяснитесь!

Бланш остановилась, сжав маленькие изможденные руки костоправа.

Даже Тартаро, который не ожидал услышать ничего подобного, смотрел на крестьянина округлившимися глазами.

Но они были уже в нескольких шагах от хижины Жерома Бриона.

– Войдем, – сказал Жан Крепи. – Там должен быть один человек, который вас ожидает, госпожа графиня де Гастин. Отец Фаго, славный старик, который, как и я – скажу не хвалясь, – докажет вам, что и беззубый рот еще способен вызвать улыбку на розовых губках!

Они вошли внутрь.

Отец Фаго прибыл десятью минутами ранее, и, в соответствии с указаниями Жана Крепи, никто в Лесном домике не позволил себе осведомиться у декана деревушки Сен-Лоран о причине его ночного визита.

Проведенный в небольшую гостиную, старик неспешно потягивал вино, дожидаясь возвращения мадемуазель де Ла Мюр. При виде молодой женщины он поднялся на ноги и, обнажив голову, промолвил:

– Желаю вам долгих и счастливых лет жизни, госпожа графиня де Гастин.

Бланш бросилась к старику.

– У вас есть что рассказать мне, мой друг? – вопросила она с нетерпением.

Отец Фаго взглянул на Жана Крепи, словно спрашивая его мнения о том, что он должен ответить.

– Давай, друг, – произнес костоправ, – расскажи все, что ты знаешь, что ты видел вечером 17 мая, того дня, когда в Ла Мюре справляли свадьбу мадемуазель Бланш. И, дабы не утомлять госпожу графиню, начни с конца.

– Признаться, так я и хотел сделать! – промолвил отец Фаго. – Знали бы вы, как тяжело, держать все это в себе! Возрадуйтесь же, дорогая госпожа, любезные хозяева… Граф Филипп де Гастин жив!

Один и тот же возглас восторга вырвался у всех при этом чудесном признании.

Бланш смертельно побледнела, но уже в следующую секунду лицо ее приобрело багровый оттенок. Она пошатнулась, но жестом остановила бросившихся ей на помощь Альбера и Тартаро.

– Нет-нет! Все уже прошло. Я сильная! Я могу слушать! Говорите, отец Фаго. Расскажите нам все. Но прежде…

Она обняла старика и дважды поцеловала его в обе щеки.

– Это меньшее, – сказала она, – что я могу для вас сделать за подобную новость.

– А я? – с легким упреком произнес Жан Крепи. – Неужто я ничего не заслуживаю, тот, кто раскопал все это?

Бланш бросилась на шею костоправу.

Тем временем в сторонке Альбер обнимал отца, мать, сестер, а Тартаро прыгал по комнате как сумасшедший, крича:

– Господин Филипп жив! Ха-ха! Уж вдвоем с ним мы заставим барона дез Адре и его разбойников заплатить за их мерзости!

Молодая графиня повелительно подняла руку, и в гостиной мгновенно воцарилась тишина.

Отец Фаго начал рассказ – на сей раз с начала.

Он поведал – нам это уже известно, – как вечером 17 мая оплакивал на краю Шатеньерского леса свою любимую козочку Ниетту, когда появились пятеро одетых во все черное всадников, которые направлялись в замок, и один из этих всадников, по приказу того, кто, похоже, был их начальником, спешился и вернул Ниетту к жизни.

– В обмен на эту услугу, – продолжал отец Фаго, – я посоветовал этим дорогим господам не ездить в Ла Мюр, куда, как я видел, пробрались через северную потерну барон дез Адре и его солдаты…

– А! – воскликнула мадемуазель Бланш. – Так вы видели…

– Как вижу вас, моя прекрасная госпожа; и будь сил у меня столько же, как и желания, поверьте, я нашел бы способ предупредить о вероломстве сеньора де Бомона вашего достопочтенного батюшку, вашего мужа и братьев. Но что мог в подобных обстоятельствах бедный восьмидесятилетний крестьянин? Как бы то ни было, путники не пожелали прислушаться к моему совету и продолжили свой путь, я же вернулся с Ниеттой, которая уже прыгала и весело блеяла, словно и не умирала еще пару минут назад, в мою хижину, что стоит, как вы знаете – а может, и не знаете, госпожа графиня, – вблизи от Сен-Лорана, на опушке Шатеньерского леса. Я был дома уже часа два, ходил взад-вперед по комнате, не в силах уснуть оттого, что не нашел в себе мужества остановить спасителей Ниетты, когда вдруг услышал шум выезжающего из леса конного отряда. Я приник к окну: то были наши путники; они возвращались.

«Ну что, – прокричал я им, – убедились, что я был прав? Говорил же я, что в замке не все ладно!»

Услышав мой голос, они о чем-то пошептались с минуту, а затем подъехали к моей хижине.

«Откройте, любезный», – попросил меня их командир.

Я поспешил повиноваться, и они внесли в дом мужчину, который лежал на наспех сделанных из веток носилках и был без сознания.

«Вероятно, раненый», – подумал я.

«Нам понадобится твоя кровать для этого человека», – сказал главный, которого, как я слышал, его спутники называли «господином маркизом».

«И кровать, и все прочее, что есть в этом доме, – в вашем полном распоряжении, господа», – ответил я и зажег свечу, чтобы было видно, куда уложить раненого. Взглянул я на него, да как воскликну: «Господин Филипп де Гастин!»

«А, так это граф де Гастин! – заметно обрадовался тот, кого называли маркизом. – Ты в этом уверен, мой друг?»

«Абсолютно, – отвечаю. – Я столько раз его видел, что не могу ошибаться».

«Прекрасно! Тогда, отец Фаго, если позволишь, эту ночь и весь завтрашний день мы проведем у тебя – этого времени нам хватит, чтобы вернуть графа де Гастина к жизни. Сможешь обеспечить нас питьем и едой – за наши, естественно, деньги?»

«Всем, что пожелаете», – отвечаю.

«Прекрасно! Но прежде всего, ты должен поклясться мне кое в чем, и, надеюсь, ты сдержишь эту клятву»

«За всю свою жизнь я не нарушил ни единого данного слова, – отвечаю, – и с осознанием этого хочу сойти в могилу. В чем я должен поклясться?»

«В том, что ты никому не расскажешь – никому, слышишь? – что видел графа де Гастина живым. Я хочу, чтобы Филипп де Гастин, которого все полагают мертвым, так для всех мертвым и оставался. Это мне нужно для того, чтобы графу, которому я отныне становлюсь защитником, братом и самым преданным другом, легче было отомстить его врагам! Поклянись же, что никому не откроешь тайны, которые знаем лишь мы с тобой, да мои слуги!»

Я поклялся.

Здесь отец Фаго посмотрел на Бланш де Ла Мюр и, приветливо улыбнувшись, продолжал:

– Неужто я поступил неправильно, госпожа графиня, неужто я совершил клятвопреступление, когда мой старый друг Жан Крепи, который ничего от меня не утаивает вот уже сорок лет, поведал мне, что вы выжили в этой бойне, а я воскликнул: «Но граф Филипп де Гастин тоже спасся!»

Вместо ответа Бланш протянула отцу Фаго руку.

И тут же, в знак признательности, все, кто находились в комнате, тоже протянули руки восьмидесятилетнему старцу.

– Черт возьми! – сказал Жан Крепи. – Это же очевидно, что клятвопреступление клятвопреступлению – рознь, и когда это делается во благо, то клятву можно и нарушить.

– Но потом? Потом? – воскликнула Бланш.

– Потом, – произнес отец Фаго, – потом… по правде сказать, это все, моя прекрасная госпожа. К вечеру следующего дня тот господин, что выходил мою Ниетту, – похоже, он очень сведущ в медицине – поднял господина Филиппа де Гастина на ноги, и граф уехал с маркизом, своим новым другом, и слугами последнего.

– Но он не сказал вам…

– Ни единого слова. О, он совсем не говорил – только плакал.

Бланш смахнула со щеки слезу.

– Значит, вы не знаете, как ему удалось избежать смерти?

– Даже не догадываюсь: другие господа разговорчивостью тоже не отличались, разве что, уезжая, заставили меня принять от них толстый кошель. Я отказывался, но маркиз принудил меня его взять. «Что ж, будь по-вашему: внучкам останется, после моей смерти», – подумал я и припрятал кошелек в надежном месте. На такое наследство мои малыши и не рассчитывали – тем приятнее оно им будет.

Бланш уже не слушала отца Фаго. Совершенно преобразившаяся, улыбающаяся, она смотрела перед собой, словно увидела дорогой ее сердцу образ, и шептала:

– Жив! Он жив! Жив! И он нашел верного друга, который поможет ему покарать тех чудовищ, что истребили нашу семью, наших друзей… Но куда он направился вершить возмездие?

– В Париж, – ответил отец Фаго. – Я слышал, как эти люди в черном говорили, что едут в Париж.

– И если вы того пожелаете, дорогая госпожа, – сказал Альбер, – то я, Тартаро и вы тоже вскоре можем выехать в Париж, чтобы присоединиться к господину графу.

– Увидеть его! – воскликнула Бланш, задрожав от радости. – Я его увижу!

– А как он будет счастлив, – продолжал паж, – когда вы вдруг броситесь в его объятья!

– Вот именно! – сказал Тартаро. – Решено! Едем в Париж – втроем! Сейчас же! И горе тем мерзавцам, что встанут у нас на пути! Тысяча чертей! Моя шпага задыхается в ножнах. Ей срочно нужен свежий воздух.

– Госпожа графиня ведь совершенно выздоровела, Жан Крепи, не так ли? – спросил паж. – Как думаете, подобное путешествие ей будет не в тягость?

– Ни в коей мере, – ответил костоправ.

Тартаро вновь запрыгал по комнате, на сей раз – вместе с Альбером. Они уже видели, как вместе с графиней присоединятся к Филиппу де Гастину.

Но Бланш вновь жестом остановила это веселье солдата и пажа и сказала:

– Нет, в Париж мы не поедем… по крайней мере, ты, Альбер, и я… А, вижу, вы удивлены? Не понимаете, что удерживает меня от желания оказаться рядом с мужем? Сейчас объясню. Я люблю своего мужа, люблю всеми фибрами моей души, но я любила и мать… батюшку… братьев, моих дорогих Этьена и Поля… Любила!.. Да что я говорю? И сейчас люблю, всегда буду любить, пусть их и нет уже с нами. О, я знаю Филиппа: чтобы отомстить барону дез Адре, который убил моего отца, мать, братьев… меня – ведь он и меня полагает умершей, не так ли? Разве, во избежание бесчестия, не заколола я себя кинжалом у него на глазах? – чтобы отомстить этому негодяю, мой муж перетряхнет небо и землю! Раз он в Париже, значит, там и те, кого он намерен принести в жертву нашим душам! Насколько мне известно, один из сыновей и одна из дочерей барона дез Адре состоят при дворе короля. Другая дочь сеньора де Бомона пребывает в монастыре, неподалеку от столицы. Чтобы заставить еще больше страдать отца, Филипп де Гастин отнимет у него детей, и правильно сделает! Поступи он иначе, во мне не осталось бы больше любви к нему… Кровью!.. Кровью, реками крови они должны заплатить за пролитые слезы!.. Теперь, полагаю, вы меня поняли, мы, которые меня слушали? Если завтра я явлюсь к Филиппу и скажу: «Вот она – я! Господь спас меня, как и тебя!», радость, которую он ощутит при моем виде, возможно, притушит в его сердце часть того праведного гнева, который бросил его на борьбу с этим подлым убийцей, и он откажется от своих намерений. А я этого не хочу! Нет! Богом клянусь, этого я не хочу! Пусть он карает, пусть мстит за меня… за всех тех, кого любит и кого оплакивает, и лишь затем – то будет его вознаграждение, – я восстану для него, как уже восстала для вас. Словом, я останусь здесь, но вы, Тартаро, завтра же отправитесь в Париж, разыщите его, останетесь с ним рядом и каждый месяц будете мне писать лишь такие слова: «Он о вас думает». Этого мне будет достаточно: о том, что он совершит, я хочу узнать из его собственных уст. Такова моя воля, и я заклинаю вас, Жан Крепи, мой славный отец Фаго, Жером, Альбер, Тартаро, вас, Женевьева, Антуанетта и Луизон, ответить мне как на духу: «Мое решение, разве оно не справедливо? Разве я не должна, прежде чем думать о любви, позволить свершиться возмездию?»

Крестьяне, паж и солдат приветствовали эту энергичную решительность молодой женщины единодушным возгласом одобрения.

– В добрый час! – воскликнул Жан Крепи, просияв. – Вы мыслите и говорите как достойная дочь достойных родителей, дитя мое!

Бланш снова обняла и поблагодарила отца Фаго за его благословенное клятвопреступление, и старик удалился в обнимку с Жаном Крепи, который любезно предложил другу переночевать в своей лачуге.

Прошло несколько минут – и каждый из обитателей Лесного домика, удалившись в свою комнату, уснул тем сладким сном, что следует за только что испытанным огромным счастьем.

Нет, мы ошибаемся – спали в эту ночь не все, и если вы, дорогой читатель, еще не устали, мы с удовольствием расскажем вам, какое важное дело заставило двух жителей Лесного домика позабыть на время о своих постелях.

Вернувшись в комнату, которую он занимал вместе с пажом, Тартаро пробормотал себе под нос, раз уже в двадцатый:

– До чего ж бойкая бабенка, эта маленькая графиня де Гастин! До чего ж бойкая! Сперва – месть, и лишь затем – любовь и радость! Вот это я понимаю, это – по-нашему! И знаешь, черт побери, я помогу ей с этой местью! Я тоже хочу отведать кусочек этого барона… и его отпрысков, тоже хочу…

– Да не спеши ты так, – промолвил Альбер, жестом останавливая уже начавшего расстегивать камзол гасконца.

– Как это – не спешить? С чем это мне не спешить?

– Раздеваться.

– Так мы не ложимся спать?

– Нет.

– Но почему?

– Потому что у нас есть дело снаружи.

– Ба! И где же?

– Как выйдем, скажу.

– Но…

– Тсс!.. Пусть все сначала уснут, чтобы мы могли незаметно улизнуть.

– Понял.

Иначе Тартаро и не отвечал; с той ночи, когда, благодаря Альберу, он смог выбраться из замка Ла Мюр, гасконец взял за привычку слушаться пажа беспрекословно.

Прошло минут двадцать, прежде чем Альбер сказал:

– Ну все, можем идти.

Он распахнул окно.

– Мы что – полезем в окно? – спросил Тартаро.

– Разумеется. Шум наших шагов на ступеньках лестницы могут услышать. Или ты боишься спрыгнуть с высоты двух или трех туаз?[12]

– Боюсь?.. Брр!.. Да я и не с такой высоты прыгал! Настоящий кот! Даже стоя на платформе донжона в Ла Мюре…

– Тихо! Следуй за мной.

Окно выходило в сад, отгороженный от полей живой изгородью, где имелась небольшая калитка, через которую перелез бы и шестилетний ребенок.

Паж и солдат преодолели это препятствие, и последний заметил, что у первого на поясе болтается небольшой фонарь.

– Гм! – промолвил Тартаро. – Так там, куда мы направляемся, нам понадобится свет?

– Да.

– И куда же мы идем? Сейчас-то ты уже можешь мне это сказать?

– В парк замка. В грот.

– В тот, что находится рядом с рустованным павильоном?

– Именно.

– Я был там как-то раз с Лербуром, моим товарищем… в этой дыре. Но что мы там забыли?

– А то, что если дело выгорит, госпоже графине достанется тысяча золотых экю.

– Тысяча золотых экю!

– Ни больше, ни меньше. Ты ведь знаешь, Тартаро, что это Клод Тиру, мажордом монсеньора, впустил в Ла Мюр дез Адре?

– Да, мне рассказывали эту историю, господин Альбер, пусть она и не принесла этому Иуде никакой выгоды – его ведь первого заставили плясать, как говорил этот мерзавец-барон. Но к чему ты клонишь?

– А к тому, что у меня есть все основания полагать, что полученные от дез Адре деньги этот изменник спрятал именно в гроте.

– Быть того не может!

– Вечером накануне свадьбы мадемуазель Бланш я был один в павильоне, когда вдруг увидел Клода Тиру, который, озираясь по сторонам, направлялся к гроту. Меня он не заметил, хотя из предосторожности и заглянул в павильон – движимый уж не знаю каким инстинктом самосохранения и любопытства, я спрятался под одной из скамеек. Но как только он завершил свой осмотр, я покинул свое укрытие и приник к окну, дабы не упустить мажордома из виду. Под плащом, как я заметил, у него был некий предмет, но четверть часа спустя он вышел из грота уже без оного.

– Стало быть, он спрятал там свою кубышку?

– В тот вечер я решил, что на следующий день обязательно выясню, что именно Клод Тиру перенес в грот, но приготовления к празднику и последовавшие за ними печальные события не позволили мне претворить мой план в жизнь. И все же, когда, наряду со всеми, из уст дез Адре я узнал, что нашего господина предал не кто иной, как Клод Тиру, который в качестве компенсации за свою измену получил тысячу золотых экю, я уже не сомневался – как, полагаю, не сомневаешься сейчас и ты, Тартаро, – что предатель переносил в грот именно это золото.

– По-моему, это очевидно.

– Тысяча экю – неплохие деньги. По милости барона дез Адре наша дорогая госпожа стала нищей. Вернуть ей былое богатство мы, конечно же, не в силах, но можем по крайней мере хотя бы попытаться сделать так, чтобы до воссоединения с мужем она ни в чем не знала нужды… Что ты на это скажешь, Тартаро?

– Откровенно говоря, господин Альбер, ваша идея мне весьма по душе.

– К тому же и тебе, мой друг, для поездки в Париж понадобятся какие-то деньги.

– Брр!.. Мне вполне хватит и пяти пистолей!

– Но тебе нужна будет лошадь…

– Вы полагаете?

– Черт возьми, неужто ты намерен пройти сто сорок льё на своих двоих?

– Сто сорок льё! Да уж, пожалуй, такая прогулочка меня изрядно вымотает, да и к тому времени, как я доберусь туда, господин граф вполне может и один поквитаться со всеми этими негодяями!


Беседуя подобным образом, паж и солдат, которые пробрались в парк через некую знакомую им дыру в ограде, подошли к гроту.

Гроту природного происхождения, подобному тому, что существовал когда-то в нескольких льё от Ла Мюра, в деревушке Бальм, разве что более глубокому.

Не вдаваясь в подробности, скажем, что по прошествии получаса тщетных поисков, когда Альбер потерял уже всякую надежду, Тартаро обнаружил наконец то, что он назвал кубышкой – заключенная в железный ларец, она была спрятана под огромный камнем, приподнять который гасконцу удалось не без труда.

Ключа при ларце не оказалось, но друзья обошлись и без такового: солдат вскрыл замок при помощи лезвия кинжала. При свете фонаря они смогли вдоволь насладиться созерцанием тысячи золотых экю, потрогать их, пропустить сквозь пальцы.

Но вскоре первое побуждение радости – радости, вызванной тем, что их поход увенчался успехом – прошло, и, захлопнув крышку сундучка, паж и солдат обменялись красноречивыми взглядами.

Натурам добрым и искренним свойственны схожие чувства.

– О чем думаешь, Тартаро? – спросил паж.

– О чем я думаю? – переспросил солдат. – Да вероятно, о том же, о чем думаете и вы сами. Когда знаешь, что эти деньги принадлежали предателю, что они стоили жизни десяткам достойнейших людей, скорее испытываешь желание бросить их в воду, нежели распихать по карманам, потому что тебе кажется, что они приносят несчастье.

Альбер кивнул в знак согласия.

– Ты прав, Тартаро, эта наша находка – не из лучших. Только сейчас я понял, почему мне так не хотелось приходить сюда. В глубине души я всегда знал, что, найдя эти деньги, мы отнюдь не обрадуемся. И все же возьми этот сундук, друг мой. Завтра утром передадим его мадемуазель Бланш – пусть она решает, как нам быть с этим золотом.


Рано утром, едва Бланш проснулась и привела себя в порядок, паж и солдат явились в ее комнату и, поставив перед ней ларец, в двух словах рассказали всю эту мерзкую историю.

Девушка выслушала их с серьезным видом и, когда они закончили, провела рукой по золотым монетам и со вздохом промолвила:

– Так вот почему человек, которому мы никогда не сделали ничего плохого, нас предал.

Немного помолчав, она повернулась к Альберу и Тартаро.

– Что ж, это золото – ваше, мои друзья, так как именно вы его нашли. Я не признаю за собой никаких на него прав. Зачем вы принесли мне его?

– Вам оно не нужно, мадемуазель? – спросил Альбер.

– Нет.

– И вы отдаете его нам? – сказал Тартаро.

– Нет, не отдаю, потому что оно и так уже принадлежит вам, но оставляю.

– И вы ничего не будете иметь против того, чтобы мы поступили с ним так, как нам заблагорассудится?

– Конечно нет. Но вы что намерены с ним сделать?

– Господин Альбер полагает, – ответил солдат, – и я разделяю его мнение, что украденные деньги никогда не идут впрок, поэтому с вашего согласия, мадемуазель, вы собираемся бросить этот клад в реку, как бешеного пса… Пойдемте, господин Альбер.

– Подождите! – воскликнула девушка.

И, сердечно улыбнувшись солдату и пажу, продолжала:

– Вы славные люди. Я и сама должна была понять, что вам, как и мне самой, это золото внушает лишь ужас и отвращение. Нет, не выбрасывайте это золото. Мы пустим его на благие цели; я сама этим займусь. Пока мой достопочтенный супруг будет мстить за пролитую кровь, я – пусть это страшное преступление и лишило меня всего, что я имела – хочу, чтобы каждый мой шаг оставил на этой земле след, который принес бы радость простым людям.

Альбер и Тартаро захлопали в ладоши.

– А что, это мысль! – воскликнул Альбер. – Как добрая волшебница, нет, скорее, как добрый ангел, мадемуазель, вы станете ходить по вечерам по окрестным деревням и раздавать это золото беднякам. Господь благословит вас!

– Да и вам, Тартаро, – заметила Бланш, – для вашей поездки понадобятся деньги.

– Вот и я твержу ему о том же, – сказал паж. – Прежде всего ему нужна лошадь…

– Не вижу ничего плохого, – продолжала молодая графиня, – в том, чтобы вы потратили сотню экю на…

– Ни сотни! Ни пятидесяти! Ни десяти! Ни единого! – перебил ее Тартаро. – Брр!.. Говорю же вам: это золото жжет мне ладони!

Тартаро хлопнул себя по лбу: на него снизошло озарение.

– Впрочем, есть у меня одна мыслишка, – сказал он, – и если госпожа графиня позволит…

– Разумеется, – ответила Бланш. – Даже не зная, что это за мысль, я ни секунды не сомневаюсь, что она – из числа самых достойных.

– Спасибо! Но который час? Семь. Я должен идти. Часа в два-три пополудни вернусь с лошадью. И с деньгами. До скорого.


Мысль, пришедшая в голову Тартаро, заключалась в том, чтобы эти деньги одолжить. Но у кого? У отца Фаго, черт возьми! Разве не получил отец Фаго от спасителя и друга Филиппа де Гастина полный золота кошелек и теперь, по его собственным заверениям, не знал, что с ним делать? Отец Фаго, рассуждал гасконец, определенно не откажет верному слуге графа в небольшой сумме, которая позволит ему воссоединиться с его господином. Эти уж деньги точно не принесут несчастья!

Жан Крепи, явившийся в полдень в Лесной домик, рассказал обитателям последнего об увенчавшемся полным успехом демарше Тартаро.

Как мы помним, отец Фаго провел ночь в доме Жана Крепи. Там-то старика и обнаружил гасконец.

Они тотчас же отправились в Сен-Лоран, где отец Фаго, помимо прочего, должен был отвести Тартаро к одному крестьянину, продававшему лошадь.

Жером Брион даже немного обиделся, когда узнал, что по поводу денег обратились не к нему, а к кому-то другому. Конечно, он отнюдь не богат, что правда, то правда, заявил он, но для слуги мадемуазель Бланш у него всегда бы нашлось несколько экю.

– Я в этом и не сомневаюсь, мой друг, – с улыбкой ответила крестьянину молодая графиня, – но если вы отдадите ваши экю моему слуге, у вас ничего не останется для меня самой, а кто знает, сколько времени мне придется провести на вашем иждивении?

– На моем иждивении!

– Госпожа графиня совершенно права, – сказал Жан Крепи, – деньги вам всем сейчас пригодятся, Жером. Думаю, обратившись к отцу Фаго, господин Тартаро поступил весьма мудро.


В три часа возвратился довольный Тартаро, который вел под уздцы крепкую пегую лошадку, возможно, и не шедшую ни в какое сравнение с английскими или нормандскими скакунами, с ее-то обвислым крупом и короткой шеей, но довольно живую и полную огня и задора, да к тому же стоившую гасконцу всего тридцать пистолей.

– Бьюсь об заклад: с этим жеребцом и двадцатью оставшимися у меня пистолями, – сказал солдат, – я доскачу до Парижа всего за неделю.

– Пусть будет две, – промолвил Жан Крепи. – Так вы хоть лошадь не загоните, а нас этот срок вполне устроит.

Обед уже стоял на столе, и после того, как гасконец плотно покушал, Бланш дала ему последние указания.

Что бы ни случилось – и Тартаро ей в том поклялся, – он никому, ни единой живой душе не должен проболтаться о том, что она жива.

Как только он разыщет в Париже графа Филиппа де Гастина, он должен сообщить об этом ей, в письме, адресованном Жерому Бриону.

Таким же образом, ежемесячно, он должен докладывать о том, что граф занят своим возмездием.

«Занят своим возмездием» – этих слов будет достаточно; подробности Бланш узнает позднее из уст мужа.

– Будьте осторожны и бдительны, – сказала Бланш в завершение своих наставлений. – Полагаю, не стоит и говорить о том, чтобы вы были храбры и преданны, – я уверена в том, что вам эти качества присущи.

– Не беспокойтесь, госпожа: все будет сделано в лучшем виде, – промолвил Тартаро. – Бррр!.. Если я лично не доставлю вам с полдюжины пар ушей тех мерзавцев, что сожгли Ла Мюр, это будет означать лишь то, что один из них, более ловкий, чем я, перерезал мне горло!

Наконец гасконец припал губами к изящной ручке, грациозно протянутой ему молодой графиней, расцеловал в обе щеки своего друга Альбера, его отца, Жана Крепи и Женевьеву с дочерьми, Антуанеттой и Луизон.

«Возвращайтесь!» – прошептала ему на ушко последняя.

Возвращайтесь! Естественно, Тартаро хотел вернуться!

Возможно ли прожить полтора месяца в одном доме с двумя миловидными девчушками так, чтобы хотя бы ни в одну из них не влюбиться? Тартаро любил Луизон. И раз уж та так заклинала его вернуться, вероятно, и она любила Тартаро! Почему нет?

Гасконец запрыгнул в седло.

– До свидания! – сказал он, отчаянно заморгав, дабы отогнать уже готовые пролиться слезы.

– До свидания! – отвечали в унисон семь голосов.

Тартаро пустил лошадь рысью и уже через несколько минут был на Гренобльской дороге.


Часть вторая. Преступления Тофаны


Глава I. О необычных встречах, которые состоялись у Тартаро в начале его путешествия, и о выгоде как для него самого, так и для графа де Гастина

Первым населенным пунктом на пути следования Тартаро был Монтеньяр, небольшой поселок, отстоявший от Ла Мюра на четыре льё.

Смеркалось; чтобы поберечь лошадь, солдат решил путешествовать лишь в светлое время суток, поэтому он заночевал в Монтеньяре, а с рассветом вновь отправился в дорогу.

К шести утра он был уже в Визиле, от которого до Гренобля оставалось два льё. На въезде в город стоял приличный с виду трактир, на вывеске которого значилось: «Образ святого Иакова». Тартаро вдруг почувствовал, что проголодался.

– А что, если мы позавтракаем в «Образе святого Иакова», а, Фрике?

Фрике – то было дружеское прозвище, которым он нарек свою лошадку[13]. Так вот, Фрике весело заржал. Вероятно, он тоже хотел кушать. Он отвечал: да.

– Что ж, раз тебе это место подходит, так мы и сделаем, – сказал Тартаро.

И, придя к согласию, животное и человек въехали во двор трактира.

Несколькими минутами позже у «Образа святого Иакова» остановился и другой всадник. Этот, напротив, ехал из Гренобля и был высок, темноволос и смугл лицом.

В сущности, почему бы нам и не сказать сразу, что это был за всадник и что он забыл в этих краях?

Вы, конечно, помните, что Тофана, доверяя скорее своим инстинктам, нежели глазам, увидев шевалье Базаччо – для нее – Филиппа де Гастина, несмотря на некоторое различие в деталях и проявленную им в отношении нее полную безучастность – решила во что бы то ни стало выяснить, обманули ее эти инстинкты или же нет?

С этой целью, в тот же день, спустя буквально пять минут после ее встречи с этим так называемым неаполитанским вельможей, Великая Отравительница сказала Орио:

– Сейчас же отправишься в Ла Мюр. Догадываешься зачем? Я желаю знать наверняка, погиб Филипп де Гастин в замке вместе с другими или же имеются хоть малейшие сомнения в том, что дез Адре его убил. Чтобы выяснить это, ты не только расспросишь жителей деревни и ее окрестностей, но и доедешь, если понадобится, до Ла Фретта, где переговоришь с бароном и солдатами. Палач и его помощники не могут ошибаться относительно судьбы своих жертв – они все видели собственными глазами! Мне нужна полная уверенность. Добудь мне ее. Езжай и возвращайся поскорее. Я буду тебя ждать.

– Сейчас же отправлюсь; только лошадь оседлаю, – ответил Орио.

Как вы уже поняли, именно он был тем человеком, что въехал во двор «Образа святого Иакова» 21 июня, спустя всего пару минут после того, как там появился Тартаро.

На то, чтобы преодолеть более ста тридцати льё, у Орио ушло всего пять суток. Правда, он мог себе позволить пользоваться услугами почты. Почты, работа которой была в то время еще не так хорошо отлажена, как несколько позднее, при Генрихе IV, но которая и тогда уже оказывала весьма значительные услуги.

Через каждые четыре льё на главных дорогах Франции стояли дома, где путешественники, желавшие прибыть в конечный пункт их следования поскорее, находили то, что гарантировал им один из указов Людовика XI – «быстрых лошадей с надетой сбруей, способных галопом промчать перегон до следующей почтовой станции».

Будучи отменным ездоком, Орио преодолевал по шесть перегонов в сутки, останавливаясь лишь на час днем – чтобы подкрепиться, и на шесть часов ночью – дабы поспать. В Визиле он остановился лишь потому, что до Ла Мюра было уже рукой подать, и, стало быть, можно было начинать наводить справки. И, заметив во дворе трактира Тартаро, Орио мысленно поздравил себя с верно принятым решением.

Этот путешественник, приехавший оттуда, куда направлялся он сам, по всей видимости, мог снабдить его ценной информацией. Обычно жесткий и черствый как в общении, так и в манерах, чувствуя выгоду, итальянец тотчас же становился любезным и вежливым.

Он вежливо раскланялся с гасконцем, а затем заметил: – Ужасная жара сегодня, сударь! Не мешало бы подкрепиться для дальнейшего путешествия. Позволите спросить, вы далеко едете?

– А вы? – ответил солдат.

– Ого, – подумал Орио. – Да с этим парнем, если я желаю что-либо у него выведать, следует держать ухо востро.

Вслух же он сказал:

– Я, сударь, еду из Парижа в Ла Мюр.

– Ну а я, сударь, напротив, из Ла Мюра в Париж.

– Полноте! Al corpo di santa nulla![14] Какая счастливая встреча! Стало быть, вы уроженец тех мест?

– Нет, то, что я оттуда еду, еще не означает, что я оттуда родом. Родился я не в Ла Мюре, а в Сен-Годане, что близ Тулузы.

– Но, возможно, вы какое-то время жили в этой деревне?

– Что до этого, то да… Жил… какое-то время…

– В таком случае вы, конечно, не откажетесь сообщить мне во время завтрака – надеюсь, вы не откажетесь со мной позавтракать – некоторые сведения относительно одного происшествия, о котором вы, разумеется, слышали. О нем ходило столько слухов… слухов весьма печальных…

– Происшествия? Какого именно?

– Нападения барона дез Адре на замок Ла Мюр.

– Естественно, я об этом слышал… А, так вам нужны подробности? Позвольте полюбопытствовать, сударь, по какому поводу?

– Это я вам объясню за столом.

– За столом!.. Право, даже не знаю, должен ли я…

– Полноте! Нет ничего более неприятного, чем есть в одиночестве, а, скажу без лести, сударь, у вас одно из тех лиц, что сразу же вызывают симпатию.

– Вы очень любезны.

– Вы солдат?

– Угадали.

– Состоите на королевской службе?

– Вовсе нет. Я служу графу Коммингу, губернатору Лангедока.

– Так вы здесь, вероятно, были в отпуске, гостили у друзей или родственников?

– И опять вы угадали. Да, я приезжал сюда навестить родственников, а теперь направляюсь в Париж, где должен присоединиться к господину графу.

– Что ж… Меня зовут Орио, а вас?

– А меня… Фрике.

– Ну, господин Фрике, пойдемте же позавтракаем, пропустим по стаканчику хорошего вина и поболтаем, как старые друзья.

– Раз уж вы так настаиваете…

– Не настаиваю, но прошу… Эй, хозяин! Подайте нам то, что у вас есть самого лучшего, и поскорее! Поскорее!


«Что это за парень, и почему он так жаждет узнать подробности нападения на замок Ла Мюр, что ради того, чтобы разговорить меня, готов оплатить завтрак, который, если судить по тому, что он заказал, обойдется ему как минимум в два пистоля?.. Гм, будь настороже, Тартаро! Мадемуазель Бланш советовала тебе проявлять не только скрытность, но и благоразумие. Ты только в начале пути, так что не соверши какой-нибудь глупости. Этот господин Орио явно здесь неспроста!»

Такому мысленному монологу предавался Тартаро, усаживаясь за стол в зале трактира.

Впрочем, как мы видели, до сих пор гасконец вел себя весьма разумно. Он назвался именем своей лошади, а уловка, благодаря которой он вдруг сделался лангедокским солдатом, проводившим в Грезиводане краткосрочный отпуск, позволяла ему говорить все, что ему вздумается, по поводу событий, о которых его намеревались расспросить.

Трактирщик уже расставлял на столе свои лучшие блюда и вина.

В те времена, как и сегодня, чем бесцеремоннее вы были в общении с хозяевами подобных заведений, тем любезнее и усерднее они становились. Превосходный жареный цыпленок; восхитительная форель под зеленым соусом; великолепный салат и огромная головка сыра саснаж. Ко всему этому – для начала – четыре бутылки ревантинского вина.

Тартаро уже облизывался от удовольствия.

«Бррр! – подумал он в завершение своих размышлений. – В любом случае эта встреча позволит мне немного сэкономить. После подобного завтрака, какие уже к черту обед и ужин!»


Цыпленок, форель и салат испарились. На смену четырем бутылкам вина пришли другие четыре. Настал черед саснажа. Орио счел момент подходящим для начала беседы.

– Ах да, мой дорогой господин Фрике, – сказал он, дружески хлопнув Тартаро по плечу, – я же обещал объяснить вам, почему так интересуюсь подробностями той кровавой драмы, что разыгралась полтора месяца назад в Ла Мюре… Видите ли, в чем дело: я служу оруженосцем у одного весьма благородного и богатого венецианского сеньора, графа Негрони, атташе посольства республики Венеция при французском дворе. Один из братьев моего хозяина, приятный молодой человек, Исидор Негрони, который познакомился три года назад, в Италии, с бароном де Ла Мюром, находился в замке последнего, когда на тот напал этот негодяй дез Адре со своей шайкой… Вы понимаете? Вот уже полтора месяца, как мой хозяин не получал никаких вестей от своего брата. Не сгинул ли тот в этой бойне? Вот что мы хотим узнать.

Тартаро мрачно покачал головой.

– Гм… – произнес он. – Если господин Исидор Негрони присутствовал на свадьбе мадемуазель Бланш де Ла Мюр и господина Филиппа де Гастина, у меня, мой дорогой господин Орио, нет никаких сомнений в том, что он был убит вместе со всеми.

– Вместе со всеми!.. Вы уверены, что там никто не выжил?

– Уверен… черт возьми!.. Как я могу быть уверен? Меня же там не было!

– К счастью для вас.

– К счастью для меня. Но, если исходить из того, что рассказывают в этих краях о бароне дез Адре, то он не из тех, кто станет любезничать со своими соседями. Женщин он убивает, а мужчин заставляет прыгать в овраг с платформы самой высокой башни.

– Да, похоже, это его излюбленная забава – сбрасывать мужчин с башен… И он никого не щадит?

– О, ни единую живую душу.

– И никогда не берет пленников?

– Никогда – опять же, так говорят. Сам я, повторюсь, к счастью, там не был – крепко спал в своей постели в дядюшкином доме, в деревне, когда в имении Ла Мюр произошли эти убийства и пожар.

– А, так замок был сожжен?

– О! До основания! А затем еще и взорван!

– Еще и взорван?

– Брр!.. Там теперь лишь груда камней, в которой и дьявол не отыскал бы свои рога! Это я видел собственными глазами; камни еще дымились, когда я пришел туда взглянуть на развалины. Как вспомню – сердце кровью обливается.

– Что ж… Теперь я вижу, что ошибался, когда полагал, что бедный Исидор Негрони… Должен вам признаться, мой дорогой господин Фрике, что надежда моего хозяина на то, что его брат, возможно, все еще жив, зиждилась на том…

– Продолжайте, мой дорогой господин Орио.

– На том, что в Париже мой хозяин слышал от кого-то, что нескольким друзьям и гостям барона де Ла Мюра каким-то чудом удалось в ту ужасную ночь избежать смерти.

– Неужто кто-то действительно мог сказать вашему хозяину такое?

– Уверяю вас, это истинная правда, причем среди имен тех вельмож, которым посчастливилось спастись, упоминалось и имя зятя барона де Ла Мюра – графа Филиппа де Гастина.

– Графа Филиппа де Гастина!..

– Да. А вы что об этом думаете?

– О чем именно?

– О правдоподобности подобного заявления. Если графу Филиппу де Гастину… и каким-то другим вельможам, удалось спастись, то, очевидно, об этом говорили в деревне, где они, возможно, могли даже и укрыться на время, опасаясь гнева своих врагов. Ведь, как я слышал, Филипп де Гастин, как и его тесть, был весьма любим местными крестьянами, и раз уж вы жили среди них… Уверяю вас, мой дорогой господин Фрике: удовлетворяя мое любопытство по этому поводу, вы можете совсем не опасаться того, что как-то себя скомпрометируете – я не принадлежу к числу друзей барона дез Адре. Все, чего я хочу, это вернуться к моему господину с доброй вестью, подтверждающей его надежду. И за эту добрую весть я готов щедро заплатить – от его имени; мой хозяин – человек богатый. Ну, так как? Между нами, строго между нами, вы ничего такого не слышали? Ничего не знаете?

На протяжении всей речи Орио Тартаро небольшими глотками потягивал вино, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие.

«Кто же он такой этот парень? – повторял себе гасконец. – И зачем ему понадобилось знать, жив ли еще Филипп де Гастин, так как меня ему провести не удалось: я сразу понял, что его интересует один лишь граф де Гастин! Этот его синьор Исидор Негрони, приглашенный в Ла Мюр на свадьбу… Гнусная ложь!.. Да и стал бы брат этого синьора ждать полтора месяца, прежде чем послать его все выяснить. Легче всего ответить ему, что я ничего не слышал, ничего не знаю… Но ведь нужно прояснить, что привело его сюда…»

– Итак, – продолжал оруженосец Тофаны, подливая солдату вина, – что скажете, мой дорогой господин Фрике?

– А то, мой дорогой господин Орио…

Тартаро еще конкретно не решил, что бы такого сказать, но тут вдруг случилось нечто такое, что, вероятно, позволило ему не сморозить глупость…


К концу завтрака Орио и Тартаро в «Образ святого Иакова» прибыли два новых всадника. И, увлеченные разговором, оруженосец и солдат не обращали внимания на крики этих вновь прибывших, спешившихся во дворе трактира и на чем свет стоит клеймивших работников конюшни, которые не желали поторапливаться. Но, когда эти путешественники вошли в зал вслед за хозяином заведения, рассыпавшимся в извинениях за непростительную медлительность своих слуг, Тартаро и Орио все же пришлось бросить на них мимолетный взгляд. Взгляд, за которым последовали приглушенное восклицание со стороны гасконца, возглас личного удовлетворения со стороны итальянца.

Этими путешественниками – если оруженосец и солдат и не знали их имен, то отлично помнили их лица – были не кто иные, как заместители дез Адре, господа Ла Кош и Сент-Эгрев.

После полутора проведенных в Ла Фретте месяцев Сент-Эгрев, устав от безделья, выпросил у сеньора де Бомона разрешение вернуться в Париж, куда, по его словам, его звали дела сердечные. В действительности же он горел желанием потратить там, по своему усмотрению, то золото, которое он накопил, выполняя приказы своего августейшего батюшки.

И, пользуясь случаем – он никогда не был в Париже, – Ла Кош, любезно отпущенный ad hoc[15] дез Адре, поехал со своим молодым другом Сент-Эгревом.

Какие наслаждения! Какие сладострастия всех видов ожидали этих достопочтенных персонажей в столице! А пока, проголодавшись, они решили позавтракать, и позавтракать плотно, в «Образе святого Иакова».

На сей раз трактирщику пришлось вертеться, как белке в колесе, – ведь эти путешественники так отличались от двух первых!

Более молодой – Сент-Эгрев – так и вовсе обещал сжечь заведение, если уже через пять минут стол, за который он и его друг уселись, не будет ломиться от яств!

Подгоняя, донимая таким образом трактирщика, внебрачный сын дез Адре разглядывал оруженосца и солдата, сидевших за соседним столом.

Солдата он не узнал, да и не мог узнать, так как и видел-то всего секунду, во мраке.

Но он узнал оруженосца.

– Эй, Ла Кош! – воскликнул он друг. – Уж не ошибаюсь ли я? Взгляни-ка вон на того парня…

Ла Кош, в свою очередь, посмотрел на Орио, который даже не попытался уклониться от этого – следует сказать, весьма наглого – осмотра.

– Взглянул, – ответил капитан.

– И что?

– Что – что?

– Разве ты нигде его не видел?

Ла Кош на пару секунд задумался, но затем покачал головой:

– Да нет же, черт возьми!

– Я освежу вашу память, сударь, – промолвил Орио, вставая, и губы его растянулись в самой приветливой улыбке. – Я имел честь встретиться с вами 17 мая этого года в замке Ла Мюр. Я оруженосец той иностранки, которую благородный барон дез Адре, по предъявлении пропуск, подписанного некой особой, поспешил освободить, препоручив заботе господина…

Господином – на которого оруженосец указал взглядом – был Сент-Эгрев.

– Да-да, – ответил тот со злорадной улыбкой, – и ваша хозяйка, господин оруженосец, предъявила сие охранное свидетельство очень вовремя, так как вы позволили себе сделать жест в мой адрес.

– В ответ на ваш, сударь, если изволите помнить.

– О, я помню все.

– Вы неподобающе повели себя по отношению к моей госпоже…

– Я собирался взять ее за подбородок… Эка беда!.. Она ведь не принцесса, полагаю, эта ваша хозяйка.

– Знатная дама, по меньшей мере, и, кто бы она ни была, мой долг – защищать ее от оскорбительных вольностей.

– Оскорбительных вольностей! – повторил Сент-Эгрев, пожимая плечами. – Вот невидаль!

– Ну-ну, не горячитесь! – вмешался Ла Кош. – Теперь и я вспомнил тот случай. Будем справедливы, шевалье, господин действовал согласно своему праву; будучи оруженосцем этой дамы, он ее защищал… Разве что, не найдись у нее пропуска… Хе-хе!.. Пропуска, подписанного, полагаю, какой-то важной персоной… он рисковал нарваться на серьезные неприятности… Мы в ту ночь урезонили всех, кто вел себя плохо, господин оруженосец.

– Я знаю, – слащаво промолвил Орио, – я знаю. Вы, господа, весьма жестоко обошлись с бедным бароном де Ла Мюром и его друзьями.

– Да уж – весьма жестоко! – высморкался Ла Кош.

– И потом, – сказал Сент-Эгрев, которого этот разговор начал несколько тяготить, – зачем вы опять сюда вернулись, господин оруженосец? Кто этот парень, с которым вы трапезничаете?

Тартаро вздрогнул, натолкав за щеки хлеба и сыру.

Орио ответил:

– Солдат графа Комминга, губернатора Лангедока, которого его хозяин – друг моей госпожи – позволил мне взять с собой в дорогу в качестве спутника. Моя госпожа, графиня Гвидичелли, которая проживает в данный момент в Париже, желает поселиться где-нибудь в Грезиводане. Она поручила мне, если я найду здесь подходящее жилище…

– Купите Ла Мюр, много с вас сейчас за него не возьмут!.. Хе-хе!.. – ухмыльнулся Ла Кош. – Хотя, вероятно, вам придется сильно постараться, чтобы разыскать его владельца. Замок, конечно, придется отстраивать заново, но…

– Но, – оборвал его Сент-Эгрев нетерпеливым тоном, – довольно уже болтать. Покупайте, что хотите, сударь. Вы ведь уже поели, не так ли? Вот и я хочу подкрепиться. Эй, Ла Кош, ты дичь думаешь разрезать?

– Сию минуту, шевалье… Никакого чувства юмора! Даже поговорить не дает.

– Всему свое время; когда я голоден, я кушаю, а не болтаю.

– Простите, господа; я вас покидаю.

На этом, поклонившись до земли Сент-Эгреву и Ла Кошу, Орио вернулся за свой стол.


Можно себе представить, через какое множество странных впечатлений прошел во время этой сцены Тартаро, который не пропустил ни единого слова, ни единого жеста.

Так называемый оруженосец атташе венецианского посольства во Франции, как оказалось, состоял на службе у некой графини Гвидичелли. Графини Гвидичелли, которая, вместе с этим оруженосцем, была в Ла Мюре 17 мая, и которой удалось выбраться из замка целой и невредимой благодаря пропуску, подписанному какой-то могущественной персоной.

Только что, с глазу на глаз с Тартаро, Орио называл дез Адре негодяем, а теперь вот любезничает с двумя заместителями барона, смиренно выслушивает дерзкие речи одного и разделяет низкую и жестокую веселость другого.

Что бы это означало? Внутренне, правда, Тартаро был признателен Орио за то, что тот не открыл Сент-Эгреву и Ла Кошу правды о своем сотрапезнике. Тартаро совсем не улыбалось оказаться узнанным этими господами, и, возможно, узнав, что он едет из Ла Мюра, они бы задали ему какой-нибудь затруднительный вопрос касательно его пребывания в этой деревне.

Ла Кош и Сент-Эгрев – убийцы барона и баронессы де Ла Мюр и их сыновей, – направлялись в Париж. Отлично! Эта новость, несомненно, обрадует Филиппа де Гастина, когда он сообщит ее графу. Но, опять же, зачем явился в эти края Орио и почему скрыл от него, Тартаро, тот факт, что он здесь уже бывал? К чему сперва эта ложь с ним, а затем эта услужливость с друзьями, сообщниками барона дез Адре? Однако же, когда Орио занял свое место напротив солдата, последний констатировал, что лицо оруженосца вдруг сделалось бледным. То была бледность угрожающего свойства; одна из тех бледностей, под которыми зреет гнев.

«Так, так, – подумал Тартаро. – Похоже, у этого итальянца все-таки есть сердце».

– Что ж вы мало пьете, мой дорогой Фрике? – громко произнес Орио, а затем, наклонившись к солдату, шепотом добавил: – Ничему не удивляйтесь, и главное, ничего не говорите.

– Вы видите, – ответил Тартаро тем же тоном, – я нем как рыба!

– Благодарю!

– Ха-ха-ха! – залился звонким смехом Ла Кош, разделывая цыпленка, который, судя по размерам, приходился братом-близнецом тому, что съели чуть раньше солдат и оруженосец. – Ха-ха!.. До чего ж смешное имя – Фрике!

– Действительно, – отозвался Орио, живо повернувшись к Ла Кошу, словно обрадовавшись возможности вновь завязать разговор, – очень смешное! Но, за вашу длинную и славную карьеру, вы, вероятно, слышали и не менее комичные?

– О, да. В Монконтурской кампании в моей роте был один аркебузир, которого звали Линотт[16]. Это еще почище Фрике будет!

– Да уж!.. Так вы сражались при Монконтуре? Вместе с бароном дез Адре?

– Разумеется! Я уж тридцать пять лет, как служу господину барону.

– Тридцать пять лет! Это делает честь вам обоим, капитан!.. Кстати, ненависть сеньора де Бомона к барону де Ла Мюру восходит, кажется, именно к той кампании? Ненависть, за которую последний заплатил такую дорогую цену.

– Да. Как-то раз господин де Ла Мюр прилюдно оскорбил моего хозяина, и тот поклялся, что рано или поздно, но он обязательно получит удовлетворение за это оскорбление. И он сдержал свое слово: господин де Ла Мюр отправился к праотцам. Тем хуже для него!

– Тем хуже для него – тут и спорить нечего!.. Не сочтите меня слишком любопытным, капитан, но не могли бы вы рассказать… в двух словах… что случилось в ту ночь в Ла Мюре, когда графиня Гвидичелли и я уехали?

Сент-Эгрев нахмурился.

– А зачем вам это нужно? – спросил он, посмотрев на Орио.

– Да так, – ответил тот, – просто интересно. В Париже каких я только версий этого события не наслушался. Хотелось бы услышать правдивую, так сказать, из уст очевидца этой трагедии.

– А, так вам бы хотелось…

– Оставьте, оставьте, шевалье, – прервал его Ла Кош, – любопытство господина… Простите, как вас зовут?

– Орио.

– Хорошо! Любопытство господина Орио понять можно, и я с удовольствием его удовлетворю. Он же вам сказал: в Париже извращают факты, относящиеся к нашей вылазке в Ла Мюр. Нет ничего плохого в том, чтобы восстановить их в их целостности. Пусть в столице узнают, что если мы и проявили… некоторую жестокость по отношению к барону де Ла Мюру и его друзьям, то лишь потому, что они сами нас к тому принудили.

– Принудили? – спросил Орио.

– Ну разумеется. И я вас уверяю, мой дорогой господин Орио: сеньор де Бомон установил выкуп для барона де Ла Мюра, его сыновей, зятя и гостей, короче, всех лиц мужского пола – женщины и девушки в счет не шли – в тысячу экю за голову. Разве это много?

– На мой скромный взгляд, не очень.

– Вот видите! Согласитесь, что в конечном счете мой хозяин оказался не слишком требовательным. Так вот, сперва любезно согласившись с этим условием, господин де Ла Мюр и его гости затем вдруг почему-то начали возмущаться, и, естественно, барон дез Адре вышел из себя и скомандовал пляску. И все они вынуждены были плясать.

– Все?

– Все. Как вельможи, так и солдаты… Нет, едва не запамятовал: был там один солдат, которому удалось избежать прыжка.

– Полноте!

– Да, гасконец. Он рассмешил сеньора де Бомона уж и не помню какой шуткой, и тот отпустил его на все четыре стороны.

– Правда? Вот так повезло парню!

– Еще как повезло, потому что, говоря между нами, я уже пообещал себе поймать его после пляски где-нибудь в уголке…

– Но так и не поймали?

– Нет, и очень о том сожалею. Не нравится мне, когда одного отпускают там, где уже покарали пятьдесят таких же. Я нахожу это в высшей степени несправедливым. А вы как полагаете?

– Полностью с вами согласен.

Произнося эти слова, Орио украдкой взглянул на Тартаро.

Солдат, который в эту секунду открывал девятую бутылку, и глазом не моргнул.

– Значит, – продолжал оруженосец, – за исключением этого гасконца…

– За исключением этого гасконца, все прыгнули. Все мужчины. О, мы никогда не подвергаем этому упражнению женщин! Это было бы неприлично, понимаете? А для барона дез Адре нормы приличия – превыше всего.

– Господин де Ла Мюр и его сыновья тоже прыгнули?

– А как же!

– И… граф Филипп де Гастин?

– И граф Филипп де Гастин.

– Вы в этом уверены?

– Уверен ли я?.. Ха-ха!.. Вы еще спрашиваете! Да я видел, как он полетел вниз, как вижу сейчас вас, сидящего передо мной, дорогой сударь! Он даже повел себя совсем не так, как подобает себя вести знатному вельможе, которого все считали храбрецом, этом граф!

– Что же такого он сделал?

– Выкинул дурную шутку: падая, потащил за собой одного из наших людей, которого сам же и попросил подтолкнуть его.

– Хе-хе… А шутка-то вовсе не дурная!

– Вы полагаете? Полноте! Этот бедняга-то в чем был виноват? Вот если бы на его месте оказался сеньор де Бомон… или господин Сент-Эгрев… или же я… в добрый час!

– Да, вы трое этого заслуживали больше. Особенно господин Сент-Эгрев. На месте графа де Гастина я бы утянул за собой в пропасть именно господина Сент-Эгрева!

Сент-Эгрев, который делал вид, что не участвует в разговоре, при этих словах Орио вновь нахмурился.

– Так, говорите, господин оруженосец, вы бы увлекли в пропасть именно меня?

– Да, господин шевалье, – ответил Орио. – Именно вас.

– Но из-за чего такое предпочтение, позвольте полюбопытствовать?

– О, единственно из-за желания убедиться, что вы до конца сохраните вашу наглость.

– Так вы находите меня наглым, господин оруженосец?

– Наглым до невозможности, господин шевалье… Эта наглость проявляется у вас во всем – в тоне, физиономии, манерах. Вы столь наглы, что теперь, когда господин капитан Ла Кош, человек, в отличие от вас, порядочный и любезный, предоставил мне те сведения, которые мне были нужны, я не могу устоять перед удовольствием преподать вам урок обходительности. Урок, на который вы, вероятно, не согласитесь. Хе-хе!.. Сейчас ведь с вами нет барона дез Адре и пятидесяти вооруженных солдат! Что ж, сейчас мы увидим, обладаете ли вы смелостью хоть на четверть от вашей заносчивости, господин шевалье Сент-Эгрев? Я к вашим услугам и готов вас проучить. Я не нравлюсь вам – вы не нравитесь мне. Мы инстинктивно это чувствуем с того самого момента, как встретились тогда, в Ла Мюре. Вы имеете в свидетелях капитана Ла Коша, я – моего юного друга, солдата Фрике, так, может быть, выйдем куда-нибудь, чтобы выяснить, за кем из нас останется последнее слово в эту нашу вторую встречу?

Тартаро перестал пить. Он смотрел на оруженосца графини Гвидичелли, слушал его речи, и не верил ни глазам своим, ни ушам.

Еще несколько минут назад – как мы уже сказали – смиренный до пресмыкательства перед заместителями барона дез Адре, Орио вдруг распрямился.

Положив руку на эфес шпаги, теперь он смотрел на Сент-Эгрева с пренебрежением, уничтожал его – своим голосом, взглядом, презрением.

Шевалье побледнел, столкнувшись с этой внезапной трансформацией, которой он, вероятно, не ожидал. Однако же он медленно встал и, обращаясь к Ла Кошу, с ухмылкой промолвил:

– Ты слышал? Теперь, когда он добился от тебя всего, чего желал, он сбросил маску. Глупец тот, кто не понял, что этот человек – враг.

– О, нет, – ответил Орио, – я отнюдь не враг – ни вам, господин Сент-Эгрев, ни уж тем более капитану Ла Кошу. Просто не в моем характере сносить грубость. Вы оскорбили меня дважды. Это уж слишком!

– Не беспокойтесь, – сказал Сент-Эгрев. – Возможности пережить подобное в третий раз у вас уже не будет. Ты идешь, Ла Кош? Этот сударь обещает преподать мне урок – я, в свою очередь, намерен проучить его. Осталось лишь выяснить, кто из нас двоих лучший учитель.

Ла Кош высморкался. Предвкушение битвы всегда было ему по душе.

Тем не менее, симулируя примиряющий тон, он промолвил:

– О, господа, да стоит ли драться из-за пустяка!

– Довольно! – сухо сказал Сент-Эгрев.

– Да, довольно! – повторил Орио.

– Хорошо-хорошо! – воскликнул капитан. – Умолкаю, дети мои… Раз уж это вас так забавляет, деритесь. Я не против!

И вразвалочку подойдя к столу, за которым по-прежнему сидел Тартаро, он сказал:

– Если господин Фрике того пожелает, мы могли бы расписать партеечку и на четверых.

Тартаро уже собирался ответить: «Охотно!», но его остановил окрик Орио.

– Нет! Это личная ссора. Господин Фрике к ней не имеет никакого отношения.

И в то время как Сент-Эгрев и Ла Кош первыми выходили из зала, Орио, подхватив гасконца под руку, добавил вполголоса:

– Или я сильно ошибаюсь, мой юный друг, или у вас тоже имеются причины еще больше моего не любить этих людей? Но, хотя я и уверен, что убью шевалье, произойти может всякое… И в этом случае вы должны остаться в живых, дабы оказать мне одну услугу.

– Будь по-вашему! – сказал Тартаро и мысленно заключил:

«Мне ведь советовали быть благоразумным. Графу Филиппу де Гастину будет больше пользы от меня живого, нежели мертвого. И, в конце-то концов, достаточно будет и того, что господин Орио, возможно, лишит господина графа удовольствия вспороть живот одному из этих мерзавцев в Париже; со вторым мы сможем поквитаться и позднее».


Четверо мужчин, попросив трактирщика проследить за тем, чтобы их не побеспокоили, направились к месту, на которое вышеупомянутый трактирщик указал как на наиболее подходящее для выяснения отношений.

В конце сада располагался утоптанный пустырь, покрытый тенью развесистых кленов, куда жители Визиля по воскресеньям приходили поиграть в кегли.

Внезапно гасконец заметил, что на лицо шедшего рядом Орио легла легкая тень.

– Уже жалеете о том, что все это затеяли, сударь? – спросил Тартаро.

– Нет! – живо ответил оруженосец. – Полтора месяц назад, в Ла Мюре, этот шевалье Сент-Эгрев поднял на меня руку, и я поклялся, где бы это ни случилось, потребовать у него удовлетворения за это оскорбление. Такая возможность представилась здесь… Это хорошо, вот только…

– Вот только?

Итальянец указал гасконцу на трех ворон, чьи черные силуэты вырисовывались на лазури неба.

– Вот птицы, встреча с которыми приносит несчастье! – сказал он.

Державшиеся несколько позади, Сент-Эгрев и Ла Кош тоже переговаривались шепотом.

– Будьте осторожны! – говорил Ла Кош. – Эти итальянцы действуют шпагой весьма ловко.

– И что из того? Я, что ли, никогда не держал ее в руках? Боишься за мою шкуру?

– Скажете тоже – боюсь! Да вы мой лучший ученик! И потом, если этот господин Орио станет вам в тягость, или вы почувствуете, что устаете, я ведь всегда могу прийти на помощь, не так ли?

Сент-Эгрев улыбнулся и дружески потрепал капитана за ухо.

– Старый прощелыга!.. Но солдат…

– А что – солдат?

– Что скажет он, если…

– Он скажет… Да какая разница, что он скажет! Еще только не хватало, чтобы вас ранили, и мы вынуждены были остаться здесь, вместо того чтобы развлекаться в Париже. Давайте договоримся, по какому сказанному вами слову я вступаю.

– Давай. В конце концов, я не больше тебя хочу… Бранное слово?

– Нет. Комплимент. Это польстит вашему сопернику и…

– Хорошо… «А вы, сударь, оказывается, искусный фехтовальщик!» – пойдет?

– Пойдет… Я пойму, что это значит.


Фехтовальщиком оруженосец Тофаны действительно оказался искусным. Более искусным, чем Сент-Эгрев и Ла Кош его себе представляли. С первой же защиты шевалье понял, что имеет дело с сильным противником. Противником тем более опасным, что тот играл в совсем иную игру, нежели он сам.

Сент-Эгрев дрался холодно, методично, по всем правилам французского фехтования.

Орио же – что вполне соответствовало его национальности – фехтовал в итальянском стиле, который и в наши дни является самым необычным из всех известных.

Он то набрасывался на соперника, словно тигр, то, словно жаба, припадал к земле. Левой рукой, вооруженной, как это было принято в то время, кинжалом, он вычеркивал в воздухе молниеносные круги, тогда как зажатая в руке правой шпага без устали порхала справа налево. Сопровождалось все это нескончаемыми криками – хриплыми, яростными, дикими.

Сент-Эгрев дрался отважно, но вскоре на лбу у него выступили капли пота – пота холодного. Нет, он был не испуган – скорее ошеломлен.

Также со шпагой в руке – потому что не было объявлено, что дуэль продолжается до чьей-либо смерти, – чтобы парировать удары, которые казались им либо дурного тона, либо слишком опасными, Ла Кош и Тартаро с трудом успевали следить взглядом за бесчисленными перипетиями битвы.

Сент-Эгрев почти весь поединок проводил в защите, так как всякий раз, как он пытался перейти в атаку, неожиданный выпад, необычный удар заставляли его забыть об атакующих действиях. Из чувства гордости он отказывался, однако, слишком скоро просить обещанной ему помощи. Ему совсем не хотелось, пусть даже и на глазах старого друга, так быстро признавать себя побежденным.

Тем не менее, после того как кончик шпаги итальянца дважды коснулся его лица, он начал осознавать, что ему вряд ли удастся одержать верх над столь ловким противником.

Когда вражеская шпага в третий раз оцарапала ему кожу, он ощутил страх. Попятившись назад, он прохрипел:

– А вы, сударь, оказывается, искусный фехтовальщик!

Не успел он закончить свою фразу, как оруженосец Тофаны, предпринявший новый выпад, вдруг замер на месте.

Грудь его пронзила шпага. И не шпага его противника, но – о, подлость! – шпага одного из свидетелей битвы – Ла Коша. Крик ужаса ответил на крик боли, изданный несчастным итальянцем. Такой низости Тартаро от капитана не ожидал! Ах, черт возьми, теперь для гасконца и речи не могло идти о благоразумии!

– Предатель! Подлец! – завопил он и, вскинув шпагу, набросился на убийцу.

– В чем дело, мой юный друг? – ухмыльнулся тот, успев встать в гарду. – Мы же тоже в этом участвуем!

– Да, мерзавец, теперь и я в этом участвую… чтобы ты никогда больше ни во что не смог вмешаться!

И шпага солдата, ставшая едва ли не живой под влиянием его негодования, с такой силой опустилась на шпагу Ла Коша, что выбила последнюю из руки капитана.

Но еще прежде, чем Сент-Эгрев поспел, в свою очередь, к товарищу на помощь, Орио, который едва держался на ногах, встал между Ла Кошем и Тартаро и все еще твердой рукой отвел шпагу гасконца в сторону.

– Нет, – промолвил он повелительным голосом, – я же сказал, друг: моя ссора – это только лишь моя ссора! Я не хочу, чтобы ты дрался, не хочу, чтобы тебя убили.

– Но это не меня сейчас убьют, – возразил Тартаро, пытаясь отстранить Орио. – Это я кое-кого убью!

– Вы в этом уверены, молодой человек? – вопросил уже подобравший шпагу Ла Кош.

– Молодой человек, вы в этом уверены? – повторил Сент-Эгрев насмешливым тоном.

И двое негодяев начали надвигаться на гасконца, который не отступил ни на шаг.

– Господа! Господа! – закричал обессилевший Орио, падая на колени. – Разве вам не достаточно одной смерти? Пощадите этого юношу!

Ла Кош и Сент-Эгрев обменялись взглядами.

С одной стороны – человек умирающий, и умирающий по их вине, который умоляет их, вместо того чтобы проклинать. С другой – горящий решимостью молодой человек, который готов поплатиться жизнью – при условии, конечно, что им удастся эту жизнь у него отнять.

Скорее некий безотчетный страх, нежели жалость, стал в этот момент советчиком убийцам.

– В сущности, шевалье, – промолвил Ла Кош, – а с какой стати нам убивать этого юношу?

– Действительно, капитан, с какой стати? – ответил Сент-Эгрев. – Похорони своего товарища, мой друг; мы не станем этому противиться. Прощай.

– Трусы! Трусы! Трусы! – глухо повторил Тартаро.

Сент-Эгрев улыбнулся; Ла Кош высморкался. И достойные друзья удалились, пожимая плечами, как люди, которым нет дела до ругательств ребенка.

Судорожно сжатая рука итальянца держала гасконца за край камзола, словно чтобы не позволить ему побежать за убийцами.

Когда они исчезли, оруженосец прошептал:

– Ты храбрый парень, Фрике.

Тартаро покачал головой.

– Спасибо, – проворчал он. – Но с вами и не нужно быть храбрым.

– Ты ошибаешься: нужно. Если не трудно, перенеси меня на траву…

– Может быть лучше мне сбегать поискать…

– Доктора? Не стоит. Мне уже ничто не поможет. Чувствую, что протяну еще минут двадцать, не больше. Сам виноват! Я должен был предвидеть то, что случилось… А вороньё?.. Я же тебе говорил! Ох, как больно!.. Уж лучше я умру на этом самом месте… Скажешь трактирщику… Но прежде, и скорее поройся в кармане моего камзола, Фрике… Фрике… Тебя ведь на самом деле зовут не так, верно? Ты ведь тот солдат, которого барон дез Адре пощадил в Ла Мюре?.. Но какое мне до этого дело… Кем бы ты ни был, ты храбрый парень и… Так вот: найди в кармане записную книжку, раскрой и положи рядом со мной, на траве, чтобы я мог черкнуть пару слов… Эта записная книжка… ты ведь отвезешь ее моей госпоже, графине Гвидичелли, правда?

– Графине Гвидичелли, которая живет?..

– В Париже… на улице Сент-Оноре… в доме Рене, парфюмера королевы-матери.

– Хорошо.

– Карандаш… Дай мне карандаш…

– Вот, держите.

– Ах, как же больно!.. Графиня Гвидичелли отомстит за меня, не беспокойся… Расскажешь ей подробно, что здесь случилось… всё!..

– Конечно-конечно…

– И она тебя вознаградит… о, щедро вознаградит за то, что ты сделаешь… для нее… и для меня… А теперь приподними меня, чтобы я мог писать.

Тартаро повиновался, и Орио смог черкнуть несколько слов на одном из листков. Изнуренный этим усилием, он откинулся назад и уже не двигался. Он умирал. Тем не менее он сумел еще прошептать:

– Записная книжка… графине Гвидичелли… обещаешь?.. В другом моем кармане… кошелек… сто золотых экю… Десять экю – трактирщику, за место на кладбище… Остальные – тебе… Возьми лошадей на почте, чтобы побыстрее добраться до Парижа… Спасибо…

Глаза итальянца, смотревшие прямо в глаза Тартаро, заволокло пеленой, грудь его конвульсивно затряслась, и он испустил последний вздох.

Тартаро взял записную книжку. Вот что он в ней прочитал:

«Signora,

Il signor conte Pilippo de Gastines e veramente morto, e quelli che l'hanno ammazzatto mi hanno assassinato.

Adio.

Orio».

Говоря, что Тартаро прочитал вышеупомянутые строки, мы несколько преувеличиваем; по правде сказать, он лишь догадался об их значении, и то не без труда, так как не знал итальянского.


«Госпожа, – писал Орио своей хозяйке, – граф Филипп де Гастин действительно мертв; я пал от рук тех самых людей, которые убили и его.

Прощайте».


– Что бы все это могло означать? – прошептал Тартаро после того, как ему удалось разгадать смысл этих двух строк. – И почему эта графиня Гвидичелли так жаждет знать, действительно ли мертв граф Филипп де Гастин?

Гасконец на какое-то время задумался.

– Ба! – промолвил он наконец. – То, чего не понимаю я, наверняка поймет господин Филипп!.. Поспешим же к нему… Почтовые лошади? А почему бы и нет? Как-никак средства мне теперь позволяют… О, но Фрике? Настоящий Фрике?.. Да у меня его купят в этом трактире! Опять же выгода!.. Где кошелек с сотней золотых экю? Вот он!.. Десять, двадцать, сорок, шестьдесят, сто. Все точно. В дорогу! Хе-хе!.. Будет что рассказать господину Филиппу де Гастину! Эта итальянская графиня, которая аж сюда послала оруженосца расспросить о нем… Эти двое разбойников из числа друзей барона дез Адре, которые направляются в Париж… Определенно, господин Филипп не сильно расстроится, что и тот и другой остались живы. Право убить их принадлежит ему, и лишь ему одному! Но действительно ли они уехали, господин капитан Ла Кош и господин шевалье Сент-Эгрев? Черт возьми! Нужно быть начеку!


Тартаро не следовало беспокоиться: Сент-Эгрев и Ла Кош покинули трактир сразу же после дуэли. Гасконец на скорую руку уладил дела с хозяином заведения, расплатившись как за завтрак в обществе оруженосца – о судьба! теперь ему, приглашенному, приходилось платить за трапезу! – так и за погребение вышеупомянутого оруженосца.

– Следует ли отслужить мессу во имя упокоения души этого несчастного господина? – спросил трактирщик.

– Да-да, – ответил Тартаро, – пусть отслужат. Он мне не говорил об этом, умирая, но думаю, что ему бы это понравилось… Вот вам за мессу. Только без шуток, друг! Смотрите не прикарманьте эти деньги!

– За кого господин меня принимает? Я честный человек.

Хозяин «Образа святого Иакова» действительно был очень честным человеком и, как мы видим, совсем не любопытным, не бестактным. Когда ему платили за то, чтобы похоронить кого-нибудь, он даже не интересовался, от чего этот человек умер.

И, как того и хотел Тартаро, он забрал себе и Фрике. Продавец потерял на этом лишь пять пистолей. Отличная сделка!

Уточнив, где находится почтовая станция, гасконец удалился, не слишком, впрочем, поспешая, – догонять Сент-Эгрева и Ла Коша теперь в его планы не входило.

– Эй! – прокричал ему вослед трактирщик. – А имя умершего, милый человек? Вы забыли назвать мне имя умершего. Это нужно для мессы.

– Орио! – был ответ Тартаро.

– Глорио! – послышалось хозяину «Образа святого Иакова». – Хорошо!

Так, под вымышленным именем, и был погребен на кладбище Визиля оруженосец Тофаны.

Возможно, так было и лучше для его бренных останков.

На протяжении всей своей жизни он творил лишь зло – пусть уж никто не узнает, где он упокоился после смерти.


Глава II. Которая доказывает, что и у слов бывают крылья. – Остатки дьявола. – Трактир «Добрая женщина». – Как Тартаро, выехав из Ла Мюра на лошади, приехал в Париж на осле…

Как мы уже сказали, Сент-Эгрев и Ла Кош покинули трактир «Образ святого Иакова» тотчас же после убийства оруженосца Тофаны. Мы должны также отметить, что, отдаляясь от места своего преступления, шевалье и капитан долгое время скакали, как угорелые, не произнося ни слова.

Каким бы ты ни был мерзавцем, привыкшим, по роду занятий или же по велению души, убивать людей, испытывая не больше угрызений совести, чем какая-нибудь муха, в глубине того, что служит тебе сердцем, после убийства всегда что-то переворачивается.

Это длится всего несколько мгновений, но в течение этих нескольких мгновений это что-то не дает тебе покоя, тебя раздражает, и, чтобы избавиться от этого ощущения, ты нуждаешься в движении. Когда под рукой есть хорошая лошадь, мчишься куда подальше. Тебе нравится смотреть, как мимо пролетают деревни и поселки – все время обновляющиеся, они успокаивают. В лицо дует ветер, который освежает.


Первым почувствовал себя в своей тарелке Ла Кош. Несколько мгновений размолвки с совестью длились двадцать минут – этого было достаточно. Теперь совесть должна была умолкнуть.

– И чего это, – сказал он, потянув за уздечку, дабы замедлить скорость аллюра лошади, – мы так несемся?

– Действительно, – ответил Сент-Эгрев, повторив движение товарища, – и чего это мы так несемся?

– Будто чего-то боимся, честное слово!

– Ты прав… будто нам есть чего опасаться!

– Не думаю, что у кого-то возникнет желание нас преследовать: ни у господина Орио… ни у господина Фрике! Хе-хе!.. Однако же он не спасовал, этот малыш Фрике! Вы видели, шевалье, как он на меня набросился?

– Да, и выбил твою шпагу.

– О, в бою подобные злоключения случаются с каждым!

– Да, с каждым, кто неловок.

– Каково! И это говорите мне вы, шевалье? Если я был и неловок с солдатом, то вас оруженосец совсем загонял и без моей помощи…

– Ладно, согласен: мы оба оказались не на высоте. Доволен?

– Вполне, и в частности тем, что мне удалось избавить вас от парня, который отнюдь не хотел вас пощадить… Хе-хе!.. Этот бедняга – итальянец! Какая необычная манера фехтования! Какие крики! Какие странные позы! Что до меня, то мне подобная манера знакома – раза три или четыре мне уже доводилось иметь дело с итальянцами, – и меня бы она не ошеломила. Но вы…

– Я… Уж не думаешь ли ты, что я испугался этого господина Орио?

– Боже упаси! Какой, однако, вы сегодня обидчивый, шевалье! Если вы на протяжении всего путешествия будете таким строптивым…

– Никакой я не обидчивый! Ты просто глупец!

– Благодарю.

– Вот только… если подумать… я нахожу постыдным для нас, что мы оказались столь… неловкими против двух парней.

– Эка невидаль! Я, в отличие от вас, не так самолюбив. И потом, один из этих парней уж точно не посмеется у себя в Риме над нашей неловкостью.

– Один – да, но вот другой…

– Другой? А какое нам, в общем-то, дело до того, что станет рассказывать этот господин Фрике? Мы что, вращаемся в обществе господина Фрике, а? Гм!.. Спорим, шевалье, я угадаю, что вас гложет? Держу пари, сейчас вы уже сожалеете, что мы не прикончили солдата, как оруженосца.

– Что ж, ты прав, и я готов это признать: мне неприятно, что этот пройдоха дал тягу. И потом, хотелось бы мне знать, чего ради спустя полтора месяца эта графиня Гвидичелли послала сюда своего оруженосца порасспрашивать о разграблении Ла Мюра.

– Мне и самому было бы любопытно это узнать, но, право же, шевалье, каким образом смерть господина Фрике – учитывая тот факт, что господин Орио уже мертв, – поспособствует удовлетворению нашего любопытства? Там, где один мертвец ничего расскажет, уж от двоих-то мы точно ничего не узнаем, поверьте мне на слово.

Сент-Эгрев пожал плечами.

– Пусть мертвые и молчат, но у них есть карманы, которые о многом могут рассказать, – промолвил он.

Ла Кош хлопнул себя по лбу.

– Верно! Нам следовало обыскать этих господ. Подобная операция была бы тем более полезна, что обычно, помимо документов, в карманах водятся деньги. Эта графиня Гвидичелли определенно не стала бы посылать оруженосца за сотню льё без полного золотых монет кошелька. А теперь солдат отвезет все в Париж – и кошелек, и бумаги! Что ж, шевалье, то, что отложено, еще не потеряно! Мы ведь тоже направляемся в Париж и окажемся там по меньшей мере на несколько часов раньше господина Фрике – этому малому ведь еще нужно было получить распоряжения от своего товарища… закрыть ему глаза… уплатить по счету… Вы видели, сколько всего съели и выпили там эти парни? Похоже, у оруженосца действительно была при себе немалая сумма. Что мешает нам дождаться где-нибудь господина Фрике и продолжить наш с ним разговор с того самого момента, где мы остановились? Это единственная дорога, что ведет в Париж, так что этому юноше не избежать встречи с нами. Что вы на это скажете, шевалье?

Слушая капитана, Сент-Эгрев предавался и собственным мыслям.

И, судя по всему, его посетило озарение, так как, улыбнувшись, он сказал:

– Я думаю, мой дорогой Ла Кош, что, как я того и желаю… как мы того желаем… господин Фрике уже в самом скором времени окажется в наших руках, и на сей раз нам не придется даже вступать с ним в эту… глупую битву.

Ла Кош смотрел на товарища широко раскрытыми глазами.

– Не понимаю… – только и смог он вымолвить.

– Вскоре поймешь, – ответил Сент-Эгрев. – Если я объясню все сейчас, то, что я для тебя приготовил, уже не будет сюрпризом. Но тем хуже! Слушай же: четыре дня назад, когда барон дез Адре, мой глубокопочитаемый батюшка, любезно разрешил нам, тебе и мне, спустить в столице все те экю, что мы заработали в Ла Мюре, я, если помнишь, тут же написал в Париж, дабы уведомить о нашем скором приезде…

– …одного дворянина из ваших друзей, господина Барбеко, проживающего на улице Трусс-Ноннен, – я видел адрес. Да, я помню, и что же?

– А вот что. Известно ли тебе, кто такой этот Барбеко, Ла Кош?

– Нет еще, но станет известно, когда вы мне это сообщите.

– Мой заместитель.

– Ваш заместитель? Но в чем?

– В очаровательной компании людей, которые не гнушаются зарабатывать себе на жизнь всем, чем придется. Мы зовемся Остатками дьявола.

– Остатками дьявола! Да уж, странное имя вы дали вашей… компании.

– Это не я так ее назвал, а все мы.

– Полноте! И по какой же причине?

– По той, что она состоит из бывших аргулетов[17], отличившихся в том или ином сражении, где, в большинстве своем, они потеряли кто глаз, кто руку, кто ногу…

– А, так вот в чем суть! Теперь я уловил смысл эпитета: остатки, но остатки храбрые! И вы командуете таким отрядом, шевалье? Поздравляю!

– Благодарю. Видишь ли, они бесцельно слонялись по Парижу в поисках приключений, я объединил их, организовал, упорядочил. Короче…

– Короче, тот сюрприз, который мне приготовили…

– Заключался в том, чтобы по прибытии в столицу тебе их представить.

– Что ж, я, конечно же, весьма польщен. Но сколько их, ваших Остатков?

– Сорок человек.

– Сорок человек! Да с таким отрядом, при надлежащем руководстве, можно совершить немало славных вылазок. Итак, вы предупредили вашего заместителя Барбеко…

– Что мы выедем 21-го, и в ночь с 27-го на 28-е он должен встретить нас, со всем отрядом, примерно в двух льё от Парижа, в Шарантоне.

– Превосходно! Там же, в Шарантоне, мы и проведем смотр вашего войска.

– Обязательно, но прежде…

– Но прежде, так как господину Фрике, чтобы попасть в Париж, придется миновать эту компанию, его остановят…

– И вздернут на каком-нибудь дереве.

– В тихом месте.

– А мы получим бумаги оруженосца.

– И его деньги… Прекрасно, шевалье! Великолепно задумано! Просто великолепно! Позвольте заранее вас поздравить: вы человек находчивый, достойный сын своего отца! Тот, кто, безусловно, заслуживает продолжить славу этого великого рода! Хе-хе, мне уже не терпится, честное слово, познакомиться с этими вашими Остатками дьявола. Бьюсь о пари: с этими отважными парнями вы наведем немало шороху в Париже!

И Ла Кош высморкался.


Один сведущий писатель, руководствуясь латинской аксиомой «verba volant» – «И у слов есть крылья», пытался доказать в одной мудреной книге, что слова, произнесенные в Пекине и подхваченные определенными потоками воздуха, могут быть услышаны даже в Париже.

Удалось ли ему это? На это мы не беремся ответить, но зачастую так случается, что, когда друг или враг вспоминает о вас – пусть даже и находясь на большом от вас расстоянии – вы иногда его слова слышите, или по крайней мере их угадываете.

Если есть электричество физическое, то почему бы и не быть электричеству моральному, столь же непонятно быстрому по воздействию, как и первое?

Одно достоверно (возвращаясь к нашему рассказу): когда шевалье Сент-Эгрев и капитан Ла Кош беседовали о нем так, как мы рассказали выше, ехавший по их следам Тартаро – сначала без всякого дурного предчувствия – рассуждал сам с собой так, словно был осведомлен об их собственных мыслях. «Но куда я так несусь? Словно и нет передо мной тех двух негодяев, которые, пусть и не убили меня, возможно, не теперь не очень этому рады! Разумно ли поступаю, рискуя догнать этих мерзавцев? Не только неразумно, но и весьма глупо!

Еще час назад, в порыве праведного гнева, увидев, как они убили господина Орио, я едва не попытался перерезать им горло… Хорошо, очень хорошо!.. Даже мадемуазель Бланш, рекомендовавшая мне быть осмотрительным, не осерчала бы на меня, присутствуй она при той сцене.

Но сейчас… сейчас, когда я должен сообщить господину Филиппу де Гастину такие важные новости, зачем мне встречаться лицом к лицу с господами Сент-Эгревом и Ла Кошем, которые, опять же, видимо, весьма сожалеют, что не отправили меня на тот свет вместе с оруженосцем графини Гвидичелли?

Бррр!.. Тартаро, дружище, сутками раньше или позже ты окажешься в Париже – не так уж и важно. Тартаро, дружище, пусть эти господа Сент-Эгрев и Ла Кош едут впереди тебя, далеко впереди, и ради большей безопасности на протяжении всего пути будь добр не забывать удостоверяться, что то значительное расстояние, которое тебя от них отделяет, ничуть не уменьшается!

Смотри в оба, Тартаро! Речь идет не только о служении славным господам, которых ты любишь, но и возвращении в целости и сохранности к малышке Луизон, которая ждет тебя в Ла Мюре и на которой ты собираешься жениться!

А вот и Гренобль, который эти мерзавцы, должно быть, проехали, дабы поскорее оказаться в Вореппе, где можно сменить лошадей. Ты же, Тартаро, проведешь денек в Гренобле, поужинаешь там, переночуешь, а утром вновь отправишься в путь… Брр!..»


Сказано – сделано. Тартаро остановился в Гренобле, где весь день прогуливался как простой обыватель, осматривая памятники: ратушу, собор, укрепленный замок… И где он купил кожаный пояс, который намеревался использовать в качестве секретного депозитора для своих экю. Под вечер он вернулся ужинать в трактир, где остановился; ужинать и спать. На рассвете, закрепив пояс с золотыми монетами на пояснице, под сорочкой, он вновь отправился в путь. В Вореппе, на пункте смены лошадей, он навел справки.

– Вы не видели вчера утром, между десятью и одиннадцатью часами, двух всадников такого-то роста и сложения?

И он набросал описание примет Сент-Эгрева и Ла Коша.

Описать последнего было особенно просто: невысокого роста, толстый, мясистый, с глазами-буравчиками и красным носом.

– Да-да, мы видели таких вчера утром.

– Что ж, благодарю.

И так повторялось от Гренобля до Лиона, от Лиона до Макона, от Макона до Шалона, от Шалона до Аваллона, от Аваллона до Осера, от Осера до Монтеро и от Монтеро до Льёрсена.

И, дабы удостовериться, что расстояние, которое он намеревался поддерживать между собой и господами Сент-Эгревом и Ла Кошем, остается значительным, Тартаро не ограничивался расспросами почтмейстеров, но расспрашивал также и содержателей постоялых дворов, на которых останавливался…

Как правило, тех самых постоялых дворов, где накануне отдыхали шевалье и капитан.

До Льёрсена все для нашего солдата складывалось хорошо. Никаких препятствий! Никаких засад!

Очевидно, думал Тартаро, видя, что он их не настигает, возможно, даже предполагая – а так оно, кстати, и было, что, задержавшись у умирающего оруженосца, он отстает от них примерно на дюжину льё, Сент-Эгрев и Ла Кош, если и имели какие-то дурные в отношении него намерения, то давно от них отказались.

Но в Льёрсене… Льёрсен, небольшой поселок, где много позднее произойдет знаменитое преступление – убийство лионского курьера[18], – являлся в то время предпоследним пунктом перепряжки лошадей из имевшихся на дороге, что ведет из Гренобля в Париж. Население Льёрсена едва достигало двух сотен душ, которые находились под властью сеньора де Вильпеска, замок которого часто служил охотничьим домиком для Карла IX.

Напротив почтовой станции стоял небольшой, довольно невзрачный с виду трактир, под не очень галантной вывеской «Добрая женщина» – женщина на ней была изображена без головы.

Как бы то ни было, вечером 27 июня – то есть в канун того дня, когда в Льёрсене должен был оказаться Тартаро, – когда Сент-Эгрев и Ла Кош въехали в этот поселок, первым, кто им встретился, был господин Барбеко, правая рука командира Остатков дьявола, который важно восседал на худой кляче, стоявшей прямо посреди мостовой.

В соответствии с полученным приказом отряд встал лагерем в Шарантоне, чтобы встретить командира и составить ему кортеж при въезде в столицу.

Но господину Барбеко, конечно же, так не терпелось увидеть любимого командира, что, передав командование отрядом, укрывшимся в небольшом лесочке, своему заместителю Санфуэну, он направил своего буцефала рысью из Шарантона в Льёрсен, навстречу путешественникам – знаменитым путешественникам.

Господин Барбеко был осведомлен об имени и звании спутника Сент-Эгрева, и вот уже с добрый час он стоял, как мы уже сказали, на карауле посреди деревни, напротив почтовой станции, ожидая долгожданного прибытия… Готовый, когда это прибытие наконец произошло, приветствовать его радостным «ура!». Сент-Эгрев, казалось, был не меньше тронут любезным вниманием своего заместителя, нежели его задорным криком.

– А вот и Барбеко! – весело воскликнул он, когда бывший аргулет подъехал к ним.

– А, так это Барбеко! – промолвил Ла Кош.

– Да, господа, Барбеко, который пожелал первым иметь честь приветствовать своего командира и отважного друга своего командира, прославленного капитана Ла Коша.

Произнося эти слова, Барбеко снял свою каску без забрала, беспардонно выставив напоказ голову. Ее вид вырвал из, казалось бы, всякое повидавшего на своем веку Ла Коша крик изумления.

Ах! Этот господин Барбеко был мерзким Остатком, просто отвратительным! Мало того что он потерял в боях два уха, так он еще где-то лишился и носа!

Можете себе представить лицо без ушей и носа? Это было одновременно и страшно, и комично! Глядя на Барбеко, любой испытывал желание плакать и в то же время смеяться.

Ла Кош не сделал ни первого, ни второго, но вслед за Сент-Эгревом, дружески пожал протянутую Барбеко руку.

– Тысяча чертей! – пробормотал он себе под нос. – Если все Остатки вылеплены по этому образцу, то мы имеем дело с отрядом, любой член которого запросто может заменить врача перед беременной женщиной! Она родит при первом же на него взгляде!

Сент-Эгрев тем временем вполголоса переговаривался с Барбеко.

– Где наши дьяволята?

– Там, где им и приказано быть, господин шевалье.

– Что нового в Париже?

– О, много чего! Есть чем заняться, если вы это имеете в виду. Именно поэтому, помимо удовольствия, которое я хотел испытать, увидев вас прежде других, я счел необходимым поспешить вам навстречу.

– Хорошо! У меня тоже там есть одно дельце.

– Вот как!

– О, сущий пустяк, однако же я нутром чувствую, что оно выгорит. Расскажу тебе о нем за ужином, Барбеко, так как мы поужинаем здесь.

– А, так мы поужинаем здесь?

– Да. Тебе это не по душе? Ты не голоден?

– О, господин шевалье, не голоден! Я голоден всегда, и вам это отлично известно.

– В добрый час! Наши дьяволята, надеюсь, там ни в чем не нуждаются?

Барбеко улыбнулся – и какой улыбкой!

– Если они в чем и нуждаются, то обязательно это найдут, вот и все! – сказал он.

– Верно. А ты, Ла Кош, ничего не имеешь против того, чтобы слегка перекусить в этом трактире?

– Что за вопрос, шевалье? Если он устраивает вас, то меня и подавно.

– Отведем же наших лошадей на станцию.

– А мою? – спросил Барбеко.

– И твою тоже. Пусть постоит где-нибудь в конюшне до нашего отъезда.

«Да, – подумал Ла Кош, посмотрев на лошадь Барбеко, – полагаю, бедное животное такой оказии только обрадуется – хоть раз в жизни наестся вволю».

Как только лошади оказались в конюшне, мужчины вошли в трактир «Добрая женщина», стоявший за прилавком хозяин которого вот уже несколько минут одним глазом наблюдал за ними, словно за перепавшей ему добычей.

И когда мы говорим, что содержатель «Доброй женщины» наблюдал за тремя путешественниками одним глазом, мы выражаемся буквально: имея всего один глаз, мэтр Дагоне и не мог следить за ними двумя.

Ла Кош, войдя в трактир под руку с Сент-Эгревом, даже отпустил по этому поводу небольшую шутку.

– Вот заведение, во всех отношениях достойное вашего заместителя, – сказал он. – Безголовая женщина на вывеске, одноглазый трактирщик…

Сент-Эгрев расхохотался.

– Да уж, – ответил он, – он отнюдь не красавец, не правда ли, этот бедный Барбеко?

– Отнюдь не красавец! Да большего уродства я никогда и не видел! Где, черт возьми, он потерял все то, что у него теперь отсутствует?

– Левое ухо – в Сен-Кантене, правое – в Теруанне, нос – в Гравлине.

– Не повезло! Особенно, должно быть, ему сейчас не хватает носа!

– Да уж… Но ты бы на его месте был еще более несчастным – как бы ты тогда сморкался?.. Эй, хозяин!

Мэтр Дагоне, с любопытством разглядывавший в сторонке заместителя командира Остатков дьявола, с его сетчатыми медными перчатками, кольчугой без рукавов, закрывавшей торс, каске без забрала и тяжелой шпаге – таково было одеяние аргулета, у господина Барбеко пребывавшее, в силу немалой выслуги лет, в весьма жалком состоянии, – так вот, мэтр Дагоне, вырванный из этого созерцания резким окриком Сент-Эгревом, бросился к шевалье, не забыв снять колпак.

– Что у вас есть покушать?

– Баранья ножка, монсеньор.

– Долго она готовится.

– Она уже готова, монсеньор.

– Это другое дело… А еще?

– Можно свернуть шею кролику. На сильном огне он прожарится за четверть часа.

– Зажарьте двух. И подайте с салатом и вашим лучшим вином. Где вы нам накроете?

– Если господа не чувствуют себя хорошо в главном зале…

– Нет, там мы хорошо себя не чувствуем.

– У меня есть небольшая комнатка на втором этаже, где вам будет удобно.

– В ней имеется окно, которое выходит на дорогу?

– Да, монсеньор.

– Тогда накройте нам в этой комнате, и поскорее.

– Через пять минут господа уже смогут приступить к ужину.

У него было странное лицо, у этого трактирщика из Льёрсена – ни дать, ни взять лисья мордочка, только без одного глаза.

Впрочем, он был так вежлив! И резв! Через пять минут, как им и было обещано, трое путешественников уже сидели за столом напротив бараньей ноги.

Затем последовали жареные кролики, сдобренные овощным салатом…

И тут Сент-Эгрев сказал обслуживавшему их слуге – единственному во всем заведении, по имени Ландри:

– А теперь, мой мальчик, закрой дверь этой комнаты и, если не хочешь, чтобы тебя пинком спустили с лестницы, не поднимайся сюда, пока мы тебя не позовем. Слышал, что я сказал?

– Черт возьми, – ответил Ландри, – я же неглухой!

И он улизнул.

Через три часа, покончив с ужином и разговором – из чего состоял первый, нам уже известно; подробности второго узнаем чуть позднее, – в течение которых их даже на секунду никто не побеспокоил, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош и Барбеко, щедро расплатившись с хозяином, покинули трактир «Добрая женщина» и направились к стоявшей напротив почтовой станции, где взяли, двое первых – лошадей свежих, третий – свою клячу, которой случайно удалось весьма плотно подкрепиться.

Мэтр Дагоне молча и неподвижно стоял на пороге своего заведения до тех пор, пока трое путешественников не удалились, адресовав ему мимоходом сердечное «прощай». Они остались им довольны… Довольны его бараньей ножкой, его кроликами, его вином… Довольны скромностью прислуги. Они умчались прочь, но мэтр Дагоне не сходил с места; казалось, он все еще прислушивается к шуму поступи их лошадей, которых все более и более терялся в глубинах дороги.

В этот момент часы деревенской церквушки пробили полночь.

– Хозяин, – прокричал изнутри слуга, – мне прибраться в той комнате, где они ужинали, а то уже поздно? Фаншетта давно легла… – то была их кухарка… – и я бы хотел последовать ее примеру.

– Ну что ж, последуй, лентяй!

– Спасибо, хозяин. Мне запереть прежде входную дверь?

– Нет, я запру ее сам. Иди спать и оставь меня в покое.

Уже рассвело, но мэтр Дагоне так и не запер дверь по той причине, что провел ночь, прогуливаясь на улице. В десять утра мэтр Дагоне продолжал прогуливаться перед своим порогом. Прогуливался он и в полдень. И в два часа. И в четыре. И, пока он так прогуливался, его единственный глаз обозревал дорогу, обращая внимание на каждого направлявшегося в Париж путника.

Таковых, по случаю, за все то время, что трактирщик «Доброй женщины» провел за своим терпеливым наблюдением, набралось совсем немного – не более полудюжины.

Из этих шести двое были стариками. Третий имел физиономию и одежду торговца домашним скотом. Четвертый – с виду дворянин – путешествовал вместе со слугой.

Мэтр Дагоне всем пяти позволил пройти на почтовую станцию – а некоторым, тем что пожелали, освежиться, – и в свое заведение, – пройти и выйти, тут же о них позабыв.

При первом же его взгляде на шестого – молодого, с решительными повадками – все изменилось. Едва тот спешился у пункта перепряжки лошадей, как одноглазый подскочил к нему, обнажив голову, и самым любезным голосом промолвил:

– Простите, сударь, но если вы едете из Гренобля, то не снабдите ли меня новостями об одном солдате по имени Фрике, который должен был миновать этот город несколько дней назад?

Окликнутый путешественник и бровью не повел.

– Никакого солдата по имени Фрике я не знаю, – ответил он. – К тому же я еду не из Гренобля, а из Лиона.

– Еще раз простите, сударь.

И трактирщик удалился.

Возвратившись на свой наблюдательный пост, он процедил сквозь зубы:

– Гм! Гм! Это не он!.. Ох, но что, если он здесь так и не покажется? Где же он подевался?.. Уж не дальше ли он, чем те господа полагали?.. Они, должно быть, уже начинают терять терпение… Ничего не поделаешь: раз уж я начал наблюдать, продолжу.

Слуга Ландри, которому, как и кухарке Фаншетте, надоело вечное и таинственное пребывание хозяина на дороге, прокричал через окно:

– Хозяин, обед уж готов!

– Ну так ешь его! – ответил Дагоне.

– Но я уже и так в одиночку съел утром весь завтрак!

– Так что тебе мешает съесть в одиночку и обед?

– Он просто невозможен! – сказал Ландри Фаншетте. – Должно быть, ожидает прибытия какого-нибудь принца, о котором его предупредили. Только принца можно так высматривать.

– Принца… или женщину, – промолвила Фаншетта, вздыхая. (Вздох, вероятно, был небеспричинный.) – Наш хозяин – мужчина крепкий, пусть и разменял уже шестой десяток. Кто знает, вдруг он снова хочет жениться?

– Ба! Да все те три года, как умерла его жена, и он взял тебя заменить ее… на кухне, – Ландри специально выделил эти два слова: на кухне, – он всем говорит, что никогда еще не был так счастлив!

Фаншетта покраснела.

– Твои слова – да Богу в уши, Ландри! Неужто нам и обедать придется вдвоем? Бедный мэтр Дагоне! У него с вечера маковой росинки во рту не было! Может, отнесешь ему на улицу бульону?

– Как же! Утром, когда я спросил, не хочет ли он пить, он едва меня не прибил! Повторяю тебе: он ждет принца и скорее умрет с голоду, чем его пропустит!


В пять часов Тартаро въехал в Льёрсен.

Он весь сиял, наш гасконец! Еще бы: до заставы оставалось не более четырех льё, а ни единого признака засады он вокруг не замечал.

Бррр!.. Определенно, зря он опасался новой встречи с господами Сент-Эгревом и Ла Кошем – им до него было не больше дела, чем до своей первой пары шпор!

Ночь он провел в Монтеро, намереваясь на следующий день домчать до Парижа без остановок.

– Эй! Коня! – прокричал он, спешившись у почтовой станции.

Почти в ту же секунду, что и солдат, у здания почты возник трактирщик. Они посмотрели друг на друга; один – рассеянно, другой – внимательно.

«Это он! О, на сей раз это точно он!» – подумал мэтр Дагоне.

Тартаро ни о чем не думал, разве что о том, как бы побыстрее вновь забраться в седло. Но внезапно он вздрогнул от удивления.

– Добрый день, господин Фрике, – сказал ему трактирщик, протянув руку.

Это имя, которое он называл лишь в присутствии оруженосца Орио и господ Сент-Эгрева и Ла Коша, откуда оно оказалось известно четвертой персоне? И кем была эта четвертая персона?

Но прежде чем он завершил эти размышления, Дагоне, от которого не ускользнуло движение солдата, продолжил тихим голосом, пожимая машинально упавшую в его ладонь руку:

– Стало быть, я не ошибся, и вы действительно господин Фрике, солдат, состоящий на службе у графа Комминга и возвращающийся из Грезиводана, где с вами был господин Орио, оруженосец графини Гвидичелли! Пойдемте же! Мне нужно с вами переговорить о господах Сент-Эгреве и Ла Коше.

– Бррр!..

Тартаро не заставил его повторять. Бросив то, что он был должен, почтмейстеру, он подхватил кожаную суму, висевшую на крупе лошади, и широкими шагами направился вслед за мэтром Дагоне.

Трактирщик провел его в ту самую комнату, где накануне ужинали Сент-Эгрев, Ла Кош и Барбеко.

Проходя через зал на первом этаже, мэтр Дагоне приказал Ландри принести наверх две бутылки и две кружки. Бутылки и кружки тотчас же появились на столе. Мужчины остались одни. Начали они с того, что сделали по большому глотку, и, честно говоря, один из них особенно в нем нуждался!

Затем…

– Все имеет в свою цену в этом низменном мире, – прямо заявил трактирщик. – Вы со мной согласны, господин Фрике?

– Абсолютно… господин?..

– Дагоне.

– Абсолютно, господин Дагоне.

– Два пистоля – это не слишком много для вас за спасение жизни?

– Да я вам дам за это все двадцать!

– Браво! Вы весьма покладисты в делах. Мне это по душе. Объяснюсь: шевалье Сент-Эгрев, командир Остатков дьявола – обычной шайки воришек, если вы не в курсе, – ужинал здесь вчера, в этой самой комнате, в компании Барбеко, своего заместителя в вышеупомянутой шайке, и капитана Ла Коша.

– И что же?

– Эти господа разговаривали о вас… и об одном приключении, которое произошло в Визиле, неподалеку от Гренобля, и о котором нам даже не следует вспоминать, не так ли, потому что, будучи его участником, вы знаете, о чем речь, лучше, чем я?

– Вы правы: в этом нет нужды.

– Вас, безусловно, интересует не прошлое, но настоящее… и особенно будущее?

– Особенно будущее.

– Что ж, будущее таково, что вас ждут в двух с половиной льё отсюда, между Вильнев-Сен-Жорж и Шарантоном, шевалье Сент-Эгрев и его дьяволята, которые намереваются просто-напросто вздернуть вас на каком-нибудь дереве, скорее даже не ради того, чтобы отмстить вам за то, что в Визиле вы осмелились пойти против капитана Ла Коша, как чтобы завладеть золотом и бумагами, которые, как они полагают, передал вам, умирая, оруженосец Орио.

– Отлично!

– Так или иначе, есть только два способа, которые позволят вам избежать встречи с этими дьяволятами.

– Сколько их, этих дьяволят?

– Сорок.

– Многовато для меня одного.

– Безусловно. Первый способ, если вы не торопитесь, заключается в том, чтобы объехать засаду через Вильжюиф, Монруж и Вожирари и войти в Париж через ворота Святого Иакова, а не Святого Антония.

– Я спешу. Каков второй способ?

– Переоблачиться и проскользнуть прямо под нос у этих крокмутонов.

– Крокмутонов?

– Да. Остатки дьявола – это бывшие аргулеты. А аргулетов прозвали крокмутонами за то, что в период кампаний они чаще, чем это было необходимо, жили за счет землевладельцев, поставлявших им скот.

– Что ж, мэтр Дагоне, второй способ меня вполне устраивает. Как-то не по нраву мне трусливо убегать от этих разбойников.

– Выбирать вам. Правда, должен вас предупредить, что этот способ обойдется вам в несколько лишних пистолей.

– Я уже доказал вам, что не торгуюсь, когда речь идет о сыне моего отца.

– Здесь неподалеку живет один мельник из моих друзей – Венсан Пиллуа, у которого имеется осел на продажу.

– Я куплю осла у этого вашего Венсана Пиллуа.

– И купите также у одного из парней с мельницы его одежду.

– Как и пригоршню муки, дабы выбелить лицо.

– И с наступлением сумерек, вооружившись дубиной и кинжалом с широким клинком…

– Нет-нет! Никакого кинжала! Хватит одной дубины. Кинжал, если эти дьяволята меня остановят, может вызвать у них подозрения… Камзол, оружие и суму я оставлю у вас, мэтр Дагоне. Заеду за ними позже.

– Как вам будет угодно. Теперь нам остается лишь отправиться к Пиллуа…

– После того как мы осушим эти две бутылки, мэтр Дагоне, и после того как я вручу вам все то, что обещал, за ту неоценимую услугу, которую вы мне оказываете.

Тартаро вытащил кошелек из кармана; его кошелек на текущие расходы, содержавший сто пистолей. Двадцать из них он выложил на стол. Когда же из рук его выскользнул и упал на пол двадцать первый пистоль, который мэтр Дагоне поспешил поднять и протянуть ему, гасконец благородно заявил:

– Оставьте, оставьте себе! Пусть за него мне принесут что-нибудь поесть, и мы наскоро перекусим вместе, перед тем расстаться.

– Принято! – весело воскликнул мэтр Дагоне, сунув двадцать один пистоль в карман.

– А теперь, – продолжал солдат, – пара-тройка вопросов, если вы не против?

– С радостью на них отвечу.

– Прежде всего, откуда вам известны имена господ Сент-Эгрева, Ла Коша… и этого Барбеко? И потом, как вы прознали про их планы касательно меня? Все-таки, по вашим словам, они ужинали в этой комнате… вдали от всех, позаботившись о том, чтобы их не беспокоили… Как вы их подслушали?

Мэтр Дагоне улыбнулся.

– Мой дорогой господин Фрике, – ответил он, – надеюсь, вы готовы признать, что ремесло трактирщика в столь малой деревне, как эта, мало способствует обогащению того, кто им занимается?

– Действительно! В такой близости от Парижа путешественники и не должны стекаться под вашу крышу. Приедут, уедут, но останавливаться станут вряд ли.

– Именно. Из чего следует, что, не зарабатывая достаточно денег трудом трактирщика, я вынужден был искать другой доход, который позволил бы мне в должной мере удовлетворять страсть, которую я приобрел еще в младенческие годы, а именно – любопытство. Когда в моем трактире останавливаются какие-нибудь крестьяне или солдаты, желающие утолить жажду кружкой вина да поболтать о том, о сем, какое мне дело до их разговоров!.. Но когда путешественники, в которых я чую либо людей порядочных, либо законченных мерзавцев, требуют от меня отдельное помещение для обеда или ужина… о, тогда все обстоит совершенно иначе!.. я стараюсь не пропустить ни единого слова из того, что они скажут… За столом у всех развязываются языки… Извольте встать, если вам не трудно.

Тартаро поднялся на ноги. Мэтр Дагоне провел его в угол комнаты и, постучав пальцем по стене, которая отозвалась глухим звуком, продолжал:

– Вот вы не замечаете здесь ничего необычного, не так ли? Эта стена выглядит довольно толстой; таковой в действительности она и является. Выложена из бутового камня и кирпичей. Да, но вот за этой картиной – дотроньтесь пальцем: чувствуете под ним пустоту? – имеется дыра, в которую вставлена железная трубка, сообщающаяся с небольшим кабинетом… Теперь вы поняли? Мои гости разговаривают за едой или едят за разговором – на ваш выбор, – а я, спокойно сидя в сторонке и приставив ухо к трубе, их слушаю. И смеюсь… Или же содрогаюсь! – Люди, которые закрываются, чтобы поболтать, обычно ведут не самые правоверные разговоры. И потом, кроме того удовольствия, которое я испытываю, узнавая – когда об этом никто и не догадывается, – что здесь у меня говорится, иногда я извлекаю из знания и некоторую выгоду!.. Да-да, бывает и так! Благодаря моей системе наблюдения вы уже четвертая персона за последние два года, которую я спасаю от западни… и которая меня за это вознаграждает!

– Продолжайте свое наблюдение, мэтр Дагоне, продолжайте! Для вашего кошелька… и для ваших ближних!

– И кстати, возвращаясь к тому разговору, который вели здесь вчера господа Сент-Эгрев, Ла Кош и Барбеко – так как они говорили не только о вас… – если б у меня было время съездить в один из ближайших дней в Париж и разыскать там некого маркиза Альбрицци…

– Маркиза Альбрицци? А это еще кто такой?

– Это… В сущности, почему бы мне и не рассказать вам? Вы едете в Париж, сможете там увидеться с этим маркизом, предупредить его… И, если он будет великодушен, вы меня не забудете, пришлете мне несколько су из того, что он даст вам.

– Охотно. Но о чем следует его предупредить?

– О том, что этот сеньор – как я понял, он итальянский вельможа и, похоже, сказочно богат, – который не так давно объявился в Париже с одним из своих друзей, человеком, не менее состоятельным, чем он сам…

– А этого как зовут?

– К сожалению, Барбеко не называл его имени.

– И что же?

– А то, что Барбеко предложил шевалье Сент-Эгреву залезть в одну из ближайших ночей, с несколькими их людьми, в особняк графа д'Аджасета, у которого остановились эти миллионеры.

– Значит, маркиз Альбрицци и его друг живут в доме графа д'Аджасета?

– Да. То, что задумал Барбеко, мне показалось весьма рискованным, так как эти сеньоры, должно быть, окружены многочисленными слугами, но решительно настроенные мерзавцы ни в чем не знают сомнения и… Но о чем вы думаете, господин Фрике? Такое впечатление, что вы меня совсем не слушаете.

При упоминании о маркизе Альбрицци – итальянском сеньоре, не так давно объявившемся в Париже с другом – Тартаро действительно дал волю своему воображению.

Что, если этот маркиз и был тем, кто спас графа Филиппа де Гастина? Что, если его друг и есть вышеупомянутый граф?

Почему бы и нет?

– Черт побери! – говорил себе гасконец, глядя на трактирщика, но не видя его, слушая его, но не слыша. – Черт побери! До чего ж странно, что, не позволив мне угодить в петлю, этот трактирщик теперь еще и вывел меня на след господина Филиппа… Однако же все равно я не знаю, где искать господина графа… Но почему же не знаю? Возможно, благодаря этому славному человеку, мне это известно.

– О чем вы думаете, господин Фрике? – повторил мэтр Дагоне.

– Я думаю, – ответил солдат, – что буду признателен вам до самой гробовой доски, и если последние предоставленные вами сведения окажутся мне, как я на то надеюсь, полезными, через неделю я вернусь к вам еще с двадцатью пистолями за моей одеждой, оружием и сумой.

– Стало быть, вы навестите этого маркиза Альбрицци в доме графа д'Аджасета?

– Конечно, я его навещу. А теперь пойдемте к мельнику Пиллуа.


Сделку заключили быстро. За десять пистолей Тартаро получил осла, одежду, дубину… и пригоршню муки.

Все это – в наилучшем виде – было доставлено в трактир «Добрая женщина», где покупатель на скорую руку ужинал со своим другом Дагоне и где произошло его перевоплощение из солдата в мельника. Единственным, что его немного расстроило в этом процессе, была необходимость расстаться с усами. Но усатый подмастерье с мельницы – это было бы уж слишком невероятно!

Ах! Перед лицом этой жертвы Тартаро пожалел о первом способе, предложенном ему во избежание встречи с дьяволятами, – объездной дороге.

– Бррр!.. Они отрастут заново! – сказал он, запасшись мужеством… и бритвой. И усов не стало. Он оказался парнем весьма симпатичным, этот новоиспеченный мельник Тартаро! Таково было мнение мадемуазель Фаншетты, кухарки. Мнение, которое обошлось Тартаро в шесть ливров.

Смеркалось. Гасконец запрыгнул на своего осла.

Мы опустим последние слова благодарности и прощания, как и обещания вскоре увидеться вновь.

– В дорогу! Гоп, Коко!

Его звали Коко, этого осла. Он был не так красив, как тот, который, если читатель помнит, пал от руки его величества Карла IX, но и не урод – по крайней мере, не столь безобразный, в своем роде, как господин Барбеко, – да и бежал довольно быстро: до Вильнев-Сен-Жорж он довез Тартаро всего за полтора часа.

«А теперь будь внимателен, Тартаро, – подумал солдат. – Остатки дьявола, должно быть, уже где-то близко. Возможно, дружище, ты поступил и не очень разумно, отказавшись отклониться от прямой линии, когда знал, что она буквально кишит этими мерзавцами, и если бы мадемуазель Бланш об этом узнала, на сей раз она бы тебя непременно отчитала… Признайся: это ведь самолюбие посоветовало тебе выбрать данный способ, не так ли? Ты побоялся, что будешь выглядеть так, словно боишься!.. Бррр!.. Но кто не делает глупостей в своей жизни? Главное – делать их так, чтобы ни о чем не пришлось потом пожалеть… Гоп, Коко!»


Девять часов. Сент-Эгрев начинал уже сомневаться, что ему удастся сцапать господина Фрике – тот все никак не появлялся. Возможно, решил поостеречься и остался на несколько дней в Гренобле или Лионе.

Возможно, было и другое: он выбрал иную дорогу, чтобы попасть в Париж.

Весь день прошел в тщетном ожидании, и вечером, который грозил принести столь же печальный результат, было от чего на все махнуть рукой.

На опушке небольшого лесочка, стоявшего по обе стороны от дороги, между Шарантоном и Парижем, шевалье, лежа в траве между своим заместителем и Ла Кошем, окидывал, при свете, взглядом все более и более раздраженным от возрастающего разочарования каждого всадника, который возникал на дороге.

И он повторял каждый раз тоном, все более и более мрачным:

– Это не он! Это не он!

– Нет, не он, – подтверждал Ла Кош и добавлял со вздохом: – Определенно, он более хитер, чем мы, этот малыш Фрике! Нам его не поймать!

Четверть десятого. Появился Тартаро на осле.

– Вот те на! – произнес Барбеко. – Мельник…

– И что в этом странного? – сказал Сент-Эгрев. – Мельник как мельник.

– О, конечно, ничего, шевалье… Вот только… раз уж мы тут скучаем… то, может, хоть он нас немного развлечет? Будет чем убить время.

– Развлечет как?

– Позволите показать?

– Да-да, – сказал Ла Кош, – покажите, как нас может развлечь этот мельник.

Барбеко свистнул и, один из дьяволят, рассредоточившихся по лесу, подполз к нему – подполз весьма, следует сказать, ловко, с учетом того, что у него была лишь одна нога.

Его товарищ притаился неподалеку.

– Полагаю, ты устал, Гренгенод. – сказал Барбеко этому Остатку. – Не хочешь вернуться в Париж на осле?

– Вы еще спрашиваете!

– Что ж: вон там, на горизонте, едет один такой; не буду возражать, если ты заберешь его себе. Только тихо, понял? Никакого насилия!.. Мы ведь цивилизованные люди, так что обойдемся без крови.

– Не беспокойтесь: все будет шито-крыто. Я просто по-дружески попрошу этого парня о небольшой услуге.


«Как-то уж очень зловеще выглядят эти деревья, – пробормотал Тартаро, издали глядя на лес. – Не удивлюсь, если из-под них вдруг вырастут мухоморы… Ах, я бы предпочел иметь этот лес за спиной, а не перед собой. Бррр!.. Не люблю ядовитые грибы… Ой!»

Осел резко остановился при этом возгласе, сорвавшемся с уст хозяина при виде внезапно восставшего из оврага, что проходил вдоль дороги, громадного тела.

– Эй, сын мой, – промолвил великан – господин Гренгенод, – и куда это вы собрались?

– В Париж, мой добрый сеньор, – изменив голос, ответил Тартаро, который уже пришел в себя от первого потрясения и чувствовал, что главное сейчас – не спасовать.

– А, так вы едете в Париж? Мне тоже нужно в Париж… Не будете ли вы столь любезны, что чуточку потеснитесь и освободите для меня немного места впереди или позади вас на вашем осле?

– Хо-хо, мой добрый сеньор, двое на одном осле – это уж слишком.

– Почему это – слишком? – вопросил господин Гренгенод.

– Почему это – слишком? – повторил другой голос.

Затем третий, четвертый, и так далее вплоть до сорокового – все они исходили откуда-то из лесу.

«Говорил же я себе, что под этими проклятыми деревьями растут мухоморы!» – подумал Тартаро.

– Ну же, друг, потеснитесь, прошу вас, – продолжал Гренгенод.

– Вас же просят! – повторили, на сей раз хором, сорок голосов.

– Раз уж вы просите, пусть будет по-вашему… Садитесь, сударь, – сказал Тартаро.

Господин Гренгенод расположился спереди. Солдат уступил ему седло, а сам перебрался на круп.

Заполучив эту дополнительную ношу, бедный Коко с трудом сделал несколько шагов.

Ударив осла по боку своей деревянной ногой, господин Гренгенод придал животному резвости. В то же время он прокричал:

– Но! Пошел!

– Но! Пошел! Пошел! – завопили дьяволята.

Испугавшись, Коко стремглав рванул вперед.

Ла Кош и Барбеко покатились со смеху, лежа в траве, и даже Сент-Эгрев, позабыв на минуту о своем плохом настроении, загоготал во все горло.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – думал Тартаро, до ушей которого ироничное эхо все еще доносило раскаты этого игривого веселья.

– Он едет, он едет, ваш осел, сын мой! – сказал Гренгенод. – Похоже, он даже не замечает, что нас двое – ведь я легкий, как перышко. Держите меня покрепче за талию, чтобы не упасть, и не беспокойтесь: я не боюсь щекотки… Вам далеко в Париже?

– К воротам Святого Антония.

– Прекрасно! А мне к воротам Святого Иакова; ссадите меня по дороге.

– Как это – по дороге?

– Не могу же я так злоупотреблять вашей любезностью, чтобы просить вас довезти меня до моего дома? Но вы держитесь, держитесь! Не стесняйтесь!

– О, не волнуйтесь, монсеньор, я ничуть не стесняюсь.

– Откуда едете?

– Из Вильнев-Сен-Жак.

– Чудесный край… и производящий великолепных ослов, если судить по этому!

– О, он производит не только ослов, монсеньор!

– А что еще, сын мой?

Тартаро оглянулся: лес остался далеко позади.

Впереди уже виднелись первые дома деревушки Шарантон.

– Как ваше имя, сударь? – спросил резко, своим обычным голосом, Тартаро у спутника.

– Гренгенод, а что? – ответил тот, удивившись и вопросу и тому, каким тоном он был произнесен.

– Так вот, господин Гренгенод, передайте, пожалуйста – когда вы с ними свидитесь, – шевалье Сент-Эгреву и капитану Ла Кошу, что им шлет привет солдат Фрике, который ждет не дождется того дня, когда сможет использовать их животы в качестве ножен для своей шпаги!.. Бррр!..

И, прежде чем Гренгенод успел потянуться за кинжалом, Тартаро взмахнул дубиной, нанеся ему такой удар по затылку, который свалил бы и быка.

Удар этот был несмертельным – гасконец и не имел намерения убивать, но аргулет безжизненной массой рухнул на землю, впечатавшись лицом в пыль дороги.

Солдат спрыгнул на землю: две меры предосторожности лучше, чем одна.

– Нужно не дать ему присоединиться к шайке слишком скоро, – сказал он себе.

И еще одним ударом он сломал ногу – ногу деревянную! – несчастного разбойника.

– Ну, а теперь, гоп, Коко! – вскричал Тартаро, вернувшись в седло. – К особняку д'Аджасета, Коко!


Глава III. История Тофаны. – Себастьяно Гритти. – Первое преступление

Предупрежденная Пациано, доверенным слугой Екатерины Медичи – коему, как мы знаем, последней доверять не следовало, – Тофана ждала у себя королеву-мать на следующее после прошедшего в Лувре бала утро.

Для королевы-матери утро начиналось часов с пяти-шести – спала она мало. Как известно, крепко спят лишь те, у кого чиста совесть. Злодеям, напротив, сон, нарушаемый мрачными видениями, приносит лишь утомление. Поэтому, хотя она и легла глубокой ночью, в половине шестого утра Екатерина уже вышла из кареты, остановившейся у дома Рене, и поднялась в покои сицилийки, которая, следуя привычке вставать с рассветом, тоже уже была на ногах.

Как и в первую их встречу, женщины какое-то время молча изучали друг на друга.

Тофана заметила, что королева более бледная, чем в ее первый визит, более уставшая, постаревшая.

Королева же, напротив, отметила, что Тофана выглядит лучше – лицо ее заметно посвежело, взгляд стал более ясным.

– Все эти три недели, – сказала Екатерина, – мне не терпелось вновь с вами встретиться. Вас это не удивляет?

– Вы всегда можете мной располагать, ваше величество, и я не могу позволить себе интересоваться причинами тех или иных ваших поступков.

Легкая ироничная улыбка коснулась губ матери Карла IX.

– А вы скромны! – сказала она.

– Быть таковой – моя обязанность, не так ли? – ответила Тофана.

– Наверное. И потом, возможно, были и другие мотивы, по которым все то время, что прошло с нашей встречи, пролетело для вас, как один миг. Вам хорошо живется в Париже?

– Я уже имела честь говорить вашему величеству: оставаться в Италии мне было небезопасно; в Париже мне ничто не угрожает, так почему бы мне и не быть здесь счастливой?

– Вы часто видитесь с графом Лоренцано?

– Раз в неделю.

– Он, кажется, чрезвычайно расположен к вам?

– Льщу себя этой надеждой.

– Он был вашим любовником?

– Нет, госпожа.

– На чем же основана ваша дружба с ним?

– На взаимных услугах.

– А!.. Однако, возможно, я чересчур любопытна? Даже бестактна, в отличие от вас…

– Вовсе нет! Любопытство вашего величества вполне естественно. Кто бы не удивился, если б узнал, что ненавидимая всеми Тофана, может еще на кого-то рассчитывать?

– Если у этого кого-то имеются обязательства по отношению к Тофане, то стоит ли удивляться его признательности? Но, раз уж мы заговорили о графе, он говорил вам, что я поместила его племянников к молодой королеве в качестве пажей?

– Говорил.

– Они очаровательны, эти близнецы! Вы их видели?

– Видела… несколько раз.

– Только видели?

– Разговаривать мне с ними не доводилось.

– Серьезно? Странно! Они так красивы и интересны, что, мне кажется, всякий должен желать подойти к ним, дабы осыпать их ласками.

– Вы правы, ваше величество, каждый вправе испытывать подобное желание… но только не я.

– Но почему же?

– Почему? Вы еще спрашиваете, госпожа! Да именно потому, что они красивы и интересны, эти дети заслуживают того, чтобы меня к ним и близко не подпускали… Потому что я – Тофана, которую все ненавидят и которая, как она сама осознает, достойна этой всеобщей ненависти… Тофана, против которой все сгодится, чтобы заставить ее заплатить за то зло, которое она творила… даже такое же зло!.. Тофана, у которой убили отца, брата, мать… будучи не силах убить ее саму.

– И у которой убили бы и сыновей, не так ли, если бы знали, что Марио и Паоло ее сыновья?

– Госпожа!

Великая Отравительница содрогнулась при этих словах, резко брошенных ей королевой.

– Госпожа, – пробормотала она, – вы заблуждаетесь… Марио и Паоло…

– Ваши дети, – сказала Екатерина Медичи, – и к чему это отрицать, моя дорогая? Я не заблуждаюсь: вы мать близнецов; я сразу об этом догадалась, и это было совсем не сложно, так как они – ваша копия. Но что вас так беспокоит? Вам неприятно, что я проникла в вашу тайну? Почему? Я не намереваюсь употребить это открытие во зло. И доказательством тому служит тот интерес, который я проявила… и не перестану проявлять к этим малышам. Разве вы не были довольны тем, что я их поместила рядом с молодой королевой, вместо того чтобы оставить в моем личном услужении? В моем услужении, которое могло иметь сложные, тягостные для них стороны. Так что, дорогая Елена, успокойтесь! Я просто хотела показать, что меня вам обмануть не удалось, хотя и сочла полезным сделать вид, что попалась на эту удочку.

– Однако, – произнесла сицилийка глухим голосом, – у вашего величества была причина…

– Призвать вас к доверию? Да, и я готова это признать: мне нравится знать, кого я использую. Однажды я уже просила вас рассказать мне вашу историю, и вы мне отказали. Теперь же, когда вы знаете, что мне известна часть – самая важная, самая ценная – ваших тайн, надеюсь, вы выложите мне ее без остатка. Присаживайтесь. У меня есть время вас выслушать, и я вас слушаю.

Хмурая, разбитая, удрученная, Тофана опустилась в кресло.

– Стало быть, – прошептала она, – все меры предосторожности, которые я принимала для того, чтобы моих ни в чем не повинных детей никак со мной не связывали, оказались тщетными. В тот день, когда захотят поразить меня, ударят по ним…

– Но кому это может понадобиться? – спросила королева, изобразив удивление.

– Вам, госпожа, вам, которая сказала мне: «Они твои дети» только для того, чтобы однажды иметь возможность сказать и такое: «Я накажу тебя через них!»

Королева-мать нахмурилась; ее бледное лицо на мгновение просветлело.

– То есть вы предполагаете, графиня, что однажды сможете вызвать мой гнев? – сказала она.

– Нет, – живо ответила Великая Отравительница. – Нет, я вся принадлежу вам, госпожа! Клянусь вам, я сделаю все, что только может сделать человек, лишь бы только вы были довольны!

– Тогда, повторюсь, вам не о чем беспокоиться. Стоило ли так пугаться только из-за того, что я вам сообщила, что знаю, что Марио и Паоло – ваши сыновья? Я ведь не людоедка какая-то, не вампир в женском обличье, который пожирает детей! Я тоже мать, и следовательно…

Екатерина вдруг остановилась, заметив, что губы Тофаны сложились в жестокую улыбку, улыбку, которая говорила: «Чего уж говорить об этом! Да, вы мать!.. Но какая мать!.. Которая уже убила одного своего сына и которая, возможно, в эту самую минуту думает о том, как убить другого!»

– В общем, – сухо закончила королева, – в ваших же интересах, Елена Тофана, рассказать мне всю вашу историю.

Словно что-то решив для себя, Великая Отравительница с гордым видом промолвила:

– Вы хотите знать мою жизнь, госпожа? Что ж, слушайте. Я родилась в Неаполе, в одной из жалких лачуг Кьятамоне. Отец мой, Андрео Тофана, был простым рыбаком, marinaro; мать, Люсия, по четвергам и воскресеньям продавала творог на рынке. Мой брат, Джакопо, помогал отцу удить рыбу.

Меня же, как только я научилась ходить, отослали в деревню, где я пасла коз, которые давали нам молоко для ricotellos[19], что делала матушка. До девяти лет ничего необычного в моей жизни не происходило: я была ребенком и жила, как ребенок. Следует тем не менее признать, что от природы я была нелюдимой: игры и развлечения девочек-ровесниц были не в моем вкусе. По воскресеньям, когда все собирались потанцевать или побегать, я уходила на берег, где в одиночестве могла сидеть часами, любуясь небом и морем. Меня звали маленькой дикаркой. Я не обращала внимания на то, что говорят, награждая тумаками – рука у меня была легкая – тех, кто совсем уж грубо насмехался над моей дикостью.

В один из четвергов мать, приболев, вынуждена была остаться дома, и на рынок, с ricotellos, отправилась я. Придя на место, где она обычно торговала, я обнаружила, что это место занято продавщицей специй, Сабиной. Я заявила свои на него претензии, сперва вежливо, но Сабина сделала вид, что не слышит меня. Я подняла крик, но Сабина рассмеялась и обозвала меня девчонкой, bambina. Ей тогда было лет двадцать пять, этой женщине, мне же еще не исполнилось и десяти. Тем не менее, схватив ее за руку, я сказала:

«Значит, Сабина, ты не желаешь вернуть мне мое место?»

«Нет, – отвечала она, продолжая смеяться. – Нет, не желаю!»

«Спрашиваю во второй раз, и имей в виду, в третий…»

«В третий ты меня побьешь!.. Ха-ха-ха! Facitelo Parato! (Какая наглость!) Давай, попробуй только пальцем до меня дотронуться – я тебя как следует выпорю, bambina».

Не успела Сабина закончить свою фразу, как я ударила ее кулаком в лицо.

Взревев скорее не от боли, а от оскорбления, она набросилась на меня с явным намерением исполнить свою угрозу. Вокруг нас уже толпились торговки, служанки, которые кричали: «Выпороть ее! Выпороть! Поделом ей!»

Я уже чувствовала, как рука Сабины пробралась мне под платье. Чтобы меня отхлестали, да еще при всем честном народе!.. Кровь ударила мне в голову и, вдруг ощутив непреодолимую силу, я опрокинула соперницу на землю и, упершись коленом ей в грудь, одной рукой вцепилась ей в волосы, тогда как рукой другой стала наносить ей удары всюду, куда только могла попасть.

«Кого ты хотела выпороть, – вопила я, – меня? Schiatta! Schiatta! (Сдохни! Сдохни!)»

О, я бы ее убила, если бы меня от нее не оттащили!.. Но меня оттащили, и тогда уже перепало мне.

Толпа, где, как правило, доминируют женщины, обычно несправедлива и враждебно настроена. Возможно, я была не права, когда хотела убить Сабину, но им следовало хотя бы попытаться понять, из-за чего я так разгорячилась, и сделать скидку на мой юный возраст. Никто об этом даже и не подумал. Пять или шесть служанок и столько же торговок принялись меня колошматить, но тут вдруг чей-то повелительный голос произнес такие слова: «Довольно, мерзавки! Как вам не стыдно избивать ребенка? Мне что, спустить на вас пса, чтобы вы оставили девчушку в покое?»

Так выражался мужчина лет шестидесяти, с бородой и седыми волосами, одетый весьма просто, но внушительного вида. Он держал на поводке большую сторожевую собаку, которая, словно поняв, что сказал хозяин, рычала и демонстрировала клыки моим врагам.

Они испугались и тотчас же меня отпустили. Мой спаситель подошел ко мне.

«За что били тебя, малышка?» – спросил он.

Я рассказала ему, что произошло. Сабина, которая уже поднялась с земли, попыталась возразить, но человек жестом призвал ее к молчанию.

«Эта девчушка права, – сказал он, – а ты просто дура! Сейчас же верни ей ее место».

Но, воспользовавшись суматохой битвы, лаццарони умыкнули весь мой творог.

Мужчина с собакой увидел, как я изменилась в лице, заглянув в корзину.

«Ха-ха!.. Так тебя еще и обокрали?»

«Да».

«До чего ж честные люди, эти неаполитанцы! Даже детей обворовывают! На сколько у тебя было товару?»

«На десять карлино».

«Пойдем со мной: дома я дам тебе твои десять карлино; с собой я денег не захватил».

Сколь великодушным ни было предложение человека с собакой, я не торопилась его принимать. Как-то не решалась я последовать за ним… Не знаю, что это было – возможно, предчувствие, но мне почему-то казалось, что знакомство с ним окажется роковым для меня. Но без него, возможно… Да что уж там! То оказалась моя судьба. И, в конце-то концов, пусть даже именно он, Себастьяно Гритти, обучил меня искусству убивать, стоит ли мне упрекать его в этом – ведь как-никак убийства сделали меня богатой… но только после того, как стали орудием моей мести!


Тофана на секунду остановилась и, взглянув на королеву, сказала:

– Простите, госпожа, что до сих пор я так подробно останавливалась на деталях, которые, возможно, показались вам мелочными, но это было необходимо для того, чтобы вы поняли, как из той девочки, какую я вам описала, я затем превратилась…

Екатерина благосклонно улыбнулась.

– Продолжайте! – сказала она. – Вам нечего извиняться. Все, что вы рассказываете, мне крайне интересно.

Тофана продолжала:

– Кем был этот Себастьяно Гритти?.. Я так этого никогда и не узнала. Впоследствии я предполагала, что то имя, которое он носил на Сицилии, было вымышленным, и под этим вымышленным именем скрывался некий весьма известный человек. Одно я знаю наверняка: родом он был из Венеции – он сам мне об этом говорил позднее. Ссыльный, вероятно, приговоренный к смертной казни за какое-то ужасное преступление правительством его страны, он укрылся в Неаполе, где жил в верхних кварталах, на Монте Кальварио, в небольшом домике, со своим псом Стриедо и глухонемым слугой по имени Натал.

Не будучи роскошным, этот домик был обставлен с некой изысканностью, которая произвела на меня, дочь простого рыбака, непередаваемое впечатление.

«Тебе здесь нравится?» – спросил он.

«Да», – ответила я.

«Что ж, можешь сюда приходить. Умеешь читать и писать?»

«Нет».

«Хочешь научиться?»

«Да».

«Я тебя научу».

Пока мы так переговаривались, он внимательно осмотрел меня и пробежал пальцами по всем частям моей головы.

«Ну и ну!» – воскликнул он вдруг.

«В чем дело?» – спросила я.

«Я скажу тебе это… как-нибудь… когда ты подрастешь, – ответил он, улыбнувшись. – Но пообещай, что будешь приходить ко мне. Сможешь?»

«Почему нет, если я сама этого хочу?»

«Чем ты обычно занимаешься?»

«Пасу коз».

«Тогда ты сможешь легко совмещать работу с обучением. За моим садом простирается огромный луг, где твои козы найдут столько травы, сколько их душе будет угодно, а мой слуга проследит за тем, чтобы их у тебя не украли, как сегодня творог. Значит, договорились: я жду тебя завтра?»

«Хорошо. Завтра я приду».

И, как я и обещала, на следующий день я вернулась к Себастьяно Гритти, который тут же приступил к моему обучению.

Перед ним стояла трудная задача, но я была послушной, смышленой – говорю это без ложной скромности – и делала немалые успехи. За сравнительно короткое время я научилась читать и писать, правильно говорить на итальянском – чистом итальянском тосканцев, который имеет так мало общего с неаполитанским диалектом, – а также выучила французский и испанский языки. Каждый день я проводила по три-четыре часа за занятиями с моим учителем, за занятиями и беседами. Себастьяно Гритти не только давал мне знания, но и развивал мой мозг – развивал на собственный манер, вбивая мне в голову свои принципы.

Распространяться на эту тему я не буду, не то мой рассказ зайдет далеко в сторону; скажу лишь, что именно благодаря Себастьяно Гритти я отошла от тех религиозных и моральных устоев, которые до тех пор соблюдала, как соблюдали их все вокруг меня.

Моральное кредо моего учителя сводилось к следующей максиме: «Поступай так, как тебе хочется, если это тебе по силам»; религиозное же к такой: «Ничего – до нас, ничего – после нас; пока мы есть – все для нас».

Екатерина Медичи покачала головой.

– Что до морали Себастьяно Гритти, то с ней я согласна, – сказала она, – а вот его религия мне кажется порочной. Есть ведь и другая жизнь, к которой рано или поздно все мы должны подготовиться, дабы искупить ошибки, сделанные нами в жизни этой.

Тофана улыбнулась несколько насмешливо.

– Когда знаешь, что на твоей совести лежит столько грехов, что тебе никогда их не искупить, то просто перестаешь о них думать.

– Если я правильно вас поняла, этот Себастьяно Гритти был безбожником, что весьма досадно, но вы не должны сейчас его передо мной оправдывать; меня интересует лишь то, к чему привели ваши с ним отношения. Однако же, как вы сами объясняете то участие, которое он к вам проявлял? Он был в вас влюблен?

– Влюблен – не самое подходящее слово, госпожа; скорее для описания его чувств ко мне лучше подходит другое слово – любопытство. Будучи способным определить характер индивида всего лишь по строению черепа последнего, Себастьяно Гритти тотчас же понял, что я представляю собой, если можно так выразиться, благодатную для посева человеческую почву, и решил посмотреть, даст ли эта почва нужные ему всходы.

– Должно быть, он очень обрадовался, когда увидел, какие она дала всходы… Но продолжайте, продолжайте. Все это так интересно!

– Так я ходила к Себастьяну Гритти на протяжении четырех лет, не имея другой радости – да и не помышляя о таковой, – как набираться знаний на его уроках. Он и сам уже привык к моему обществу, и когда не видел меня несколько дней, признавался, что ему меня не хватало.

Одно тем не менее меня удивляло и даже печалило – тайна, которую он хранил касательно тех работ, которым предавался в самой дальней комнате своего дома. Много раз, когда я являлась к нему, он чем-то занимался там за закрытой дверью, но ни разу не позволил мне туда войти.

«Что вы там делаете?» – спрашивала у него я.

«Тебя это не касается, – отвечал он, смеясь, и добавлял обычно, заметив мое раздражение: – Полно, Нанелла! – так тогда меня все звали. – Не сердись! Если будешь умницей, то позднее мы дополним твое обучение одной великой и полезной наукой. Но для этого, не забывай, ты должна быть умницей».

Умницей? Но что подразумевал мой учитель под этим словом?.. Сейчас узнаете.

Тогда мне шел уже пятнадцатый год; я была красива. Однажды на берегу ко мне подошел сын одного рыбака, нашего соседа, тоже рыбак, и сказал, что любит меня.

Ему было двадцать, этому Маттео Руццини, и он был прекрасен, как Бог… Его слова мне не понравились, но в то же время слышать их мне было приятно: не понравились потому, что внутренне я чувствовала, что достойна чего-то лучшего, чем быть женой простого рыбака; приятно же слышать их мне было потому, что чувства мои уже начинали пробуждаться, и такое признание им льстило.

Он нежно дотронулся до моей руки.

«Я люблю тебя, Нанелла, – повторил он. – Скажи лишь слово – и я завтра же попрошу у твоего отца твоей руки».

На следующее утро я обо всем рассказала Себастьяно Гритти.

«Ну, и что ты об думаешь?» – спросил он.

«Я не хочу выходить замуж за рыбака».

«Ха-ха!.. Мы честолюбивы и имеем на то полное право. Не для marinaro готовил нас наш друг Гритти!.. Ха-ха!.. Так откажи ему, малышка, раз ждешь лучшего».

«Но…»

«Но что?..»

Я, вероятно, покраснела, и он понял, о чем я думаю.

«Понятно! – весело продолжал Себастьяно Гритти. – Этот Маттео Руццини нам нравится… в определенном плане… То есть он устраивает нас как любовник, но не как муж… Эх, дорогуша, я же говорил тебе: «Поступай так, как хочешь». Возьми его себе в любовники, но замуж за него не выходи – парень от этого ничего не потеряет».

«Я не хочу выходить замуж», – сказала я вечером Маттео.

Он печально повесил голову.

«Но я не запрещаю вам любить меня», – добавила я.

Он бросился мне в ноги. Да, он был прекрасен, этот парень, а как любил меня! Было ли это чувство взаимным? Не думаю. Он потворствовал всем моим дурным привычкам, только и всего. А какие ночи мы проводили вместе в его комнатушке, куда я приходила, когда все вокруг засыпало! В заливе, в его качающейся на волнах шлюпке, наши тела сплетались воедино, одни губы находили другие, и мы предавались всепоглощающей страсти! Став любовницей Маттео, я стала несколько пренебрегать своим учением, но когда я попыталась извиниться за это перед Себастьяно Гритти, он лишь снисходительно улыбнулся.

«Ничего, ничего, малышка, не переживай. Я отнюдь не эгоист. Сейчас ты развлекаешься – в твоем возрасте это естественно, но когда-нибудь и, думаю, даже очень скоро, ты вернешься, на этот счет я спокоен».

И он оказался прав. Три месяца спустя, утром, я прибежала в его домик на Монте Кальварио, вся бледная, дрожащая, страшно взволнованная.

«Что с тобой, дитя?» – спросил он.

«Маттео меня разлюбил».

«Уже!.. Быстро же он охладел, этот господин! А почему, знаешь?»

«Он хочет жениться».

«А! Так он все-таки не отказался от этой мысли…»

«Я ее видела, ту, на которой он намерен жениться. Ее зовут Флавия Клавоне. Я даже говорила с ней, прямо сказала, что Маттео принадлежит мне».

«И что?»

«Она назвала мена бесстыдной и позвала родителей, которые выставили меня за порог!»

«Хо-хо, как это, должно быть, обидно – оказаться выставленной за порог какими-то бедняками! Ну а потом?»

«Я провела ночь на берегу, дожидаясь Маттео, который был в море. Я умоляла его отказаться от женитьбы; но он ответил, что они поженятся через неделю».

«Через неделю!.. Черт возьми, малышка, раз уж этот господин Маттео так охладел к тебе, нужно с этим смириться… и забыть его».

«Я его забуду, но прежде хочу отомстить за себя! Отомстить ему… ей, этой Флавии, которая меня оскорбила, ее отцу и матери, которые выставили меня за дверь!»

«Отомстить!.. Легко сказать!.. Но как отомстить стольким людям?»

«Убив их! Убив их всех! Дайте мне какое-нибудь средство, которое их убьет!.. Che mi sian cavali gli occhi se (пусть у меня вырвут глаза), если я его не употреблю!»

Не успела я произнести мою клятву, как Себастьяно Гритти с жаром обнял меня и поцеловал.

«В добрый час! – воскликнул он. – Я знал, что твои инстинкты еще дадут о себе знать. Ты достойна знать, Нанелла, и ты узнаешь! Я не умру, не оставив на этой проклятой земле свое отражение. Идем! Сначала я дам тебе то, что ты желаешь».

Я последовала за учителем. Он привел меня в ту комнату, доступ в которую до сих пор был мне воспрещен. Она оказалась очень просторной, светлой и высокой; в глубине ее стояла громадная печь, а кругом стояли и лежали самые разнообразные инструменты, корзины с сушеными травами, различные минералы, чучела, бумаги, книги.

Себастьяно Гритти вынул из маленького шкафа бутылку, наполненную какой-то бесцветной жидкостью, и отлил из нее половину в небольшой флакон.

«Вот, держи», – сказал он, протянув флакон мне.

«Что в нем?»

«Смерть».

Он пристально посмотрел на меня, желая знать, какое впечатление произведет на меня это слово: «смерть».

Я улыбнулась, и он просиял.

«Сколько людей можно убить этой жидкостью?» – спросила я.

«О, сколько хочешь! Я для тебя не скуплюсь».

«Благодарю. Но как…»

«Употребить этот яд против тех, кого ты ненавидишь? Ну, это уж твое дело, а не мое. Могу только заверить тебя в том, что яд этот не оставляет следов и причиняет лишь минутное страдание».

«Хорошо. Прощайте!»

«Куда ты собралась?»

«Пойду подумаю над тем, как мне отравить Маттео Руццини, Флавию Клавоне и ее родителей».

«Ступай, но будь осторожна. И, если ты исполнишь свое намерение, малышка, я дам тебе больше, чем золото… я научу тебя, как получить его столько, сколько ты пожелаешь».


Свадьба, как и сказал Маттео, состоялась через неделю. Всю эту неделю я всем улыбалась и демонстрировала полное спокойствие.

Люди, конечно, знали, что Маттео за мной ухаживал, но о том, что мы были любовниками, никто даже не догадывался, поэтому все полагали, что я несильно расстроилась, когда этот неблагодарный меня оставил, и скорее сочувствовали мне, нежели надо мной насмехались.

Торжественный обед по случаю бракосочетания проходил в доме Клавоне. Как и Руццини, богачами они не были, поэтому стол был накрыт всего человек на пятнадцать, не больше.

Приготовление блюд было возложено на одну пожилую вдовушку, жившую по соседству, Марту Галлу, которая, по слухам, была весьма искусной кухаркой.

Из окна своей спальни, укрывшись за занавеской, я могла видеть, как жених и невеста в сопровождении родственников направились в церковь.

Как только оба семейства и музыканты исчезли за углом улочки, что вела к Аннунсиате – ближайшей церкви, я выскочила на улицу и засеменила к дому Клавоне.

У окна, на первом этаже, сидела, взбивая тесто для zeppole, сладкого пирога, который, как вы, конечно, знаете, госпожа, неаполитанцы просто обожают, старая Марта Галла.

Взбивая и перевзбивая тесто, и то и дело поглядывая на печь, в которой томились пять или шесть основных блюд.

Я подошла к окну.

«А, это ты, Нанелла!»

И, сочтя необходимым наградить меня утешительным комплиментом, добрая женщина продолжала сочувствующим тоном:

«Поистине, Маттео не очень хорошо поступил с тобой… как я считаю. Но ты девица видная, так что не переживай: у тебя таких, как он, еще штук десять будет!..»

«Я тоже так думаю», – весело отвечала я.

«Вот и правильно, что не печалишься. Как тебе мое тесто? Вроде ничего получилось, а?»

«Лучше и быть не может!»

«Вот-вот! Капельку водки, ложечку оливкового масла, чтобы стало полегче – и дело с концом. Пока не подойдет время делать zeppole, и трогать его не буду».

«А вы на вкус его не пробуете?»

«Уже пробовала разок – хватит!»

«Ах!»

«Что такое?»

«У вас ничего не горит, Марта? Смотрите, от той кастрюли, что слева, какой-то дым поднимается…»

«Да-да, там у меня кролики тушатся. Верно, слишком много угля подкинула!»

И, вмиг позабыв о тесте, кухарка бросилась к своим кроликам. Флакон был у меня в руке, и мне оставалось лишь перегнуться через подоконник, что я и сделала.

«До свидания, Марта».

«До свидания, милая».

Я вернулась домой и заперлась в своей комнате.

Молодые вернулись лишь через два часа. О, какими долгими они мне показались, эти два часа!

Наконец зазвучали скрипки, возвещая о возвращении моих врагов. Моих врагов! С теми, кого я ненавидела всеми фибрами моей души, были люди – и таковых было большинство, – к которым я не испытывала никакой враждебности.

Им тоже предстояло умереть! А, тем хуже! Зачем явились на эту ненавистную свадьбу? Короче, они вернулись. Немногочисленные блюда уже стояли на столе; не хватало только zeppole, которые подают на десерт. Все расселись все своим местам. Я слышала, как они кричат и смеются, слышала, как они чокаются кубками, в которых плещется молодое граньянское вино. Zeppole! Zeppole! Когда же наконец они начнут есть zeppole?

Ах! Что, если Себастьяно Гритти меня обманул, или, скорее, обманулся сам! Что, если его яд, добавленный в столь малом количестве в столь большое блюдо, не произведет должного эффекта!

Они по-прежнему смеялись и пили.

«За здоровье молодых! За здоровье Флавии! За здоровье Маттео!»

Да! За их здоровье! После zeppole!

Улицу огласили радостные крики: сердце едва не выскочило у меня из груди. Они так радовались потому, что им вынесли их любимое блюдо!

Тишина. Они делили пирог. Я вся затряслась, как в ознобе. О, Себастьяно Гритти! Они смеялись уже не так громко! Вообще перестали смеяться! Снова тишина, более продолжительная, чем первая, а затем – крик, изданный Мартой Галлой… Крик ужаса, на который сбежались все соседи.

Я тоже вышла на улицу и пробилась сквозь толпу. Через открытые окна зала я смогла их увидеть: они все были мертвы! Все до единого! Каждый умер на том самом месте, какое занимал за столом! Все были мертвы, словно пораженные молнией; один, зажав в руке кубок, другой, склонившись над тарелкой… Маттео держал Флавию за руку. Вызвали полицию и врача.

От zeppole не осталось и следа: их уничтожили в мгновение ока. Но оставались другие блюда.

Произведя осмотр, врач заявил, что они отравились ядовитыми грибами, которыми был нашпигован кролик.

На кухне рыдала, громко причитая, Марта Галла. Ее, как могли, успокаивали; говорили: не ее, мол, вина; во всем виноваты грибы.

На следующий день всех, кто гулял на свадьбе, похоронили. Я присутствовали при погребении вместе с отцом, матерью и братом.

Выйдя с кладбища, я побежала к Себастьяно Гритти.

«Ну что?»

«Они все мертвы».

Я рассказала ему, как все было.

«Совесть не мучает?»

Я пожала плечами.

В тот же день он начал посвящать меня в тайны своей науки. Великой науки, госпожа! Всему, что я знаю, меня научил Себастьяно Гритти.

Тем не менее я пожелала обучаться и у других сведущих в этом деле людей; так, во Флоренции, я – как, впрочем, и ваш парфюмер, Рене – целый год работала в лаборатории Параффизи, одного из самых знаменитых в Италии производителей быстродействующих ядов, и, скажу откровенно, Параффизи и в подметки не годился Себастьяно Гритти. Стоит ли удивляться, что, будучи учеником столь посредственного учителя, ваш Рене так и не достиг вершин этого мастерства? Хотя, кто знает: может, у меня имелась природная расположенность к этой науке? Да, Себастьяно Гритти научил меня всему, но я все это довела до совершенства.

– Но с какой целью Себастьяно Гритти, живший в уединении вдали от родины, занимался токсикологией?

– Полагаю, из интереса, из любви к этой ужасной науке, которая стала для него страстью… после того как перестала быть средством. Сам он объяснял мне это так: «Видишь ли, малышка, чем дольше ты живешь, тем больше убеждаешься – через ненависть, жажду мести или соблазн наживы, – что половина мира только того и хочет, что уничтожить другую половину… Так вот: тот, кто сможет снабдить всех тех, кто о них мечтает, надежными средствами, которые позволят им, никак себя не компрометируя, избавиться от ненавистного соперника, надоевшей жены или же заносчивого начальника – список можно продолжить – быстро станет баснословно богатым человеком… Я уже стар, и потребности мои не так велики, как в былые годы; ты же, напротив, молода, красива, энергична как телом, так и душой, и заслуживаешь самого блестящего будущего. Работай, Нанелла, работай, и однажды мы вместе отправимся в какую-нибудь новую страну, где сможем опробовать твои, полученные от меня, знания, чтобы затем насладиться твоими триумфами!»

Реализовать этот проект Себастьяно Гритти помешала смерть.

Однажды, когда мы, беседуя о том о сем, гуляли по саду, он вдруг побледнел, закрыл глаза и упал навзничь. Я сбегала за Наталом. Вместе мы перенесли больного домой, уложили в постель, дали ему укрепляющее лекарство, и он пришел в сознание… Но часы его были сочтены, и он сам понимал это.

«Ничего не поделаешь, – сказал он, – небытие уж распахнуло передо мной двери. Жаль! Мне так хотелось пожить еще годика два-три рядом с тобой, Нанелла, и для тебя!»

Я плакала. Он это заметил.

«А вот и слезы, – произнес он с насмешкой. – Значит, ты меня все-таки хоть чуть-чуть любила?»

«Очень!»

«Наверное, так оно и было: ведь у нас одинаковые чувства, одинаковый взгляд на многие вещи. Но скорее же вытри глаза: тому, кто силен духом, не пристало печалиться. Что будешь делать, когда меня не станет?»

«То, что вы мне прикажете».

«Что ж: приказываю тебе оставить Неаполь и, уехав в Рим, начать все с нуля. Не хочу, чтобы ты здесь зачахла. Рим – прекрасный город, где ты тотчас же найдешь применение своим талантам. К тому же ты приедешь туда отнюдь небедной. Открой этот шкаф. Видишь небольшой ларец?»

«Да».

«В нем десять тысяч дукатов: девять тысяч возьми себе, а остальное отдай Наталу – это для него и собаки. Этих денег им должно хватить года на два».

«Надеюсь, я еще смогу выслать вашему старому слуге какую-то сумму, когда, по моим подсчетам, у него ничего не останется».

«Да, не забывай их. Особенно пса – он всегда был мне надежным товарищем. А что до Натала, то у него одно лишь достоинство: то, что он ничего не слышит и всегда молчит. Так что поезжай в Рим… сразу, как меня похоронишь… где угодно… в первом попавшемся углу… и без священника, без молитв, поняла? А по приезде в Вечный город сразу же начинай вести роскошную жизнь, пуская пыль в глаза, – это лучший способ привлечь к себе дураков. А дураки почти всегда порочны – они завалят тебя работой. А теперь прощай и удачи! Завесь занавеску у кровати. Паралич подбирается к мозгу; мысли путаются. Не стоит тебе сидеть здесь и слушать, как я силюсь сложить слова в предложения».

«Не хотите попрощаться с Наталом?»

«С Наталом… с какой стати? Вот с собакой – охотно».

Я позвала Стриедо. Положив лапы на кровать, тот посмотрел печально на хозяина и жалобно взвыл.

Старик улыбнулся.

«Черт меня побери, – прошептал он, – и этот плачет! Не оставляй его, Нанелла. Прощай!»

Через несколько минут Себастьяно Гритти скончался.

Спустя неделю, ничего не сказав ни отцу, ни матери, ни брату, но, оставив им в утешение от моего исчезновения, пятьсот дукатов, я покинула Неаполь и отправилась в Рим.


Глава IV. Продолжение истории Тофаны. – Два преступления во имя денег

В этот момент своего рассказа Тофана прервалась во второй раз и, обращаясь к Екатерине, промолвила:

– Как страстно ваше величество ни желали бы прочесть книгу моей жизни, надеюсь, вы не станете настаивать на том, чтобы я листала ее перед вашими глазами год за годом, месяц за месяцем, день за днем? Полагаю, вам важно знать лишь самые занимательные ее страницы, и только эти страницы?

– Разумеется! – ответила королева-мать добродушным тоном. – Я не намерена вас мучить, моя дорогая Елена. Вы показали мне ваше детство. Детство, право же, многообещающее! Ах! Отравление всей этой свадьбы через блюдо zeppole – факт весьма причудливый! Расскажите мне теперь одно или парочку событий из вашей молодости, особенно как, убив ради удовлетворения вашей ненависти, вы убили, дабы наполнить ваш кошелек. А затем мы вернемся к истории этих двух близнецов, которые вам так дороги и которых вы воспитали, проявив поистине поразительное самоотречение. Должно быть, вы очень сильно его любили, отца этих детей?.. Как правило, больше всего мы дорожим плодами самой нежной связи.

– Это был единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – сказала Тофана мрачным голосом.

– Кто это был? Какой-нибудь венецианский дворянин? Флорентийский?

– Нет, ваше величество; он был дворянином французским.

– Ах, французским! Он еще здравствует?

– Нет, госпожа, он умер.

– На войне?

– Нет, я его убила.

– Ах! И его тоже!

Екатерина улыбнулась, произнося эти слова.

Тофана встала, налила себе стакан воды, медленно его выпила, а затем, снова сев напротив королевы, продолжала:

– Мое первое преступление ради денег датируется 1549 годом. Мне тогда было восемнадцать. Я жила в Риме уже полтора года, устроившись в одном из дворцов на площади Навоне и, как и советовал мне Себастьяно Гритти, ни в чем себе не отказывая. Народу у себя я принимала мало, притворяясь блюстительницей строгих нравов.

Это, если вы помните, госпожа, было время понтификата Павла IV, а Павел IV не любил куртизанок. Ни евреев, ни куртизанок – и тех и других он без особых раздумий отправлял на костер.

Я выдавала себя за вдову; я была не только красива, но и благоразумна. Я раздавала огромные подаяния. Инквизиция даже не помышляла о том, чтобы отправить меня на костер. Однако же, продолжай я и дальше так швырять деньгами, долго бы не протянула. Необходимо было срочно решать, как возместить издержки.

Среди молодых людей, которых я допустила в свое общество, и которые усердно, хотя и весьма почтительно, дабы не навлечь на себя суровые меры со стороны его святейшества, за мной ухаживали, был некто Маттурино Польятти, юноша довольно приятной наружности, но крайне застенчивый, хотя то состояние, которое ему предназначалось, позволяло ему ходить с высоко поднятой головой.

Правда, это состояние вполне могло отойти ему еще весьма нескоро.

Маттурино был внуком и единственным наследником старого торговца чётками с улицы Коронаро, Джилло Польятти, отошедшего от занятий коммерцией с почти ста тысячами цехинов[20], как поговаривали.

Это ж сколько ему пришлось продать чёток, этому торговцу! Определенно, он наводнил ими весь католический мир!

Но, хотя Джилло Польятти и был уже глубоким старцем, на плохое самочувствие он никогда не жаловался. К тому же то был скупец, каких мало, так что и на приличное содержание Маттурино, понятное дело, рассчитывать не приходилось.

Тем не менее именно молодой Польятти, по моим расчетам, должен был помочь мне с пополнением моих запасов золота.

Ожидавшие его сто тысяч цехинов выглядели слишком соблазнительной приманкой. Да и Вечный город с его добродетельными жителями мне уже порядком надоел, и я хотела его оставить. Но оставить с полными карманами. Вскоре ловушка уже была расставлена.

До этого момента я отвечала на ухаживания Маттурино так, чтобы дать ему не больше надежды, чем другим, хотя и не позволяла ему совсем уж отчаиваться. Однажды на прогулке я была с ним более любезна, чем обычно. На следующий день я благосклонно выслушала его все более и более пылкие объяснения в любви, а еще через день разрешила ему поцеловать меня… разок-другой.

Короче, через неделю он уже был страстно, безумно в меня влюблен. Я позволяла ему все, что только можно позволить… не позволяя всего. Я колебалась, не решалась отдаться ему всецело… Наконец, уступив его мольбам, к которым я сама его подвела, я согласилась принять его у себя ночью.

Как сейчас, вижу, как он украдкой пробирается в мою спальню по тайной лестнице вслед за моей доверенной камеристкой.

О, скажу я вам, в ту ночь его застенчивость как рукой сняло, и не напусти я на себя самый безразличный вид, возможно, и не устояла бы перед его пылкостью!

Но, оттолкнув его от себя, я промолвила:

«Нет, Маттурино, не стоит больше говорить о счастье. Счастье – это не для нас».

«Что вы хотите этим сказать, Елена?», – воскликнул он, побледнев.

Я отвернулась в сторону.

«Не требуйте от меня объяснений, деликатность не позволяет мне их вам дать. Я согласилась на эту встречу, но потом не нашла в себе сил написать вам, чтобы вы не приходили».

«Боже мой! Вы меня больше не любите! Вы любите другого».

«О!»

Я разрыдалась.

«Он думает, что я люблю другого!»

Он бросился к моим ногам.

«Ты любишь! Любишь только меня! Чего же тогда бояться? Говори, говори, Елена, умоляю! Что тебя удручает?»

«Вы хотите знать все? Что ж: я боюсь нищеты! Да, Маттурино, нищеты! Я разорена, совершенно разорена: мне сообщили об этом в письме, пришедшем на днях из Флоренции. Банкир, которому я доверила все мое состояние, ударился в бега».

«О!»

«Господь – свидетель, мой друг, что, останься у меня хоть что-то, то, живя с вами, всегда рядом с вами, я бы и не стала жаловаться. Но у меня ничего не осталось, ничего, слышите? Ничего! И вы тоже бедны! Так что прощайте и забудьте меня!»

Я вытащила из кармана небольшой флакон, на который посмотрела мрачным взором.

«Что это?» – в испуге воскликнул Маттурино.

«Это смерть», – ответила я.

«Смерть! – пробормотал он, вырывая флакон у меня из рук. – Так вы хотите умереть?»

«Да, я предпочитаю умереть, нежели стать объектом всеобщей жалости!»

Теперь вы понимаете, зачем были нужны эти мои мучительные объяснения? Маттурино уже начал забывать о своей привязанности к деду, этому старику, который, имея возможность осыпать расцветить его жизнь золотом, с упорством, достойным лучшего применения, продолжал жертвовать им ради своей любви к экю и цехинам.

Мы часто с ним разговаривали на эту тему.

«Знаете, Елена, – говорил он. – Мой предок, который обладает несметными богатствами и который совсем ими не пользуется, выходит из себя каждый раз, когда я осмелюсь заикнуться о бедности, в которой по его воле прозябаю. «Чем меньше я тебе дам сейчас, тем больше тебе достанется, когда я покину этот мир!» Хороша щедрость! Сделает меня богатым, когда умрет… потому что не может поступить иначе! По правде сказать, я уже настолько зол на него, что в голове моей начинают возникать кощунственные мысли!»

Без меня Маттурино, человек мягкий и рачительный, возможно, так и ждал бы, с большим или меньшим терпением, того момента, когда его дед, не имея возможности забрать их с собой в гроб, оставит ему наконец все свои богатства.

Но я была разорена, я, которую он так любил! И, в моем отчаянии, я уже готова была наложить на себя руки! Та, которая почти уже принадлежала ему, от него ускользала! И ради чего? Ужас! Ради того, чтобы сойти в могилу!

Я не сводила с него глаз, пока он мерил широкими шагами комнату, размышляя над тем, как ему совершить свое преступление.

Однако же он все еще пребывал в нерешительности. Ему было всего двадцать два года, и он был воспитан в религиозном духе. Он верил в Бога… и в другую жизнь. Еще бы он не испытывал угрызений совести!

Между тем, подавленная горем, в пылу объяснений, я совсем не обращала внимания на беспорядок моего туалета. Пока Маттурино размышлял, время от времени бросая на меня рассеянные взгляды, корсаж моего вечернего платья случайно расстегнулся, обнажив часть груди.

Я этого не заметила, так как была погружена в мои грустные мысли, но это заметил он. Глаза его загорелись, и он вновь бросился к моим ногам, обнимая меня дрожащими руками: «Елена! Моя Елена! Я люблю тебя!»

Теперь, когда он полностью был в моей власти, мы на всю ночь могли забыть о том, что я разорена, что я хотела умереть.

Вот еще! Какой бы восхитительной она, эта ночь, ему ни казалась, возможно, наутро он счел бы убийство… и сто тысяч цехинов чрезмерной за нее ценой!

«Вы что, сошли с ума! – сказала я ему, резко оттолкнув его от себя. – О, вы, напротив, ни капельки меня не любите! Я плачу… помышляю о смерти… тогда как вы думаете только о наслаждениях!.. Верните мне яд и уходите! Прощайте».

Он встал и решительно заявил:

«Нет, не «прощайте». Вы будете жить, Елена, жить для меня, и жизнью еще более роскошной, чем когда-либо!»

«Что вы собираетесь сделать? О, я вся дрожу!.. Маттурино, ответьте мне, заклинаю!.. Каков ваш план?»

«Вскоре узнаете. Одно лишь скажите – этот яд надежен?»

«Более надежен, чем удар кинжалом в сердце».

«Как быстро он действует?»

«Уже через пару минут».

«Он… причиняет боль?»

«Разве что совсем незначительную».

«Хорошо!.. Спасибо, и до свидания!»

Ха-ха!.. Мне ли было не знать, что он вернется?


Старый Джилло Польятти жил в миле от ворот Капенне, рядом с базиликой Святого Себастьяна, в доме – скорее крепости – построенном и оборудованном по его собственным планам. Обитые железом двери, запирающиеся на тройной засов, окна, снабженные тяжелыми решетками, – в общем, человеку постороннему вход в него был заказан.

Штат прислуги был сведен к минимуму: старый торговец чётками имел лишь одну служанку – Гвидуллу, капуйскую крестьянку. То была кормилица Маттурино, которую Джилло оставил у себя на службе, потому что ее содержание обходилось ему в сущие гроши; она питалась одним лишь маисом и пила только воду.

Эта Гвидулла была достойная женщина; она души не чаяла в своем ragazzino, маленьком мальчике, как она продолжала фамильярно называть Маттурино. И он тоже очень ее любил, свою старую balia, кормилицу, гораздо сильнее, чем деда! Она была такой доброй! Сколько раз, видя, как, опечаленный тем, что предок вновь отказался развязать для него тесьму на своем кошельке, он, понурив голову, идет к выходу, сколько раз Гвидулла говорила своему ragazzino, вкладывая ему в руку сэкономленные ею пять или шесть экю:

«Держи! Бери, бери – не отказывайся! Купишь себе перчатки… мыло… иль мазь какую!..»

О, да, он очень ее любил, свою кормилицу, этот Маттурино! Так любил, что, разбогатев, осыпал бы ее золотыми монетами вместо ее серебряных экю!

На следующий день после нашей встречи, в девять утра, он явился к деду. Так как день был неприемный, balia весьма тому удивилась.

«Уж не заболел ли ты, мой мальчик?» – живо спросила она.

«Да, немного», – ответил он.

«О, так и есть! Ты такой бледный! Что с тобой?»

«Кашель».

«Нужно лечить. Дедушка твой тоже неважно себя чувствует».

«Вот как!»

В глазах Маттурино зажегся слабый огонек надежды: вдруг дед умрет своей смертью, и ему не придется убивать старика?

«Кто здесь?» – прокричал последний из своей спальни, услышав голоса.

«Это я, дедушка».

«А, это ты, внучок. И что тебе от нас нужно сегодня?»

Маттурино прикусил губу. Вот и все, что старик имеет ему сказать – обеспокоенным тоном, так как он явился не в положенный день: «И что тебе от нас нужно?» Какие уж после такого угрызения совести, если они вообще еще оставались?

Но Гвидулла вошла в комнату вслед за своим ragazzino.

«А вот что… Он хочет… он хочет нас видеть, – сказала она. – Он болен, по лицу видно. Возможно, нуждается в чем-то»

«Нуждается!.. Нуждается!.. – проворчал скупец. – Когда ты болен, то нуждаешься только в одном – в покое!»

«И в целебном настое из трав, – добавила balia. – Вы-то его уж два дня принимаете, ваш отвар!»

«Я его принимаю потому, что ты мне его даешь, я его не просил!»

Гвидулла пожала плечами. Сидя в углу, Маттурино мрачно взирал на деда.

«Ничего, нет, ничего от него не дождешься… живого!»

«Давай, Гвидулла, – продолжал старик, – чеши языком, чеши. Что привело тебя, внучок? Если ты действительно болен, разрешаю тебе проконсультироваться с врачом. Но прежде, где болит-то?»

«В груди».

«Понятно! Ты простудился. Делай, как я, пей огуречник: стоит не дорого и эффективен. Подсласти его медом, самую малость. Хочешь, Гвидулла отсыплет тебе немного огуречника и даст с собой баночку меда?»

«Спасибо, дедушка».

«Отказываешься? А вот и зря: врач ничего лучшего не пропишет. Гвидулла, принеси-ка нам этот огуречник, пусть внучок испробует, что это такое. Сам я пить пока не буду; еще не время. Утром, как встал, выпил, так что следующий мой прием – в полдень. Не стоит злоупотреблять лучшими средствами!»

Маттурино встал со стула и теперь делал вид, что листает лежащую на комоде книгу, чтобы скрыть возрастающую бледность.

«Так вы еще не завтракали, дедушка?» – спросил он.

«Что? Нет, не завтракал. Когда я пью отвар, то не завтракаю. А ты хотел позавтракать со мной?.. Но раз уж ты болен, то не должен быть голоден!»

«О, я вовсе не голоден. Просто хотел поговорить».

«Поговорить! С каких это пор нужно есть, чтобы поговорить. И потом, о чем поговорить? Слушай, Маттурино, расставим все точки над «i», пока здесь нет Гвидуллы. Надеюсь, мой мальчик, ты не полагаешь, что тебе удалось меня провести? Ты болен болезнью лисицы, которой хотелось бы загрызть курочку! Так вот, внучок, если ты рассчитывал добыть эту курочку с моей помощью, то ты сильно просчитался. Деньги я тебе даю в начале каждого месяца; сегодня 17-е, так что если ты поиздержался, затяни пояс потуже! От меня ты не получишь ни байока![21] Когда меня не станет, делай что хочешь. Можешь хоть за год потратить все то, что я с таким трудом копил всю свою жизнь. А пока заруби себе на носу: ты не получишь ни байоком больше того, чем я назначил тебе на содержание! Ни байоком!»

Старый Джилло Польятти в ярости топнул ногой. Вернулась Гвидулла, неся на подносе чашку отвара.

«Что случилось?» – спросила она.

«Ничего», – ответил старик сухим тоном.

«Ничего», – повторил Маттурино глухим голосом.

И, дрожащей рукой, он взял чашку настоя, который предложила ему кормилица.

В этот момент во входную дверь громко постучали.

«Кого еще принесла неладная?» – сказал Джилло Польятти.

«Это, наверное, булочник», – ответила Гвидулла.

Молоточек стучал не переставая.

«Булочник! – воскликнул старик. – Он что, пьяный, что так молотит! Молоток сломает! Ну, дождется он у меня!»

И в то время как Гвидулла спускалась открыть булочнику – так как это действительно был он, – Джилло Польятти через окно поливал его отборной бранью.

«Скотина! Так ли стучатся в приличные дома? С ума ты сошел, что ли?»

Инцидент длился всего пару минут, но и этой пары минут хватило Маттурино для того, чтобы перелить содержимое флакона в чашку с настоем огуречника.

Вернулась Гвидулла. Не переставая браниться, старик опустился в свое кресло.

«Разбойник! Негодяй! Ах! Какое несчастье, что приходится иметь дело с подобными мерзавцами!»

«Ну, – спросила balia, заметив, что ее ragazzino так и стоит с полной чашкой в руке, – чего не пьешь, малыш?»

Маттурино покачал головой.

«Я попробовал, – ответил он, – но мне как-то не понравилось».

«Ишь, какой разборчивый! – проворчал старик. – Пей давай! Это пойдет тебе на пользу».

«Спасибо, но меня от него мутит».

«Его, видите ли, мутит! Ну что ж, оставь: я сам его выпью… в полдень».

Маттурино вздрогнул, но только и смог вымолвить:

«Прощайте, дедушка».

«Прощай, мой мальчик. И дома сразу же ложись в постель; покой – это все еще лучшее лекарство, когда болен».

Внизу кормилица отвела молодого человека в сторонку.

«Ты хотел немного денег, так ведь?»

«Да».

«И он тебе отказал?»

«Угу».

«Возвращайся вечером, в шесть. Я дам тебе четыре или пять экю, которые смогу достать. И тебе нет необходимости подниматься к нему; я буду ждать тебя на пороге. Ты слушаешь?»

«Да. Спасибо, кормилица. До свидания».

«До свидания, мой мальчик. Как? Ты меня даже не обнимешь? О, да ты весь горишь! В шесть часов, не забудешь?»

«Не забуду!»


Маттурино весь день бродил по улицам, то и дело сверяясь с часами; ожидая и одновременно опасаясь часа, когда можно будет узнать, подействовал ли яд.

Наконец этот час пробил. Внук вернулся к дому деда. И сперва удивился, не обнаружив у дверей кормилицы.

«Сейчас подойдет», – подумал он.

Он прождал пятнадцать, двадцать минут, прохаживаясь взад и вперед. Никого! И ни шума шагов, ни какого-либо движения внутри. К удивлению, в нем добавилась смутная тревога. Почему Гвидулла, которая всегда держит данное слово, на сей раз его нарушила?

В семь часов он решился постучать. Никто не явился. Лишь звонкое эхо в ответ на стук молотка. Может, Гвидулла вышла? Да, она могла пойти за помощью… для умирающего хозяина.

Но если бы она вышла по этой причине, соседи бы знали об этом. А соседи, которые видели, как Маттурино стоит целый час у дома, и у некоторых их которых он даже осведомлялся, не видели кормилицу с утра.

Что до старого Джилло Польятти, то он никогда не покидал свою крепость.

«Наверное, со стариком и служанкой случилось несчастье, – даже не подозревая, как он прав, сказал юноше один торговец. – На вашем месте, синьор Маттурино, я бы вызвал офицера полиции, чтобы тот проник в дом».

Это предложение заставило Маттурино вздрогнуть. Вызвать полицию! И кому – ему!

Тем не менее так и следовало поступить: нужно же было как-то выходить из ситуации!

Разыскали barigello[22], который приказал некому слесарю открыть дверь. Тот промучился с замками с полчаса, но в конце концов дверь поддалась и barigello, двое сбиров и Маттурино направились в покои старого Джилло.

Поднимаясь по лестнице, отцеубийца держался руками за стену.

«Мужайтесь! – повторяли ему полицейские, принимая его страх за дурное предчувствие. – Мужайтесь, синьор! Возможно, несчастье не столь велико, как вы его себе представляете».

Несчастье оказалось еще более велико, чем его представлял себе Маттурино. И вырвавшийся вскоре у него крик отчаяния – настоящего отчаяния – доказал это.

Старый Джилло Польятти был мертв, безусловно, мертв. Но вместе с ним, рядом с ним умерла и Гвидулла. Как это случилось? По какому фатальному стечению обстоятельств служанка приняла яд, предназначавшийся ее хозяину? Вероятно, настой показался тому не достаточно подслащенным, или скорее больной нашел его переслащенным и, дабы убедить служанку в ее оплошности, заставил бедную женщину сделать пару глотков.

Как бы то ни было, Маттурино принялся рвать на себе волосы при виде безжизненного тела кормилицы. О! За все сокровища мира, за всю любовь – даже мою, он сам мне в этом признался – он бы и на день не сократил жизнь этой доброй и достойной женщины!

И – какое наказание для того, кто верил в божественное вмешательство! – убил ее он! Убил, убивая другого!

Маттурино плакал горючими слезами, но большая их часть была отнесена на счет горя, вызванного внезапной потерей деда.

Столь благополучно предупрежденная общественным мнением, полиция, не подозревая злого умысла, даже не стала проводить расследование.

Двое внезапно умерших стариков. То, в общем-то, был факт обычный, если не ординарный.

После того как были соблюдены все установленные законом формальности, Маттурино Польятти вступил во владение имуществом деда. Имуществом ликвидным: все свое состояние старый Джилло держал наличными, у себя в погребе. Сто тысяч цехинов. Его репутация толстосума не была преувеличенной.

Уже на следующий день после двойных похорон Маттурино явился ко мне – рассказать о случившемся. Я изобразила страх и ужас! Но долго ли можно таить злобу против человека, который заканчивает признание в убийстве такими словами: «Я пошел на это ради тебя!»

Я простила. Я простила с тем большей легкостью, что, отказываясь даже дотрагиваться до этого золота, которое, по его словам, пахло кровью его славной кормилицы – на кровь деда ему было наплевать! – Маттурино изъявил желание передать эти деньги в мое полное распоряжение.

В добрый час! О, в тот день, когда мне были переданы сто тысяч цехинов, я была столь нежна с моим любовником, что, утонув в опьяняющем сладострастии, его угрызения совести уменьшились на три четверти.

По взаимному согласию, мы покинули Рим. Ему там было не по себе; я же там скучала. Мы отправились в Милан и сняли чудесную виллу в пригороде, у подножия горы Брианца.

Три месяца пролетели в довольно приятном ничегонеделании. Однако ближе к концу этого срока Маттурино вновь сделался печальным и мрачным. Его совесть вышла из спячки, и моя нежность, которая уже начинала утомляться, ничего не могла с этим поделать.

Приближалась зима. Я намеревалась провести это время года в Милане, выйти в свет; Маттурино был против.

«Что ж, – сказала я ему после нескольких споров на эту тему, – оставайтесь в Брианце; а я поселюсь в городе, где вы будете меня навещать, когда сами того пожелаете».

«Нет, – ответил он, – я не желаю, чтобы вы меня покидали, и вы никогда меня не покинете! Это ради вас я совершил это гнусное преступление, так что будет справедливо, если теперь вы пойдете на небольшую жертву ради меня!»

Ха! Пока у меня не было ста тысяч цехинов, я еще могла смириться с тем, что Маттурино возлагает на меня ответственность, пусть и относительную, за свои поступки, но теперь, обладая этой суммой, я мыслила иначе. Он меня раздражал, этот человек, с его вечными упреками!

Глупец, если подумать!.. Дурачок, не только убежденный в том, что существует Бог отмщения, который рано или поздно наказывает виновных, но и изводимый видениями, фантазмами.

Зачастую ночью он начинал метаться по кровати, издавая крики ужаса. Днем, забывая, что слуги видят и слышат его, он предавался тысячам сумасбродств, внезапно бледнея и трясясь всеми членами, потому что ему являлся призрак-мститель его кормилицы или деда.

Впрочем, вскоре его беспрестанные и компрометирующие страхи закончились: в одну из ночей его камердинер нашел его мертвым в постели.

– А от этого вы как избавились? – спросила Екатерина.

– Честно говоря, точно уже и не помню, – ответила Тофана. – Кажется, это был какой-то фрукт… да, персик, который Маттурино Польятти съел за ужином.

Это «кажется», произнесенное Великой Отравительницей беззаботным тоном, вызвало у королевы-матери улыбку.

– Ну, а после? – спросила она.

Елена Тофана продолжала:

– Богатая, независимая, я вела веселую и широкую жизнь в Милане. Мой дворец – восхитительный дворец, который я сняла на Пьяцца дель Дуомо – был местом встреч самых красивых женщин и самых богатых синьоров всего герцогства. Блеском моих балов, великолепием моих приемов восторгался весь местный бомонд!

Я пропущу несколько галантных, но не имевших последствий приключений того времени, и вовсе не потому, что не встречала мужчин, расположенных глубоко мной увлечься – некоторые доходили до того, что готовы были взять меня в жены, а потому, что никто из них меня не прельстил… по крайней мере, в качестве серьезного любовника. Я была капризна и не признавала долгих связей. Мой час любить тогда еще не пробил.

Некто маркиз Жерарди, которому, как и прочим, я дала отставку после полутора десятка интимных свиданий, не пожелал с ней смириться. Он заявлял, что безумно любит меня; я принадлежу ему, и он никогда со мной не расстанется.

Я лишь посмеялась над этими самоуверенными притязаниями, которые были высказаны мне тет-а-тет. Но когда после одного из пышных обедов, где я совершенно не обращала на него внимания, Жерарди, в присутствии кучи гостей вновь обрушил на меня град уже набивших оскомину упреков, я, выйдя из себя, выкрикнула:

«Да избавьте же меня наконец от этого надоеды и глупца, кто-нибудь!»

«Если позволите, синьора, это сделаю я», – произнес чей-то голос.

То был голос шевалье Асканио Гаргальо, лишь недавно прибывшего в Милан в поисках приключений и всего несколько дней назад вошедшего в круг моих обожателей.

«Охотно, шевалье, – ответила я. – Убейте синьора Жерарди, и я буду вашей».

Гаргальо заколол Жерарди на дуэли. В тот же вечер, верная своему обещанию, я отплатила моему освободителю десятками поцелуев.

Он был весьма уродлив, этот шевалье Гаргальо, но уродливостью довольно своеобразной. К тому же он был умен и имел дурные наклонности. Он меня забавлял: я держала его рядом собой около месяца. Но в одно прекрасное утро я дала ему понять, что он волен искать новую любовь; я же, со своей стороны, желаю обрести полную свободу.

Он выслушал меня, не выразив не малейшего неудовольствия. Лишь когда я закончила, он подошел к кровати, на которой я отдыхала.

«Так это решено, моя дорогая Елена, и я вам надоел?»

«Всему есть свой предел, мой дорогой Асканио».

«Увы!»

Он вздохнул.

«Жаль! Мне с вами было так хорошо! Вы так прекрасны! Но раз уж вы настаиваете… Тому, кто наказал маркиза Жерарди за нелепое упрямство, не пристало выставлять себя на посмешище. Прощайте, моя дорогая».

Он поцеловал мою руку с печальным видом и вышел. Чтобы вскоре вернуться, но уже не грустным, а серьезным, степенным, почти церемонным.

«В чем дело? – спросила я удивленно. – Вы что-то забыли, шевалье?»

«Вовсе нет».

И, отвесив мне глубокий поклон, Асканио продолжал:

«Illustrissima signora[23], вы прогнали любовника – любовник ушел и больше не вернется! Сейчас перед вами мужчина, который просит вас уделить ему пару минут для одной крайне выгодной сделки, которую он намерен вам предложить».

«Сделки? Это еще что означает? Я не занимаюсь никакими сделками!»

«Если прежде и не занимались, то вскоре займетесь, синьора. Всему есть не только предел, но и начало. И сделками, как я уже сказал, крайне выгодными, раз уж я собираюсь стать вашим подручным».

«Моим подручным? Но в чем?»

«Именно об этом я и буду честь вам сейчас поведать».

«Поведать быстро, я надеюсь? Мне уже нужно уходить. Вы ведь не собираетесь, под видом шутки, по меньшей мере, сомнительного свойства, удерживать меня здесь насильно?»

«Насильно!.. О, синьора! Какое выражение! Насильно! Но если он вам так сильно сейчас докучает, только прикажите – и мужчина удалится так же, как и любовник, сию же минуту! Разве что он еще возвратится, так как он должен с вами переговорить. Это жизненно необходимо. И он с вами обязательно переговорит».

Невольно я почувствовала, что склонна подчиниться Асканио Гаргальо. Под напускной степенностью его тона я узрела нечто действительно серьезное, возможно, даже угрожающее.

«Я вас слушаю, – произнесла я. – Говорите».

«Благодарю. Я беден, но хочу стать богатым. С этой целью я разработал грандиозный план. В двух словах он таков: в Милане имеется порядка сотни юношей из богатых семей – по всей же Италии таких наберется около тысячи, и это еще по самым скромным прикидкам, которые только и ждут, когда их отец, мать, дядя, тетя или еще какой-нибудь родственник усопнет и они получат наследство, и которые ради приближения этого долгожданного момента без раздумий уступят более или менее значительную часть этих денег, особенно если будут знать, что сами они ничем не рискуют. Так вот: я решил, при поддержке нескольких друзей – и, главным образом, вашей, синьора, поддержке – стать тем, кто будет помогать этим достойным людям вступать во владение имуществом, которое им так не терпится заполучить».

«При моей поддержке? С какой стати мне вас поддерживать? – вопросила я, взволнованная схожестью слов Гаргальо с теми, что я так часто слышала – по этому же поводу – от Себастьяно Гритти. – Почему вы думаете, что я стану помогать вам в этих преступлениях, так как, очевидно, именно преступным путем вы намереваетесь «приближать» вступление этих юношей в права наследства?»

Отвечая на мой вопрос вопросом своим, Асканио Гаргальо холодно промолвил, вытащив из кармана записную книжку:

«Вы позволите мне, синьора, зачитать вам некоторые наблюдения, которые были сделаны вашим покорным слугой в отношении самых примечательных ваших слов и жестов за последние лет десять?»

«Прошу вас», – ответила я, с трудом сохранив невозмутимый вид.

Шевалье начал быстро читать заметки, изложенные примерно в таком виде:

«В 1541 году Елена Тофана, дочь бедного неаполитанского рыбака, которой на тот момент не исполнилось и десяти лет, повстречала некого Себастьяно Гритти, венецианца, по слухам, объявленного вне закона и нашедшего прибежище в Неаполе, который проникся к этой девочке глубокой симпатией и взялся дать ей образование. Он принимал ее в своем доме на Монте Кальварио, где на протяжении с поистине отеческой заботой обучал различным наукам.

Год 1545-й. Девочка выросла в привлекательную девушку. У нее появляется любовник, рыбак, некто Маттео Руццини, вследствие чего Елена забрасывает учебу. Но Маттео Руццини решает расстаться с Еленой Тофаной, намереваясь жениться на другой девушке – Флавии Клавоне.

Елена Тофана возвращается к Себастьяно Гритти.

Маттео Руццини и Флавия Клавоне играют свадьбу.

В день бракосочетания они умирают; умирают вместе со всеми своими родственниками в результате отравления, как показал врач, вызванный констатировать смерть, ядовитыми грибами.

Проходит три с половиной года после этой трагедии… Все эти три с половиной года Елена Тофана усердно грызет камень науки под началом Себастьяно Гритти.

Но Гритти умирает от внезапного апоплексического удара. Через несколько дней Елена Тофана украдкой покидает Неаполь для того, чтобы объявиться уже в Риме. Пять месяцев она живет там, ни с кем не заводя близких отношений, на то золото, которое оставил ей Себастьяно Гритти, прежде чем отошел в мир иной.

Но это золото подходит к концу. В числе прочих воздыхателей за Еленой Тофаной ухаживает некто Маттурино Польятти, единственный наследник своего деда, старого торговца чётками, человека необычайно богатого и не менее скупого, чье состояние оценивается в сто тысяч цехинов наличными.

Однажды ночью Елена Тофана принимает Маттурино Польятти у себя. На следующий день дед последнего внезапно умирает вместе со своей служанкой.

Маттурино наследует сто тысяч цехинов.

Проходит три месяца. Маттурино Польятти мрачен; его мучают угрызения совести. Елена Тофана желает на зиму переехать в Милан; Маттурино, которому не по душе светская жизнь, желает остаться в деревне.

Маттурино Польятти скоропостижно умирает. Заполучив деньги усопшего, Елена Тофана перебирается в Милан».

– Ваше величество понимает, сколь ужасный эффект произвело на меня чтение этих заметок? Тем не менее я позволила шевалье дочитать их до конца, ни разу его не перебив, но когда он закончил, воскликнула:

«Но кто вы такой, Асканио Гаргальо?»

Он поклонился.

«Я же уже сказал вам это, синьора, – ответил он. – Бедняк, который желает стать богачом и который рассчитывает, что благодаря вам и вашим знаниям его мечты сбудутся».

Я ужасно побледнела.

«Ну же, мой дорогой друг, – продолжал шевалье сердечным тоном, – возьмите себя в руки. Что вас так пугает?»

«Как вы узнали… все, что знаете?»

«Желая это узнать, только и всего».

«Вы были знакомы с Себастьяно Гритти?»

«Ни с одной из персон, перечисленных в этом историческом резюме, я знаком не был».

«Но тогда кто вам сказал?»

«Я задавал вопросы; наводил справки в Неаполе, Риме, Брианце, здесь. О, не волнуйтесь! Никто и нигде вас не подозревает!»

«За исключением вас?»

«Обо мне можете не беспокоиться. Именно потому, что у меня есть даже не подозрение, а уверенность в том, что вы способны на все, моя красавица, я заранее готов выразить вам свою признательность».

«Признательность!..»

«Разумеется. Так как, благодаря нашему союзу вскоре я буду купаться в золоте».

«Так этот союз – отнюдь не выдумка?»

«Вот те на!.. Выдумка!.. Вам нужно немедленное доказательство его реальности? Так слушайте.

Промотав за пять лет все доставшиеся ему от отца деньги, лишившись родового имения, граф Винченцо Пинтакунда теперь положил глаз на состояние своего дядюшки. К сожалению, у этого дядюшки есть жена и дети. Если только не вмешается Провидение, Винченцо и думать не стоит о том, чтобы прибрать наследство к рукам.

Почему бы нам, моя дорогая Елена, не сыграть роль этого Провидения, которого он так ждет? Даю слово, что лично вы получите десять тысяч цехинов из состояния маркиза Амброзио Пинтакунды».

«Но вам ведь понадобятся сообщники для достижения вашей цели…»

«Разве я не говорил вам, что у меня есть друзья, готовые действовать по первому моему слову?»

«И эти друзья узнают…»

«Будьте спокойны: эти друзья узнают лишь то, что я соизволю им сообщить. Я нашел вас… как находят сокровище; я догадался, что Себастьяно Гритти, этот ссыльный венецианец, достиг великих высот в искусстве убивать, и что вы стали его достойной ученицей и соперницей. Я не настолько глуп, чтобы скомпрометировать эту тайну, доверив ее даже друзьям. Благодаря вашим талантам – а их я ценю очень высоко, – вы станете душой этого союза, душой загадочной; я буду его головой, головой, в которой зреют планы; все прочие – его руками, которые выполняют то, что им приказано. Вам будет отходить треть всего дохода; такую же долю буду забирать себе я; оставшиеся деньги станут делить между собой наши помощники, и, поверьте мне, им не на что будет жаловаться. Ну, что думаете? Не приступить ли нам сейчас же к обсуждению наших действий? Граф Винченцо готов; мне осталось лишь договориться с ним о конкретной цифре нашей прибыли. А за ним последуют другие, десятки других… Повторяю вам, моя дорогая: мы напали на золотое дно, и едва мы начнем его беспардонно разрабатывать, как нам станут доступны любые удовольствия!»

Я протянула Асканио Гаргальо руку.

«Я согласна. Но почему вы только сейчас решили обсудить это со мной?»

Он улыбнулся.

«Будучи вашим любовником, я не хотел вас пугать», – сказал он.

«А сейчас?»

«А сейчас, когда мы лишь друзья, как человек деловой, я предпочитаю уже не церемониться».

Граф Винченцо дал свое согласие на начало операции. Морально – в подобного рода сделках Асканио Гаргальо на подписании контрактов не настаивал. Он был убежден, что подобные требования в девяти случаях из десяти вынудят заинтересованных лиц прервать переговоры.

Оставалось лишь поразмыслить над тем, как все провернуть. Выяснив у Гаргальо привычки маркиза Пинтакунды и его семьи, я приняла соответствующие меры.

Самолюбие всегда подталкивало меня к использованию различных методов уничтожения.

Маркиз Пинтакунда, его жена и дети, которых было четверо – двое сыновей и две дочери, – были людьми в высшей степени набожными. По воскресеньям все вместе они ходили в собор слушать мессу. Кроме того, первого числа каждого месяца, в полночь, они в обязательном порядке присутствовали в личной часовне, выстроенной в их дворце и обслуживаемой дьяконом храма Святого Александра, на поминальной службе в честь одного из их предков, свято почившего во времена Крестовых походов в Палестине.

Скорее по расчету, нежели из чувства долга, обычно бывал на этой церемонии и граф Винченцо; но 1 сентября 1550 года, по совету Гаргальо, он от нее уклонился.

Месса длилась два часа, ни больше, ни меньше, и на протяжении всего этого времени, как если бы во дворце маркиза находился сам великий герцог, слуги получали приказ ни в коем случае не отвлекать хозяина и его семью от их молитв.

Итак, было 1 сентября 1550 года. За несколько минут до полуночи Амброзио Пинтакунда, его жена Радегонда, сыновья Систо и Тациано, дочери Олива и Текла вошли в часовню, ярко освещенную пятьюдесятью свечами, и заняли места на своих креслах – маркиз с супругой – в первом ряду; позади них – дочери, семнадцати и шестнадцати лет от роду, и наконец за сестрами, Систо, которому шел двадцатый год, и Тациано, совсем еще ребенок.

Полночь. В сопровождении мальчика из церковного хора появился дьякон. Служба началась. По прошествии четверти часа Текла шепнула Оливе:

«Сестра, у меня что-то кружится голова…»

«И у меня тоже, – ответила Олива. – И дышать тяжело».

Заметив, что девушки о чем-то переговариваются, Систо наклонился к ним и спросил:

«Что-то не так?»

«Мы плохо себя чувствуем».

«И я тоже. Едва могу дышать. Сообщить о вашем состоянии отцу и матери?»

«О, нет, брат мой! Вы же знаете, что они запрещают нам их беспокоить во время молитвы».

«Ладно».

Систо откинулся на спинку кресла рядом с младшим братом, который, казалось, задремал. Тем временем маркиза прошептала супругу:

«Вы не находите, мой друг, что сегодня здесь очень душно, и ладаном пахнет сильнее, чем обычно?»

«Замолчите, сударыня, – ответил маркиз. – Время ли думать о нас, когда священник молит Господа об успокоении души нашего высокочтимого предка, знаменитого Массимино-Джулио-Фабиано-Бениньо Пинтакунды!»

Маркиза умолкла. Вслед за недомоганием наступило оцепенение, в котором не было ничего мучительного: ей показалось, что она погружается в сон, сладкий сон. Мутным взором она окинула сыновей и дочерей: все были неподвижны; закрыв глаза, они поникли головами в свои молитвословы.

Даже священник, преклонивший колени на ступени алтаря, рядом с мальчиком, из хора не шевелился.

Маркиза закрыла глаза. Глаза ее супруга закрылись еще пару минут назад.

В три часа утра, когда, удивленные столь продолжительной службой, слуги замка Пинтакунды осмелились войти в часовню, в ней не оказалось ни единого живого существа.

Маркиз, его жена, их сыновья и дочери, дьякон и мальчик из церковного хора – все они были мертвы, все!

Их убили аромат ладана и испарения, шедшие от свечей, которые прошли через мои руки и которые я отравила!


Глава V. Конец истории Тофаны. – Преступление во имя любви

Екатерина одобрительно кивнула – не без некоторой иронии.

– Умерли, слушая мессу! – сказала она. – Этим людям, графиня, поистине грех на вас жаловаться, так как для меня нет сомнения, что, уйдя из жизни с молитвой, они определенно попали прямиком в рай! А граф Винченцо, полагаю, унаследовал все их состояние?

– Да, унаследовал.

– А вам достались десять тысяч цехинов?

– Да, госпожа. Граф обещал Гаргальо тридцать тысяч – столько тот от него и получил.

– И ваш союз с Гаргальо продолжился?

– Он длился пять лет.

– И за все эти годы ни один из наследников – получивший свое наследство благодаря вам, разумеется, – не отказался платить?

– Ни один.

– А еще говорят, что итальянцам недостает лояльности!

– О, возможно, была и другая причина, по которой наши должники предпочитали свой долг не оспаривать.

– И какая же?

– Гаргальо предупреждал их, что, в случае, если они нас обманут, мы отравим уже их самих.

– Справедливо! И более чем кто-либо другой убежденные в вашем могуществе, они предпочитали соблюдать соглашение, чем рисковать присоединиться в могиле к тем, кого, по их просьбе, вы туда уже отправили. Что стало с Гаргальо? Он еще жив?

– Нет, госпожа. Хотите знать, как он умер? В последние годы он не знал меры ни в чем и постепенно начал спиваться. А когда он был пьян, у него развязывался язык. Он много раз клялся мне, что избавится от этой пагубной привычки, но все его обещания оказывались пустыми… Из-за его пьяных разглагольствований мне пришлось последовательно покинуть Геную, Турин, Ливорно, где меня уже начали называть Отравительницей, пока однажды, во время обеда с моим оруженосцем, Орио, у него не случился инсульт.

– Ха-ха!.. Для человека неглупого этот парень поступил весьма неосмотрительно, сев трапезничать с вашим оруженосцем… Но перейдем к вашей последней истории, графиня. Истории вашей любви, истории вашего материнства… Если позволите, прежде я выпью воды, чистой воды – ваши яды возбуждают во мне жажду!

Екатерина, конечно же, шутила, но Тофана к этой шутке осталась совершенно безучастной. Она подала королеве-матери то, что та требовала – воду из графина, которую пила сама.

Королева осушила стакан за пару глотков, а затем сказала:

– Вот теперь можете начинать. И, повторюсь, все, что вы рассказываете, мне очень интересно, потому что это так занимательно!.. Вы, оказывается, женщина весьма решительная, Елена Тофана!

– Прежде всего, я – слуга вашего величества! – ответила смиренным тоном Великая Отравительница.

С минуту она помолчала, а затем, собравшись с мыслями, продолжила:

– С шевалье Конрадом де Верлем я познакомилась в Венеции, в 1558 году.

– Конрад де Верль! – произнесла Екатерина Медичи. – Это имя кажется мне знакомым. Уж не входил ли этот Конрад де Верль в группу французских дворян, посланных королем Генрихом II, моим супругом, с частной миссией к дожу Лорану Приули?

– Да, госпожа. Конрад де Верль был кузеном барона де Ла Мюра, главы королевского посольства.

– Ну разумеется! Этого несчастного барона де Ла Мюра, которого этот мерзавец барон дез Адре недавно убил вместе со всей его семьей и гостями в отместку за старую обиду. Но продолжайте…

– Обо мне тогда уже по всей Италии ходила дурная слава. Ради спокойной жизни в Венеции, где, кстати, мне покровительствовал один из членов Совета Десяти[24], которому я некогда оказала весьма значительную услугу…

– А! Так вы оказывали услуги даже членам Совета Десяти?

– Я оказывала услуги как самым могущественным, так и самым безвестным людям по всей Италии, госпожа.

– И вас там так ненавидят! Неблагодарные!.. Но мы отвлеклись.

– Ради спокойной жизни в Венеции я сменила имя: меня звали маркиза Сперино. Под этим именем я и сблизилась с Конрадом де Верлем. Сначала эта связь имела для меня те же приятности, что и предыдущие, но Конрад был так мил, обходителен, остроумен, что то, что я считала прихотью, стало страстью, жгучей, непреодолимой страстью…

Конрад меня обожал. По крайней мере, он так говорил, и у меня не было причин ему не верить. Увы! Почему так должно было случиться, что посреди нашего счастья возник злой гений в виде соперницы, и оно вдруг разрушилось?

Напротив дворца, который я снимала у большого канала, жила одна куртизанка по имени Пезара. Из своего окна в любое время дня и ночи эта Пезара могла наблюдать, как Конрад де Верль входит ко мне.

Он был молод и привлекателен; она узнала, что он богат, и решила у меня его похитить. Однажды вечером на площади Сан-Марко к Конраду подошла некая дуэнья и попросила его проследовать к гондоле, где, как она выразилась, его ждет очаровательное приключение.

Он был француз, охочий до всего нового, романтичного; он последовал за дуэньей, которая привела его к Пезаре. О, она сразу перешла к делу!

«Я люблю тебя, – сказала она. – Люби же и ты меня!»

Пезара была очень красива; возможно, Конрад не решился категорично высказаться против такого предложения. Так или иначе, боязнь оскорбить мои чувства возобладала над тягой к наслаждению.

«Простите, моя дорогая, – ответил он, – но вы несколько опоздали. Я больше не принадлежу себе».

«Я знаю, – сказала Пезара. – Вы – любовник маркизы Сперино, и ваша связь длится около двух месяцев. Не чересчур ли долго?»

«Возможно, для вас и чересчур, но не для меня».

«Подарите мне ночь, всего одну!»

«Ни единого часа!»

«Это ваше последнее слово, мой дорогой?»

И за счет ловкого движения, всего лишь распустив тесьму на платье – позднее дуэнья мне все рассказала в деталях, – Пезара предстала перед молодым атташе посольства практически обнаженной.

А тело, следует заметить, у нее было просто восхитительное!

Но Конрад по натуре своей был человеком тонким и деликатным. Бесстыдный поступок куртизанки не распылил, а охладил его желание.

«Последнее! – промолвил он брезгливо. – Извольте приказать, синьора, чтоб меня отвезли обратно, на площадь Сан-Марко».

Пезара прикусила губу.

Через несколько минут Конрад ступил на traguetto[25] и удалился, сухо бросив: «Прощайте, синьора!»

Вне себя от гнева, синьора вернулась в свой дворец. Она пылала яростью как к тому мужчине, который ею пренебрег, так и к той женщине, ради любви к которой этот мужчина ею пожертвовал. Как отомстить им обоим? Как раз над этим она и ломала голову, когда объявили о приходе одного из ее поклонников, Мингоцци.

Невероятно богатый, но не менее безобразный, горбатый и злобный, Мингоцци вот уже полтора месяца тщетно ухаживал за Пезарой; она никак не могла решиться, даже за все его золото, на то, чтобы отдаться этому уроду.

Но этот урод был могуществен, и не только по своему богатству, но и по своим связям. Он знал в Венеции всех; не было ни одного секрета – касалось ли то людей благородных или же самых недостойных, которым бы он не обладал.

«Мингоцци, – сказала ему Пезара без лишних слов, – я ненавижу маркизу Сперино, мою соседку. Дайте мне средство, надежное средство ей навредить, и завтра же я буду вашей».

У горбуна загорелись глаза.

«Договорились! – ответил он. – Только, чур, играем в открытую. Почему вы ненавидите маркизу Сперино?»

«Потому, что люблю ее любовника».

«Ага! Ее любовника, шевалье Конрада де Верля, атташе посольства Франции при нашем светлейшем доже. Что ж, мы дадим вам верное средство, которое отдалит шевалье Конрада де Верля от его любовницы; это несложно! Случай тому благоприятствует. Тем не менее я должен предупредить вас, моя красавица, что, затевая подобную игру, вы, возможно, подвергаете себя серьезной опасности. Маркиза без ума от шевалье!»

«Лишний повод их разлучить!»

«Будь по-вашему! Но если она узнает, что это вы их разлучили, она вас накажет».

Пезара пожала плечами.

«Я ее не боюсь».

«Гм!.. Так вы решились?»

«На все!»

«Хорошо! Тогда вы сейчас напишете Конраду де Верлю то, что я продиктую».

Пезара села за стол, и Мингоцци начал диктовать:

«Шевалье,

Речь идет о вашей чести.

Завтра вечером, в восемь часов, приходите к Паглийскому мосту. Там вас будет ожидать гондола с красным фонарем, и в этой гондоле – человек, у которого есть для вас важнейшая информация.

Речь идет о вашей чести».

Куртизанка закончила писать.

Несмотря на уверенный вид Мингоцци, ее раздирали сомнения.

«Но что это за важнейшая информация?» – спросила она.

«Поцелуйте меня, – ответил горбун, – и одним словом, одним именем – настоящим именем маркизы Сперино – я дам вам понять ее ценность».

«А! Так маркиза Сперино – вовсе не маркиза Сперино? Ну и дела! Да одно это уже… Вот ваш поцелуй!»

И розовые губки куртизанки ткнулись в фиолетовые уста горбуна.

«Ну а дальше?» – спросила она.

Горбун прошептал слово, всего одно, но и его оказалось достаточно, чтобы физиономия его слушательницы вытянулась от изумления.

Мингоцци это заметил и немного насмешливо спросил:

«Ну как, еще не отказались от своего замысла, моя дорогая?»

«И не подумаю!» – ответила Пезара.


– На следующий день, как, впрочем, и в предыдущие несколько суток, я нехорошо себя чувствовала и не могла найти этому объяснения. Я испытывала желание одновременно и плакать, и смеяться. Постоянно хотелось есть. Приступы беспричинного беспокойства сменялись взрывами безудержной радости, столь же беспричинной. Я с нетерпением ждала Конрада, зная, что, когда он окажется рядом, все мои страдания пройдут, но он в тот вечер сильно задерживался. Девять часов… Половина десятого… Я начала беспокоиться.

Ах, его шаги! Шум его шагов, наконец-то!.. Я встала, чтобы побежать ему навстречу…

Сердце так кольнуло, что я вынуждена была вновь опуститься в кресло.

То было предупреждение. Моя пытка начиналась.

Он вошел, и я тотчас же заметила, что он смертельно бледен.

«Что с вами, мой друг? – воскликнула я. – Что случилось? Вас что-то расстроило?»

Безмолвный, он стоял напротив и пристально смотрел мне в глаза.

«Да ответьте же, Конрад! Почему вы так бледны? И сядьте же наконец рядом со мной, обнимите меня!»

Моя рука искала его руку, но он отстранился и ледяным голосом произнес резко:

«Вы знакомы с Тофаной, маркиза?»

Я вздрогнула. О, с этого мгновения у меня не осталось и тени сомнения! Конрад знал. Ему сообщили, кто я. Машинально, тем не менее, я еще боролась против этого убеждения.

«Нет», – ответила я.

Он продолжал тем же тоном:

«А, так вы с ней не знакомы? Однако же вы говорили, что много путешествовали? Это так, но… По крайней мере, вы слышали об этой ужасной женщине?»

«Да, слышала».

«Вы разделяете той всеобщий ужас, что она внушает?»

«Да».

«Тогда вам будет приятно узнать одну новость, касающуюся ее, которая ходит со вчерашнего вечера по Венеции. Будучи до сих пор не в силах поймать эту гнусную Отравительницу, которой покровительствуют люди, не менее мерзкие, чем она сама, и наказать ее по заслугам, возмущенные неаполитанцы нанесли удар по тем, кого она любит… если она вообще способна любить кого бы то ни было».

«Что вы хотите этим сказать?» – пробормотала я.

«Вы не понимаете? Елена Тофана – уроженка Неаполя, где ее семья… Ха-ха!.. У этого есть даже семья… Похоже, она даже заботилась о близких, посылая им обагренное кровью невинно убиенных ею золото… Так вот: теперь в подобных посылках нет нужды. Жители Неаполя, которым было стыдно, что среди них живут родственники этого чудовища, убили ее отца и брата, и лишь ее матери, которую подобрали монахи, удалось уцелеть. Разве это не счастливая новость, а? Вот уж поплачет та, которая принесла столько горя людям!.. Но что это? Похоже, и вы плачете, маркиза? С чего бы?»

«Вы ошибаетесь, мой друг: я не плачу! Я смеюсь… Ха-ха-ха!.. Неаполитанцы убили отца и брата Тофаны!.. Ха-ха-ха!.. Славные неаполитанцы!.. Ха-ха-ха!..»

Должно быть, мой смех был ужасен! Возмутителен!

Смеяться, узнав, что какие-то негодяи убили твоих отца и брата!

Но говорю же: я любила Конрада!.. Чтобы попытаться обмануть его относительно моей отвратительной личности, полагаю, я бы смеялась даже тогда, если бы и меня саму убивали, разрывали на части, сжигали заживо!

Тщетные усилия! Мне не удалось обмануть любовника. Напротив, моя веселость, мотив которой он, конечно, не понял, привела его в ужас.

«Довольно! – промолвил он с властным жестом. – Покончим с этой недостойной комедией! Я знаю, кто вы: вы и есть Тофана!»

«И что? – ответила я, почувствовав облегчение оттого, что нет больше необходимости лгать. – Да, я Тофана. И что?.. В чем упрекаешь меня ты, Конрад, ты, которому я не причинила никакого вреда? Разве я тебя не люблю? Тебе нужна моя кровь, вся моя кровь? Можешь ее забрать. Тебе нужно мое золото? Оно твое».

«Твое золото! – в его голосе прозвучали интонации невыразимого ужаса. – Она еще смеет говорить о золоте!.. Золоте, которое накопила».

«Я совершила ошибку! Прости меня!.. Да, я безумна! От моего золота тебя воротит… Но моя кровь… Пролей ее до последней капли, если собираешься меня оставить! Я скорее умру, чем буду знать, что ты принадлежишь другой!»

«Тем не менее именно так оно и будет, клянусь вам, и в самое ближайшее время!.. Я намерен немедленно стереть следы ваших ласк, которые теперь представляются мне грязными пятнами, в объятиях первой же встречной!.. Я был любовником Тофаны!.. О, любовником Тофаны!.. Демона!..»

«Но разве для тебя, для тебя одного, этот демон не был и всегда будет лишь женщиной? Женщиной, которая любит тебя, которая тебя боготворит! Хочешь, я буду тебе не просто любовницей? Хочешь, я стану твой служанкой… рабыней… собакой… всем! Я стану для тебя всем, чем ты прикажешь мне быть! Ты сможешь ходить по мне, и я не буду жаловаться! Сможешь бить меня – и я буду улыбаться! Но умоляю тебя, Конрад, умоляю: не оставляй меня!»

Я ползала у него в ногах.

«Прощайте!» – сказал он.

«Конрад!.. Ради всего, что тебе дорого…»

«Прощайте!»

«Если тебе тяжело видеться со мной ежедневно… что ж, мы можем видеться всего два раза в неделю… Один раз!..»

«Прощайте!»

«О, всего один раз! Я поселюсь в какой-нибудь глуши, где никто тебя не увидит!»

«Прощайте!»

«Нет! Нет! Нет! Не говори мне – «прощайте!» Скажи, что ты вернешься. Если ты меня больше не любишь, позволь хоть мне любить тебя!»

«Прощайте!.. О, презренная, которой только что сообщили, что из ненависти к ней убили ее отца и брата, и которая способна оплакивать лишь потерянную любовь!.. Довольно, Елена Тофана! Позвольте же мне уйти. Разве вы не видите, что мне противны уже одни ваши прикосновения?»

«Конрад!.. Смилуйся!..»

«Единственная милость, которую я могу вам оказать, это забыть о том, что я имел несчастье вас знать. И я забуду».

«Конрад!..»

Он резко меня оттолкнул; он уходил… Я бросилась к нему, вцепилась в одежду и, глядя прямо в его глаза, прошептала:

«Хотя бы уезжай отсюда, из Венеции! Чтобы я больше тебя не видела! Чтобы не знала, что ты принадлежишь другой! Ты оставляешь мне отчаяние, избавь же меня от ревности!»

Он пожал плечами.

«Я ужинаю у Пезары, вашей соседки».

И он удалился.

«У Пезары!.. Так это Пезара донесла ему, кто я такая!..»

И он собирается провести ночь с этой женщиной!.. О!..

Если я была низкой, то каким же был он? Через окно я видела, как он вошел во дворец этой куртизанки. Он пробыл там всю ночь. Всю ночь я простояла на балконе, прислушиваясь – прислушиваясь душой! – к их поцелуям.

Утром я была уже совершенно спокойна. Отчаяние ушло, а вместе с ним и весь гнев. В голове вертелась лишь одна мысль:

Конрад де Верль сам того пожелал. Он умрет. Прежде я убивала лишь из ненависти или же из алчности. Теперь я собиралась убить из любви.

Я не шучу: то была для меня последняя любовная радость – думать, что вскоре этот человек, столь часто трепетавший от наслаждения на моей груди, содрогнется от боли в крепких объятиях Смерти. Смерти… моего послушного вассала.

Что до Пезары, то ей тоже предстояло умереть, но особенным образом. Яда для этой мерзавки было бы мало – от яда не страдают!

Я распорядилась насчет отъезда на Кьоджу – один из островков, принадлежащий, как вашему величеству известно, Венеции, – где у меня был загородный домик, резонно решив, что там у меня будет больше свободы для действия.

Именно на Кьоджу ко мне приезжала подкупленная Орио, моим оруженосцем, дуэнья Пезары, которая рассказала, как ее хозяйка, при помощи горбуна Мингоцци, задумала отвадить от меня Конрада де Верля, открыв ему, что маркиза Сперино есть не кто иная, как Елена Тофана, Великая Отравительница.

Мингоцци. Еще одно имя в моем списке приговоренных.

Начала я с Пезары. Конрад де Верль был ее любовником всего одну ночь. Будучи куртизанкой по роду занятий, она могла иметь капризы, но только не любовь.

Уже через день после той ночи она принимала у себя вечером молодого и прекрасного кавалера, прибывшего, по его словам, из Генуи с полными золота карманами.

Но как только двери закрылись, слуги удалились, а она начала раздеваться, чтобы отправиться вместе с этим кавалером в постель, он вдруг сказал ей:

«Можете помолиться, Пезара… если умеете… так как сейчас вы умрете».

Она решила, что он шутит.

«Умереть от удовольствия я всегда согласна!» – ответила она, рассмеявшись.

«Нет, – сказал нанятый мною браво[26], – нет, вы действительно умрете – от трех ударов вот этого кинжала».

Три – столько я их приказала ему нанести, но так, чтобы дух она испустила лишь с третьим.

«Кто вас нанял?» – спросила Пезара, задрожав всем телом.

«А вы не догадываетесь? – промолвил браво. – Этой ночью – ваша очередь; в следующую умрут шевалье Конрад де Верль и сеньор Мингоцци».

«Ах! – воскликнула куртизанка, застучав зубами. – Так ты принадлежишь Тофане?»

«Вот видите – все-таки догадались. Вы готовы?»

«Пощади меня и можешь забрать себе все, что здесь есть».

Браво вытащил кинжал.

«Я – человек чести, синьора. Мне заплатили за ваше убийство – и я вас убью».

И он вонзил кинжал ей в грудь. Она хотела закричать, но он закрыл ей рот одной рукой, тогда как другая его рука нанесла ей вторую рану. Обливаясь кровью, она повалилась на паркет и закатила глаза, изображая умершую, дабы избежать третьего удара. Но Гамма – так звали браво – был в курсе всех хитростей подобного рода.

«Синьора, – сказал он, склонившись над Пезарой, – у вас было время пожалеть, согласно желанию моей клиентки, о том, что вы увели у нее любовника. Теперь же – умрите».

И он пронзил ей сердце.

Сутки спустя Конрада де Верль настигла, в его комнате, такая же смерть, какой некогда умерла семья маркиза Пинтакунды; Мингоцци убил яд, подсыпанный в дорогое его сердцу кипрское вино его доверенным слугой.

Когда слух об этих смертях распространился по Венеции, я уже покинула Кьоджу и, сопровождаемая Орио и группой надежных людей – мы все переоделись цыганами, – была уже на полпути в Неаполь.

В Неаполь, где я намеревалась разыскать мать.

С тысячами трудностей, но мне все же удалось ее разыскать – в монастыре ордена францисканцев, которые и спасли ее от людского гнева.

Я никогда не была нежным созданием, но когда я увидела эту бедную женщину, которая дала мне жизнь, на глаза мои выступили слезы.

От того ужаса, который вызвало у нее убийство мужа и сына, волосы ее стали совершенно седыми, к тому же она меня едва узнала. Покинуть монастырь она отказывалась, и нам пришлось увезти ее силой.

Через несколько дней мы уже находились в предместье Бергамо, в небольшом домике, где я намеревалась провести всю зиму 1558 года: после пережитых эмоций я чувствовала бесконечную потребность в покое и отдыхе.

Матушка, которой я постаралась обеспечить наилучший уход, постепенно приходила в себя: она уже называла меня по имени и, похоже, была рада тому, что мы воссоединились. Правда, в результате всех этих потрясений она полностью потеряла память. Прошлое для нее больше не существовало; она жила лишь настоящим и будущим.

Мне же, напротив, с каждым днем становилось все хуже и хуже. Но что со мной происходило?

Однажды утром, когда я прогуливалась с мамой по саду, какой-то внутренний толчок заставил меня остановиться. Увидев, как я сложилась вдвое, матушка подхватила меня под руку и подвела к скамье.

«Ну, и чему ты удивляешься, Елена? – промолвила она простодушно. – Твое недомогание вполне естественно, моя дорогая. Ты беременна».

«Беременна!» – воскликнула я.

«Несомненно. Это твой ребеночек шевелится в тебе. И кстати, почему ты не представишь мне своего мужа? Где он? Куда-то уехал?»

«Да-да… Уехал».

И я повторила, обрадовавшись и в то же время ужаснувшись откровению матери:

«Я беременна!.. О!.. И я убила отца моего ребенка!»

По крайней мере, пусть я и принесла Конрада де Верля в жертву своей мести… о которой теперь сожалела… плод нашей любви станет для меня предметом безграничного обожания!

Ребенок! У меня будет ребенок!

О, я не знаю, как выразить, госпожа, что я испытала при этой новости! Я смеялась и в то же время плакала.

Однако чем больше я размышляла, тем скорее проходила эта восторженность.

«Но имеет ли такая презренная мерзавка, как я, право быть матерью? Не предупреждает ли народная ненависть, уничтожив моих родных, меня о судьбе, которую она уготовила любому вышедшему из моего чрева созданию? Моих отца и брата убили – убьют и моего сына или дочь, когда узнают, что у меня есть сын или дочь… Что ж: об этом никто не узнает, так как, ради того, чтобы мой ребенок жил, я порву с ним бесповоротно». Такое решение созрело во мне всего через пять минут после того, как я ощутила первое движение этого ребенка в моей утробе.

До ноября 1558 года – именно в это время мне предстояло рожать – я жила затворницей в своем новом прибежище.

Я разродилась двумя близнецами. Ах! Природа была жестока ко мне в своей щедрости! Она подарила мне двух сыновей, мне, которой нельзя было признать и одного!

Орио уже давно, по моему распоряжению, разыскал в Палаццуоло, небольшой деревушке в окрестностях Бергамо, кормилицу, готовую исполнять свои обязанности, не задавая лишних вопросов.

С Терезой Бокки и ее мужем, бедными пахарями – золота для них я не пожалела, – мы условились, что Марио и Паоло будут жить под их крышей так долго, как это будет возможно.

И она продержали их у себя девять лет; на протяжении девяти лет я позволяла сыновьям жить в полной свободе на свежем воздухе, посреди залитых солнцем полей, как детям простых крестьян. За все эти годы лишь трижды – с закрытым маской лицом, дабы не быть узнанной, – оказываясь в Палаццуоло якобы проездом, я входила в дом Бокки и взглядом и сердцем приветствовала моих сыновей. Моих сыновей, которые подрастали и хорошели. Однако приближался час, когда следовало позаботиться об их образовании, их будущем.

Так случилось, что граф Лоренцано, растратив большую часть состояния жены, Бьянки Альбрицци, подвергался горьким и постоянным нападкам со стороны последней. Она угрожала обо всем рассказать брату, Луиджи Альбрицци, уехавшему в Америку попытать счастья, которого она собиралась вызвать, дабы урезонить мужа.

Граф Лоренцано попросил меня избавить его от этого дамоклова меча, зависшего над его головой. В ответ я выдвинула лишь одно условие: после смерти Бьянки Альбрицци Лоренцано возьмет на себя заботу о моих сыновьях, которых представит в свете в качестве своих племянников, сыновей Андрео Вендрамини, его недавно почившего в Испании брата.

Лоренцано принял это условие тем более охотно, что я обещала ему не только покрывать все расходы, связанные с обучением Марио и Паоло, но и до достижения ими двадцатилетия регулярно пополнять имевший обыкновение часто пустеть кошелек их мнимого дядюшки.

Бьянка Альбрицци умерла, и Марио и Паоло переехали во Флоренцию к графу Лоренцано.

Наделенные редкой сообразительностью и доверенные лучшим учителям, они менее чем за три года приобрели все желаемые знания. Однако я все же немного беспокоилась за их будущее в Италии. Меня часто бросало в дрожь при мысли, что кто-нибудь раскроет тайну их рождения. Мне казалось, во Франции они будут в большей безопасности.

Остальное вашему величеству известно.

– Да, – сказала Екатерина Медичи, – граф Лоренцано приехал в Париж и рассказал мне сначала о вас и ваших выдающихся талантах… которые могли бы мне быть полезными, затем о своих племянниках, для которых он просил моей поддержки. Я приказала Рене вызвать вас в его дом и позволила графу Лоренцано перевезти во Францию его племянников. И вот сегодня все ваши пожелания сбылись, сударыня: Марио и Паоло при французском дворе, где им ничто не угрожает; сами вы можете жить спокойно и счастливо рядом с вашими сыновьями… и вдали от ваших врагов. Вам остается лишь показать себя – служа мне – достойной всего того, чем вы мне обязаны, ради вас же самой и всех тех, кто вам дорог.

– И я готова все сделать, чтобы выразить мою признательность вашему величеству! – воскликнула Тофана. – Ваше величество в этом сомневается?

– Нет. Как я вам уже говорила, я люблю знать, кого я использую; вас я теперь знаю, знаю хорошо и убеждена, что могу доверять вам. Есть в вашей истории одна черта, которая мне особенно нравится, потому что она совпадает с моим собственным взглядом на некоторые вещи. Я прекрасно понимаю, почему вы убили Конрада де Верля, Конрада де Верля, оставившего вас ради другой. Ах! Как вы, должно быть, страдали в ту ночь, которую он провел напротив вашего дворца, с этой Пезарой, – ведь этот человек когда-то любил вас! Но любить… тот, кто вас не любит… тот, кто вас никогда не полюбит… и любит другую… Подобная пытка должна быть отомщена, не так ли, графиня?

Тофана, удивленная, но благоразумно этой своей эмоции никак не проявившая, поклонилась в знак согласия.

Вот оно что! В свои пятьдесят лет королева-мать вновь полюбила! И, конечно же, тот, кто вызвал у нее эту вторую молодость и имел неосторожность пренебречь ею, должен заплатить за свою дерзость дорогую цену!

Екатерина продолжала:

– Как выглядели те свечи, что горели на последней мессе семейства Пинтакунда?

– Они ничем не отличались от обычных свечей, если вы об этом.

– Где был яд?

– В фитиле.

– А, так это посредством сгорания. Значит, вы можете с любыми свечами…

– Достичь того же результата. Разумеется.

– Но что, если, к примеру, в спальне, ложась спать, зажигают всего две свечи?

– Может хватить и двух. Возможно, даже одной. О, после того случая с маркизом Пинтакундой я усовершенствовала мои яды.

– Прекрасно! Сколько вам нужно времени на изготовление двух свечей?

– Чтобы быть абсолютно уверенной в их эффективности, два дня.

– Хорошо. Послезавтра, в это же время, Пациано зайдет за ними. До свидания, графиня.

– Низко кланяюсь вашему величеству и еще раз благодарю вас за проявленную ко мне доброту.

Садясь в карету, королева-мать бормотала себе под нос:

– И все равно, эта Елена Тофана – мерзкое создание! Боже мой, столько убийств!.. Столько ужасов!..

Тофана же, оставшись одна, говорила себе:

– Это ж надо!.. Любить в пятьдесят лет!.. Любить так сильно, чтобы быть готовой пойти на убийство!.. Определенно, королева Екатерина Медичи, эта злобная старуха, сошла с ума!


Глава VI. Как Зигомала вынудил маркиза Альбрицци и шевалье Базаччо присутствовать при одном любопытном опыте

В этот же день, ближе к полудню, граф Лоренцано явился на улицу Старых Августинцев, в особняк д'Аджасета.

Читатель, конечно же, не забыл, что накануне Луиджи Альбрицци обещал зятю свести его с неким доктором, который, будучи более сведущим в медицине, нежели мэтр Амбруаз Паре, личный врач Карла IX, излечил бы графа от поразившей его странной болезни.

Дом д’Аджасета являл собой восхитительное жилище, особенно с тех пор, как в нем поселились маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо. Мебель, драпировка, ковры – все в нем было ослепительно роскошным.

В коридорах толпилась целая армия слуг и пажей, готовых явиться на первый же зов хозяев. Во дворе, под навесом, держалась группа вооруженных людей, коими командовал оруженосец Скарпаньино. В общем, всяк входящий в этот дом, чувствовал себя скорее гостем какого-нибудь принца, нежели обычных вельмож.

Альбрицци находился в обществе Карло Базаччо – мы пока продолжим называть последнего тем именем, которое дал ему маркиз, пусть уже и знаем, кем он являлся на самом деле, – когда объявили о приходе графа Лоренцано.

Он нахмурился, как человек, неожиданно услышавший неприятную новость.

– Не понимаю, чем вы руководствовались, Луиджи, – спросил Базаччо, от которого не ускользнула эта гримаса, – когда приглашали сюда этого человека для консультации с врачом – полагаю, это Зигомала, – способным, по вашим словам, помочь ему в его горе? Не думаю, что вы жаждете его исцеления.

– Конечно же нет, – живо ответил маркиз, – и даже напротив: я бы только рад, если бы она обострилась. Это сам Зигомала вчера утром пожелал встретиться с графом. С какой целью?.. Это мне не известно. Возможно, как раз для того, чтобы удостовериться, что болезнь прогрессирует, как он того и хотел. Впрочем, через пару минут мы это узнаем.

Пока хозяева переговаривались так полушепотом, слуга держался в сторонке.

– Проведите сюда графа Лоренцано, – приказал маркиз, – а затем сообщите о прибытии в особняк моего зятя доктору Зигомале.

Спустя несколько секунд на пороге гостиной возник граф Лоренцано и тотчас же с видом человека, явившегося за обещанной радостью, бросился к двум друзьям.

– Как видите, я точен, как часы, дорогой Луиджи! – воскликнул он.

– Премного вам за это признателен, господин граф, – промолвил маркиз.

– Но этот доктор, который должен меня вылечить… Где он?

В этот момент, словно отвечая на нетерпеливый вопрос графа, в комнату вновь вошел слуга и объявил:

– Доктор Зигомала ожидает вас, господа, в своем кабинете.

– Ба! – поразился Лоренцано. – Так этот доктор Зигомала – до чего ж необычное имя! – состоит у вас на службе, господа, раз уж он проживает в этом доме?

– Вы не ошиблись, – ответил маркиз. – Притом в двойном качестве: как врач, следящий за нашим здоровьем, и как друг, дающий нам мудрые советы.

– Неужели?.. Хе-хе!.. Вы мне об этом еще не рассказывали, Луиджи.

– О, вы еще много чего от меня не слышали, мой дорогой Лоренцано!

– Но из каких он краев, этот…

– Зигомала.

– Этот Зигомала. Так как фамилия ни на итальянскую, ни на французскую не похожа.

– Она армянская.

– Армянская!.. Вот уж не знал, что в Армении есть такие ученые люди!

– Но почему бы им там не быть, мой дорогой Лоренцано?

– Но это же очевидно. Разве что…

– Простите, но вот уже и дверь его кабинета.

– Да-да… Что-то я совсем заболтался. Так ли уж важно, откуда он родом, этот мэтр Зигомала – лишь бы вылечил; до остального мне и дела-то нету.

Впрочем, стоило графу Лоренцано переступить порог кабинета, как говорливости его тут же настал конец.

И отнюдь не потому, что в физиономии врача граф усмотрел нечто устрашающее – напротив, занятый чтением некой греческой книги, Зигомала поспешил захлопнуть сей том и вскочить на ноги при появлении трех вельмож, коих он приветствовал самым любезным образом.

Но, каким бы любезным он ни был, любой врач сперва производит на больного более или менее тягостное впечатление. Доктора являются исповедниками тела, точно так же, как священники являются исповедниками души, и когда душа или тело пребывают не в самом лучшем состоянии, с легким сердцем предъявить им свои раны может не каждый.

К тому же пусть лицо армянский доктор имел самое приветливое, кабинет его, заполненный причудливых форм хирургическими инструментами, чучелами животных, по большей части не встречающихся в Европе, запыленными старинными фолиантами и загадочными пузырьками и колбами, таковым отнюдь не являлся.

Тем временем Зигомала предложил нашим господам присесть, и когда Лоренцано направился к первому попавшемуся стулу, промолвил, указав на большое кресло эбенового дерева, стоявшее на неком подобии помоста:

– Нет-нет, господин граф, сюда, пожалуйста.

– Вот как! – сказал граф, приходя в еще большее волнение. – Но почему именно в это кресло, позвольте спросить?

– Потому что именно оно оставлено для больных, приходящих ко мне за консультацией.

– Понимаю, – пробормотал Лоренцано и плюхнулся в кресло.

Зигомала продолжал все тем же любезным тоном:

– Или вас ничего не беспокоит, господин граф, и вы явились не за консультацией?

– Еще как беспокоит, доктор. Мой шурин, маркиз Альбрицци, должно быть, говорил вам…

– Да, он рассказывал мне о симптомах вашей болезни, но я и сам вижу, что ваше здоровье не в порядке. Впрочем, я слышал, вас осматривал мэтр Амбруаз Паре. Каково его мнение относительно вашего недуга?

– Мнение?.. Хе-хе! Он затруднился поставить какой-то определенный диагноз.

– Полноте!

– Именно так: простодушно заявил, что ничего не понимает в моей болезни.

– Возможно ли это?

– Очень даже возможно, потому что так оно и было. А вам, доктор, эта болезнь знакома?

– К счастью, да. В Европе она распространена мало, но вот в Азии встречается весьма часто.

– Часто?

– Очень часто. У вас выпадают волосы и зубы, верно? На руках и ногах появились черные и фиолетовые пятна, и есть места, куда, как вам кажется, совсем не поступает кровь, не так ли?

– Точно!

– Но боли тем не менее вы не испытываете?

– Ни малейшей.

– Что ж, вы больны тем, что в Армении мы называем сухой гангреной, иначе говоря, гангреной того типа, когда вследствие закупорки кровеносных сосудов возникает постепенное омертвление тканей, приводящее к полному разрушению организма.

– Что?

– У вас она только началась, но должен заметить, что болезнь эта прогрессирует весьма быстро.

– Боже мой!

– Вскоре у вас начнут отваливаться пальцы рук и ног, как уже выпали волосы и зубы. Вы потеряете зрение, обоняние, осязание, двигательные функции и…

– Довольно, доктор! Довольно!

Прерывисто дыша, Лоренцано обвел присутствующих в кабинете растерянным взглядом и пробормотал:

– Но вы ведь предрекаете мне смерть, разве нет?

– Именно – смерть, – повторил Зигомала, не переставая улыбаться. – Да, господин граф, вам грозит не что иное, как смерть, и никаких иллюзий на этот счет вам питать не стоит. Впрочем, если хотите, мы можем несколько отсрочить ее приближение.

– Ах! Вы еще спрашиваете, хочу ли я этого?.. Да ради исцеления я готов отдать все, что у меня есть в этом м