Инна Валентиновна Булгакова - Литературный агент

Литературный агент 815K, 169 с.   (скачать) - Инна Валентиновна Булгакова

Инна Булгакова
Литературный агент

«Не удивляйтесь: преступление далеко не единственное произведение искусства, выходящее из мастерских преисподней»

Г. Честертон «Странные шаги»

Восковая свеча в высоком подсвечнике загадочно озаряла низкий деревянный потолок, пурпурную стену и светлые волосы девушки, ничком лежащей рядом (кто это?), и мою руку, сжимающую (что это?)… Внезапный просверк сознания: пальцы судорожно сжимают металлическую ручку ножа, нож вонзен под лопатку жертвы (моей жертвы?!). Инстинктивно рванул, хлынула кровь, тело развернулось ко мне энергично, словно живое, обдав потоком крови, проявившись лицом; по подбородку из уголка рта протекла алая струйка. Я весь затрясся и скатился с тахты, но кровь не отпускала… на руках, на ковре… настоящая бойня — меня преследует кровь! Нож выпал из руки с мягким стуком.

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…»

Молитва нейдет. И такая дикая дрожь сотрясает, что с места не могу сдвинуться, глаз отвести от нее, и все хуже мне становится наедине с нею.

Наконец с натугой шевельнулся. Надо идти «куда надо» и признаться. (В чем? В убийстве! Но я не помню!) А пути-то нет: шагнув через порог, я сразу спустился, сильно ударившись, в нижнее от деление моего морока — в могилу. Пурпурная комната сгинула в «черном квадрате», похоронили мигом и заживо. Или я тоже мертв? Запахло трупом, подземный холод сковал сердце. Да, мы с ней оба умерли. О, какая смертная тоска!

Я смирно лежал на затхлой земле; на груди, не давая вздохнуть свободно, сидит почти невесомое существо, и только легчайшая возня выдает его присутствие. Вот существо явственно, физически коснулось моих губ, я закричал беззвучно; демон прошелестел крыльями, пролетая над лицом моим, и отозвался глухим повтором: мор-умер, мор-умер, мор-умер…

Ладно, умер. Однако тело свое чувствую, оно разбито ноет в жутком холоде. И вот мне удалось, с третьей попытки, встать на четвереньки… просторная домовина — рука нащупала холодную влажную землю. И какая тьма — абсолютная, метафизическая! Еще выпрямился — голова ударилась обо что-то твердое… деревянная гробовая доска; подняв руки, нажал — шалишь, не поддается. Снова лег, прижавшись к земле.

И постепенно в меня проникло ощущение ирреальной жизни: шаги надо мною мерещатся, голоса, по кладбищу люди ходят, демон летает, разум мутится, вот-вот наступит удушье. Смирение мое окончилось криком на кресте: «Господи, неужели Ты меня оставил!» И движеньем — рвануть ворот свитера, как вдруг рука в этом отчаянном жесте задела что-то, отозвавшееся стеклянным звоном. Со страхом ощупал. Это же бутылка!

Полная. Откуда в могиле?.. Я с воплем вновь уперся руками в гробовую доску — и она легко отскочила, откинувшись. Сверху открылся квадрат света, точнее, полутьмы по сравнению с подземельем! Подтянулся, выбрался на поверхность.

Значит, я в погреб упал, когда вышел из той комнаты на кухню, я же не знал про погреб, не заметил в потемках, что люк поднят. Кто ж его поднял? А потом опустил!.. Ладно, объяснилось — не могила. Но животная радость жизни как вспыхнула, так и померкла. Ведь там на пурпурной тахте убитая!

Я осторожно закрыл люк, осторожно заглянул в комнату с догорающей свечой и рассмеялся «клинически». Трупа не было. Может, его вообще не было? Да вон же кругом потеки и пятна и руки мои в крови! Я поднял с пола нож: кто втянул меня в такую муку, которой нет конца? В незанавешенном окошке тень мелькнула, и к решетке за стеклом приблизилось лицо.

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…»



Литераторы

После смерти дедушки мне в наследство досталась старая «копейка» и старая квартира в «писательском» доме. Я там давно не бывал (дед болел последние годы и жил у внучки, у моей сестры). Наконец, с месяц назад, вернувшись из очередной экспедиции, заехал, а потом и переселился в трехкомнатные хоромы, из которых воспоминанием детства еще до конца не выветрился дух хорошего трубочного табака, его деду присылали из Англии. «Печаль моя была светла», я завел напольные часы с боем, подобным «океанским склянкам», и зажил бездельником, как в школьные каникулы.

Сосед мой по площадке Платон Михайлович Покровский (литературовед и владелец духовно-убыточного журнала «Ангел-Хранитель») помог мне освоиться в новом для меня мирке. Как-то под вечер я вышел на балкон, а он на своем, рядышком, туфли чистит, в гости собирается к Старцеву — «живой классик» тут у нас в третьем подъезде.

Я набрался наглости и напросился: давно, де, мечтал… Покровский замялся, но, по интеллигентской деликатности, отказать не смог, пояснив, что у его друга юбилей — тридцать пять лет со дня выхода «Горькой полыни». О, как раз «Полынь» я еще в школе читал! Платон Михайлович растрогался: молодые еще помнят, тогда нет проблем… Сегодня нет, завтра будут, и обижаться не на кого: я сам, добровольно втерся в эту странную семью.

От корифеев типа Старцева златые дни удалились лет пятнадцать назад. Праздновали в узком достойном кругу: кроме нас — известные прозаики Лада Алексеевна Тихомирова и Юлий Громов (называю в порядке старшинства и известности), влиятельнейший фотокор Тимур Страстов, сам герой дня Федор Афанасьевич и его дочь Маня (наконец я рассмотрел ее вблизи). Стол по-старомодному красивый, в свечах и весенних цветах — влажно-лиловых левкоях — и «вкусный», и «крепкий»: джентльмены предпочитали водку, дамы — красное вино, впрочем, Маня не пила вовсе. Застолье шло чинно, душевно и слаженно, покуда не прозвенел запоздалый дверной звонок.

Дочь вышла, вернулась, объявив: «Джон Ильич!» Отец отреагировал кратко: «Вон!». Но изгой уже ворвался с пылающим костром оранжевых гвоздик. И сумел-таки остаться, несмотря на суровый прием. Шумный, агрессивный, любезный, наглый, с узкой, как аллейка в винограднике, лысиной, обрамленной женскими кудрями, Джон Ильич говорил разными голосами за всех, сам себе возражал, наливал, подавал реплики, шутил (иногда остроумно). Я понял так, что он издатель и в чем-то, намеками, оправдывается, кому-то из присутствующих сделал гадость… может, самого юбиляра как-то не издал?

Наконец, и интеллектуалы вышли из высокомерной «заморозки», выпили, оттаивая; заговорили, общаясь только меж собой; но застолье не воротилось в прежнее ровное русло: как гвоздь в сапоге, мешал Джон Ильич. А Маня вышла или совсем ушла, что-то давно ее не было; я под шумок ретировался в прихожую и заглянул в соседнюю дверь на звук телевизора.

Она сидела в стареньком кресле, поджав одну ножку, и прямо-таки внимала шикарной девице на экране, на которую вначале я внимания не обратил. Маня (русо-пышно-волосая, иногда красивая, чаще — нет) меня как будто не видела, но вдруг спросила:

— Вам нравится Юлия Глан?

Кто такая? Я не сразу сообразил. Ах вот эта, в телевизоре. С высокой прической из льняных прядей на прямой пробор, как у изысканно-холодных и загадочных скандинавских героинь Бергмана.

— Не знаю даже, что вам и сказать, я ее не читал. Говорят, она пишет чересчур смело. А вы читали?

Маня кивнула. Я перевел взгляд, и лицо на экране показалось мне странно знакомым.

— Она на кого-то похожа, — сказал я. — Она похожа на вас.

— Неудивительно, мы родные сестры.

(Промелькнула первая тайна этой необычной семьи.)

— А почему Глан?

— Папа не позволил бы позорить нашу фамилию. Юла преклоняется перед Гамсуном.

— А, лейтенант Глан.

— Юла «Пана» знает чуть не наизусть.

Юла. Очень мило и смешно.

Девица в телевизоре, между тем, говорила: «Блаженство кротких и нищих духом — оригинально, чудно, блеск!» — «Оригинально!» — отрывисто вторил кокетливый брюнет. — «Невинность, девственность — уродство или юродство? Впрочем, это все не про нас». — «Не про нас! Творцам приходится, хотя бы в воображении, проживать изощренности своих персонажей. Как вам, такой юной, это удается?» — «Сама удивляюсь!» — Девушка беспечно рассмеялась, брюнет настаивал: «Вы умеете соединить как будто несоединимое: мистическая эротика… или эротическая мистика… Это нечто!» — «Так это не я сочиняю, — со смехом заявила Юлия Глан, — а мой гений, мой Ангел-хранитель». — «Вы намекаете — демон-искуситель?» — «Вы намекаете — я продала кое-кому душу? Как старомодно!» Уже посмеивались оба. — «Вот ведь чувствуется, Юленька, что у вас богатый опыт!» — «По жизни я человек скромный, пустое место, не по моей воле вдруг загорается божественный огонь». — «Вы серьезно?» — игриво усомнился ведущий передачи «Русский Логос». — «Да, представьте себе!» — «Пусть это представят тысячи ваших поклонников, которые сейчас нас смотрят в прямом эфире. Но прежде чем мы поговорим о романах Юлии Глан, получивших престижные премии в Париже и в Москве — Бункера и Антибункера — рекламная пауза!»

Маня нажала на пульт, в наступившей тишине я услышал свой голос:

— Что же она пишет? — мне было нехорошо (физически) и страшно (метафизически).

— Порнографию, — был ответ.

Я обернулся: это сказал отец. И уточнил:

— Хуже чем порнографию.

Они все стояли в полумраке прихожей, светотени от экрана пробегали по лицам; подумалось: суд присяжных.

— Тогда ее надо остановить.

— Каким образом?

— Я поговорю с ней.

— Да вам-то что за дело? Кто вы такой?

Платон Михайлович, опередив журналиста Страстова, выступил: внук, мол, и наследник адмирала Черкасова, писавшего морские повести. «А, помню, порядочный человек», — кивнул Старцев; из телевизора донеслось: «Тайна моего творчества…»

— Выключи!

— Папа, надо же узнать эту тайну.

— Я прошу тебя.

Маня послушалась, мы — почему-то парами под конвоем «живого классика» — вернулись в выпивальную комнату и выпили. Тимур, закусывая соленым огурчиком, произнес примирительно (или, напротив, провокационно):

— Как это ни прискорбно по высшему счету, Федор Афанасьевич, свидетельством ее правильной линии является все возрастающий успех в цивилизованном мире. Ведь непрерывные переиздания…

— Дешевка! Реклама! — бросил Старцев, а Джон Ильич взвился, как застоявшийся конь:

— Вот уж не дешевка! (Я понял подоплеку его скандального появления.) Не буду называть цифр, не буду, под раскаленным утюгом не буду! — замахал руками. — Каждый роман обошелся в копеечку, но каждая копеечка вернулась с детками. Особенно «Двуличный ангел», который получил Анти…

— Да знаем! — повела Тихомирова дымящейся сигаретой в левой руке и осушила бокал красного вина; ленивые жесты, ленивая поза полного тела; но эта ее безмятежность показалась мне обманчивой из-за сверкающих беспокойных глаз. — Копеечная культура.

И Юлий Громов (какой-то то ли «левый», то ли… словом, скандальное имя, тоже на слуху) подал строгий голос:

— Ладушка, это нормально: попса для плебса. Посвященные ее не читают.

— Не знаю, кто тут и во что посвящен… — начал хозяин скептически, но Покровский, сосед мой по площадке, страстно перебил:

— Вы все не о том спорите! Дело не в эстетике, а в этике. Пишет Юленька превосходно, но тем вернее губит свою душу.

— Ой-ой-ой, какие мы нежные! — передразнил трепетную интонацию Платона

Михайловича издатель. — Вы не умеете, а она умеет.

— Что умеет?

— Продать.

— Вот именно! Она профанирует христианские мотивы. Вы не понимаете, что ее ждет там?

— Где? — удивился Джон Ильич.

— В посмертии.

— Слыхали! — отмахнулся издатель. — Ваш плачевный журнальчик народ пугает. Юла в эти детские страшилки не верит. А если поверит, — он пожал плечами, — успеет замолить грехи, молода. Гениальный ребенок.

Я спросил:

— А если не успеет?

Присутствующие уставились на меня; вопрос мой и правда прозвучал как-то зловеще; дурнота, охватившая во время «Русского Логоса», еще не прошла.

— Вы что имеете в виду? — уточнил Старцев.

— Ничего конкретного. Хотя…

— Вы знакомы с Юлией?

— Сейчас в первый раз увидел.

— Так не каркайте!

— Папочка! — Маня глядела на меня, приоткрыв рот, с видом испуганного ребенка. — Почему вы сказали, что сестра не успеет спастись?

— Я только предположил… очень глупо, простите.

— Нет, скажите, пожалуйста.

— Несмотря на самоуверенные манеры, Юлия Глан производит жалкое впечатление. Так мне показалось.

— Жалкое! — хохотнул Джон Ильич. — Да вы знаете, сколько она зарабатывает?

Старцев — раздражаясь:

— Помолчите! — и ко мне: — Что еще вам показалось?

— Что ей грозит опасность.

— Чушь! — оборвал он. — Вы видите по ящику, как молоденькая дура несет чушь, и выступаете с такими претенциозными предсказаниями… Какого рода опасность?

«Смерть», — хотел сказать я, но не решился.

— Вдруг стало страшно за нее.

В последовавшей паузе кто закурил, кто выпил, а Тихомирова промолвила:

— Вы стремитесь нас заинтриговать или действительно имеете дар?

— Какой дар?

— Предчувствовать смерть.

— Разве я произнес это слово?.. Извините, я редко пью, вот и разыгралось воображение.

Не хотелось их пугать, да и можно разве внятно выразить тот промельк ужаса, что испытал я, когда глядел на экран?.. Мне самому была непонятна его природа.

— Все-таки хотелось бы поговорить. Кто-нибудь знает, как связаться с вашей дочерью?

— Кто-нибудь знает, — отчеканил Старцев. — Но не мы. Уже два года она с нами не живет.

Издатель проворчал:

— Молодой человек, откуда мне знать ваши намерения? Я рисковать не хочу.

— Еще бы! — подхватил фотокор лукаво. — А вдруг внук адмирала распропагандирует курочку, несущую вам золотых деток?

Наутро мне позвонила Маня и дала телефон Юлии Глан.



Пурпурная комната

Я представился и сразу сказал, что узнал номер от сестры; это подействовало: Юлия назначила встречу в тот же день в Доме литераторов. Когда-то я бывал там с дедом и запомнил, что кого попало в писательские палаты не пропустят, и ждал у входа под железным навесом. Шел дождь, Большая Никитская лаково блестела мостовой, когда подъехало такси, выпорхнула из него писательница (никак это громоздкое слово к ней не подходило!), девушка в шикарном светло-сиреневом плаще, подошла — мокрый порыв ветра вдруг обдал меня иноземным ароматом — и спросила:

— Вы — Алексей?

И мы проникли без проблем в самое нутро цитадели — двухсветный Дубовый зал, почти пустой в неурочный час. Юноше официанту (южнорусской внешности, этакий гарсон) она сказала:

— Вадик, мне как обычно. А вы что будете?

— Чашку кофе принесите, пожалуйста.

— Да ладно, я плачу. Что?

— Кофе.

— Окей. Вас мои послали?

— Нет. Вчера я был у Федора Афанасьевича на юбилее.

— На каком еще юбилее?

— Тридцатипятилетие литературной деятельности.

— Тридцать пять лет, с ума сойти! Знаете, а моя деятельность началась здесь.

— В ресторане?

— Забавно, правда? Вот за эти заветным столиком.

Гарсон принес крошечную чашечку кофе, пирожные, бутылку красного вина и два бокала.

— Вы совсем не пьете?

— Я за рулем.

Юлия кивнула, медленно, мелкими глотками выпила полный бокал и принялась за эклеры, наслаждаясь, как сластена ребенок. Юная, ухоженная, с очень светлыми волосами, заплетенными в две косы, и ртом в форме розовой розы, выглядела она гораздо моложе и безыскусней, чем на экране, и на демоническую, так сказать, жрицу любви еще меньше походила, чем на прозаика… так, скорее, на студентку из обеспеченной семьи. С чего это я вчера так запаниковал? Мне стало неловко, а она разглядывала меня без смущения, без улыбки.

— Вы с сестрой такие разные и все-таки похожи.

— Так говорят, мы обе в маму.

— А мама ваша где?

Юлия пожала плечами вместо ответа, я не настаивал.

— Итак, что вам надо? Интервью?

— Не для печати… — я улыбнулся. — Сегодня всю ночь и полдня читал ваши романы, у соседа взял, у Платона Михайловича.

— Покровский рекламирует мое творчество! — она заразительно расхохоталась и выпила вина. — Блеск!

— Во всяком случае, книжечки ходили по рукам, зачитаны. А если серьезно: он говорит, что вы губите свою душу.

— Ой, как страшно! Я знаю религиозных фанатов, вы явились меня обличать. Не вы первый.

У нее в сумочке зазвонил мобильник, она кратко переговорила с кем-то, судя по репликам, с человеком близким: «В ЦДЛ… Нет, не одна… Да, с мужчиной… Сама знаю!.. Все, пока!» — и отключилась.

— Кто был вчера у папы?

Я перечислил.

— И дядя Джо приперся? — Юлия присвистнула, ее все забавляло. — Вот его, должно быть, встретили, а?

— Да, неласково.

— Воображаю! — протянула она и продолжила, загибая пальчики с розовыми ногтями: — Лада — стерва, Юлик — придурок, Тимур… — прищурилась и отпила вина, — папараццо со всеми вытекающими пакостями. Платон — козел, травит дичь в своем журнальчике… который и не читает никто. Сестренка — дурочка.

— Вот уж нет! — последнее меня задело.

— Я не в плохом смысле — невинная, наивная, доверчивая, совсем без характера.

— Вы вчера говорили о «блаженстве кротких».

— Забавно. Пусть так: кроткая.

— А отец ваш? Вы ничего не сказали про отца.

— Он исписался еще в прошлом веке. Надеюсь, вы не писатель?

— Нет.

— Нормально. Они меня ненавидят, потому что завидуют.

— Я, видите ли, археолог, почти постоянно в экспедициях и вашу тусовку, вообще современный этап, понимаю плохо.

— Ага, признались! А туда же — обличать.

— Нет, я предостеречь хочу. Когда я увидел вас в «Русском Логосе», то подумал: девочка нуждается в защите.

— От кого? — заинтересовалась Юлия.

— Это было неопределенное ощущение страха. Но после ваших романов понял: от самой себя.

Я говорил обтекаемо, стараясь не спугнуть ее своим страстным участием, не до конца понятным мне самому. Диагноз же мой был таков: начало душевного расстройства с симптомами раздвоения личности.

«Диптих, — язвительно предупредил Покровский, вручая два пестрых томика. — Если хотите — сериал: продолжение уже вовсю рекламируют — «Мария Магдалина в зеркалах». Будет триптих. Третья «мистерия», говорят, еще скабрезнее». Во какое словечко выкопал литературовед!

Я читал и дивился: «еще скабрезнее»! «Голубой» мотив первенца — «Школы Платона» — отношения двух монахов мужского монастыря. Старца (описание его подвижнической жизни в миру) и послушника, шестнадцать лет назад найденного под Рождество младенцем в заснеженных кустах, но, по Божьей воле, не замерзшего. Старец воспитывает подкидыша, искушаясь вожделениями (в духе «Жития св. Антония»); вожделения описаны мастерски; наконец — развязка — они становятся любовниками. И одновременно юноша впервые видит женщину.

Так начинается «Двуличный ангел» — самоубийством старца (в античном стиле он вскрывает себе вены) и торжеством, так сказать, «нормальной любви» юного монаха и богатой дамы (вывернутые наизнанку вариации «Дон Жуана»), которая тоже добром не кончается.

Это не «попса для плебса», не порнография в чистом виде, но и не «святая русская литература», разумеется. Это усмешка дьявола, действие захватывает каким-то мрачным очарованием, сквозит соблазном в «откровенных» сценах свиданий, когда в душе юноши покаянно прокручиваются церковные службы, а в храме преследуют подробности плотских утех в летнем лесу. Переплетение греховного и горнего, доведенное до экстаза на кладбище, и создает тот полный чары эффект; и уединенный остров Святого Пантелеймона, на котором расположен монастырь, кажется одновременно раем и клиникой. Где скрыта тайна (старца, женщины и мальчика), совершаются чудеса, и господствует смерть.

— Мне нужна защита от самой себя? — Юлия наморщила в раздумье круглый крутой лобик. — У меня, по-вашему, раздвоение личности? Ну, чего улыбаетесь?

— Радуюсь, что нет. Вы воспринимаете меня нормально… вы не больны.

— Само собой. Я и не сомневалась.

— Но объясните, ради Бога: зачем вам нужны такие сакральные извращения?

— Я пишу о любви!

— Говоря иносказательно, ваша литургия любви превращается в черную мессу секса. Вы меня понимаете?

— Понимаю: вы явились спасти заблудшую овечку.

— Просто предупредить: оккультные игры — даже игры — очень опасны.

— Вы не творец и путаете интуицию художника с практикой колдуна.

Тем не менее, она захотела со мной встретиться вновь и вновь. Мы пили французское вино и разговаривали, все сильнее увлекаясь таким времяпрепровождением. «Эротические энергии пронизывают космос и душу, и тело, всю культуру, — горячилась Юлия, — и даже Евангелие. Помните эпизод, когда Мария Магдалина вытирает своими волосами ноги Учителя?» — «Так готовится к жертве Агнец». — «Да, но это и великолепный чувственный жест, думаю, повлиявший на художников Ренессанса». — «Уж будьте уверены! — подтвердил «под парами» «левый» Громов. — Особенно на этого жеребца Рафаэля». — «Он любил одну Форнарину!» — возмутилась писательница. — «И в порыве оргазма скончался от чрезмерного напряга!»

Юлий частенько околачивался в клубе; еще я видел мельком Тихомирову, один раз — «папараццо», никогда — отца. Порою возникало тщеславное ощущение, что за нами наблюдают: явно — за «кумиром 21-го века» (так называли Юлию в телетусовках) и тайно; но возможно, мне это только казалось… А однажды она пригласила меня в загородный дом, и сама вела мою «копейку» (недавно сдала на права и практиковалась), так что дорогу я толком не запомнил.

В вечерних сумерках мы остановились в густых зарослях черного леса, вступили под сень его и по «неведомой» тропке дошли до бревенчатой избы. Она говорила: «Вы так настойчиво ищете встреч со мною. Может, вы в меня влюблены?» — «Все может быть». — «Так разберитесь в своих чувствах, потому что сегодня нас ждут кое-какие испытания».

Тут же возникло первое: дверь избушки гостеприимно распахнута и в глубине видится свет. «Мы в сказке?» — «В сказке». — Она засмеялась, взяла меня за руку и провела через темные сени и кухню в пустую залу. «А где хозяин замка?» — «Сегодня мы хозяева». Так выговорилось: «замок», «зала» — с толстой и высокой свечой в изысканном подсвечнике на комоде красного дерева.

Я огляделся с изумлением (я-то думал, мы на дачу Старцевых едем тайком от отца): изба как бы крестьянская, а обстановка как бы барская. Слабый аромат духов, две противоположных стены, тахта и пол устланы одним пурпурным ковром; низенький столик, в стекле столешницы отражаются зеленая бутылка бордо и два хрустальных бокала, наполненных вином. Мы присели напротив, и наши профили проявились в слегка запыленном зеркале между окнами; в стеклянной мгле одного окошка, в свою очередь, отразился язычок пламени.

«Как здесь необычно! Это ваша дача?» — «Загадка этой дачи занимает меня с детских лет». — «Звучит загадочно». — «Вот именно. Надеюсь, вы не боитесь?» — «Кого или чего?» — «Оккультных духов, которыми меня все попрекаете». — «Может быть, я смешон, но вот один умный человек заметил, что черт хитренький и делает смешными тех, кто на него показывает». — «Как-как? Блеск! Надо запомнить». (Словечком «блеск» автор бестселлеров отделывалась от всяческих жизненных сложностей.) Со смехом вскочила, повертелась, кружась и пританцовывая, по зале, удалилась в темень сеней, вернулась… «Юла — вы действительно юла!» — «Как вы угадали?» — «От вашей сестры услыхал». Я хотел задернуть пурпурные гардины на окнах с решетками, она засмеялась (она все смеялась): «Здесь кругом лес, мы в лесу… Ну что, бордо на брудершафт?» То вино, что мы попивали в Доме литераторов, вино, которое навсегда теперь связано для меня с этой удивительной девочкой.

Я выпил бокал залпом и, не успев сказать: «Это вино горчее…», — очутился на острове Св. Пантелеймона. На зеленой траве ничком лежал труп, появился доктор (без видимых признаков мне дано было знать: это остров, это труп, а это доктор). Он ходил вокруг мертвеца, а по левой руке моей ползла змея, я ощупал ее пальцами, услышал свой крик и очнулся рядом с мертвой Юлией. Похоже на фрагмент сна, но руки помнят холодок металла и как я, отмывая, отмывал их от крови! Нет, пока я в погребе с ума сходил, она не могла сбежать. Или ее украли — вот тот монстр с земляным лицом, что глядел в окно. Или я окончательно спятил, и ничего не было. Не было избушки, загадочной, как волшебный замок; подземелья, чудовища на груди, потом — в окошке (мор — умер, мор — умер, мор — умер…), не было черного леса, который кружил меня, кружил, покуда не пропел петух… этого тоже, конечно, не могло быть.



Платон

Платон Михайлович, учтивый и тонкий идеалист, курил на своем балконе, когда я вышел на свой. Поинтересоваться, где находится дача Старцевых. Он детально описал «терем-теремок», подтвердив мое умозаключение: конечно, мы с Юлией не на даче были, странное место, необычная обитель, неизвестно кому принадлежащая…

— Поселок Холмы, — повторил я. — По какой дороге?

— По Белорусской, но от ближайшей станции километра три-четыре.

— А как называется ближайшая станция?

— Чистый Ключ.

У меня аж дух перехватило! После долгих блужданий по жуткому лесу я вышел на узкий извилистый проселок, он и привел меня на пустынную платформу — Чистый Ключ — уведомляли белые буковки над железной оградой.

— Собственно, это не станция, — продолжал Платон Михайлович, — платформа в лесу. К Старцевым собираетесь?

Я начал нескладно врать:

— Подумал, может, они в пятницу на даче. Дома их нет.

— Еще вчера уехали.

— У Мани, наверное, сессия кончилась?

— С ней отец сам занимается, не доверяя нынешним заведениям.

— Они живут на его гонорары?

— В общем, да. Там, сям… в моем журнале, например, принимает участие. И Маня подрабатывает.

— Где?

— Убирает в богатых домах. Но летом у нее нечто вроде каникул.

— И знаменитый писатель позволяет?..

— Сейчас все и все себе позволяют. Маня так хочет… Вообще Старцевы — семья оригинальная, даровитая.

— А где жена Федора Афанасьевича?

— Она, видите ли, исчезла, — сообщил Покровский проникновенно, — много лет назад. Девочки еще крошками были.

— Как это — исчезла?

— Как — неизвестно. Я с ней последний разговаривал, на дачу звонил. Дача ей принадлежала, такой, знаете, модерн «серебряного века»… О чем я?.. Да, последний разговор! И говорили мы, — он усмехнулся печально, — о жареной утке с яблоками к ужину. Помню дословно: «Приезжайте. Вас ждет жареная утка с яблоками… (секундная пауза) Господи, какой ужас!» — вдруг закричала она.

— А дальше что? — машинально я продолжал допрос, чтоб забыться, но не мог.

— Ничего. Розыск ничего не дал. Никто больше не видел ее и не слышал. — Платон Михайлович как будто выдержал минуту траура. — Конечно, нет ее уже на нашей земле. Мария Федора боготворила.

— А он?

— Насколько я могу судить, это была на редкость любящая пара. Исчезновение жены его потрясло, впал в творческий кризис. Только через годы оправился — новый ударчик: старшая дочь из дому ушла. Он совсем сник.

— Юлия начала писать?

— Вышел первый скандальный роман — для кого соблазн, для кого безумие, — перефразировал литературовед апостола Павла. — Шум-гам… Вы, должно быть, слыхали?

— Я то в степях, то в горах, то в пустынях…

— Счастливчик. А мы тут — разгребаем грязь… С отцом у них вышла принципиальная стычка, она сняла квартиру… наверняка этот сукин сын издатель посодействовал. Кстати, вы узнали адрес?

— Узнал.

— Тогда у меня к вам нижайшая просьба, Алексей. Вы должны их помирить.

Знал бы он, о чем просит! Мне безумно захотелось рискнуть и рассказать… «Захотелось» — слабо сказано, не было уже сил носить эту тайную муку в себе. Но Покровский (одна фамилия чего стоит!) выглядел таким праведным и благополучным… даже красивым в своем роде: благородной лепки высокий лоб, прямой нос, волнистая густая борода (не православная бородища, а пиратская, или шкиперская, бородка из 60-х, когда интеллигенция наша чистила себя под Хемингуэя). Крупная породистая голова античного героя досталась хилому туловищу, правда, весьма энергичному. Я еще раньше заметил: литературовед, как правило, не сидит, не стоит (должно быть, и не лежит), а все ходит. Сейчас он носился по длинному узкому балкону, покуривая на ходу и рассуждая: уж коли вы, Алексей, имеете виды на девушку, ваш долг — восстановить семейное согласие и т. д.

— Я бы всей душой, Платон Михайлович…

— Платон. Для вас — Платон.

— Всей душой, говорю, Платон, но… — я набрал в грудь воздуха и решился: — но боюсь, что поздно.

— Поздно? В двадцать один год? — возмутился он. — Да будет вам! Неужели Юлия так испорчена?

— Я не знаю. Понимаете, я не знаю, жива она или нет.

— Не по — ни — маю… — оторопело пропел Покровский и остановился, наконец, словно прирос к полу. — Вы о чем?

— О бревенчатой избушке в лесу.

— Что-что?

— Сегодня ночью, — прошептал я, — там случились события страшные, можно сказать, неправдоподобные.

— Господи, помилуй! Рассказывайте!

— Юла пригласила меня в загородный дом — так она выразилась. Где-то в той местности, где Чистый Ключ и дача Старцевых.

— Она там снимает дом?

— Не знаю. Он встретил нас гостеприимно-распахнутой дверью, зажженной свечой, вином в бокалах.

— Кто встретил?

— Дом, который производит двойственное впечатление, как и сама Юла. Старый пятистенок с русской печью и погребом на кухне и одной большой комнатой. Пурпурной.

— Какой?

— Там ковер именно такого редкого цвета — темно-багрового. И размер уникальный.

— Бог с ним, с ковром. Какое страшное событие?

— Мы выпили бордо, вдруг заснули, а когда я очнулся…

Покровский перебил:

— «Вдруг заснули». Это как?

— Я внезапно провалился в кошмар. Думаю, вино было отравлено.

— Она отравилась, а вы нет?

Платон отшатнулся с явным испугом, наверное, приняв меня за маньяка, который на юбилее Старцева наметил жертву и сегодня ночью привел приговор в исполнение.

— Она не отравилась.

— Ну, Алексей, что вы в самом деле!..

— Я неточно выразился: не яд, но какой-то галлюциноген был подсыпан. Я и вообще с трудом засыпаю, а тут… с женщиной в объятиях отрубился и перенесся на остров св. Пантелеймона.

— Из ее «Школы», — прошептал Покровский, — и из «Ангела».

— Да. Очнулся — она рядом.

— И тоже спит?

Я не отвечал, с натугой преодолевая внутреннюю дрожь; с яркой жутью «восстало» вдруг ее лицо, струйка крови из уголка губ и руки, упавшие на меня…

— Спит вечным сном, — вырвалось глухо. — В спине под лопаткой нож.

Платон строго уточнил:

— Вы опять неточно выразились?

— На этот раз — точно.

— «Органы» в курсе ваших снов?

— Я пошел заявить, но провалился в открытый погреб на кухне, а когда выбрался, мертвой в комнате не было. Как вы сказали о ее матери: исчезла…

— Никакой мистики! — оборвал меня Платон, но заметно «затрепетал».

— Скажу о факте: больше я не видел Юлу ни живой, ни мертвой.

— Значит, вы побоялись заглянуть в комнату!

— Заглянул!

— Нет!.. Простите, Алексей, но вы меня так ошеломили… — Он прикурил очередную сигарету от окурка. — Общеизвестно, что наркотическое опьянение может дать самый непредсказуемый эффект. Вам померещился нож…

— Я был весь в крови. Хорошо, в черном свитере и черных джинсах, умылся потом в лесном ручье.

— Почему такой траур?

— Случайно. Надел на дачу.

— Что вы сделали с замытой одеждой?

— Не замывал. В ванной лежит, стирки дожидается.

Он сказал тихо, почти шепотом:

— Все равно криминалистический анализ даст искомую картину.

— Если вы донесете.

— Вы ставите меня… Алексей, речь идет о моих близких, самых близких! Вы не бредите, не выдумываете? Было убийство?

— Был нож, была кровь, было ее мертвое лицо.

— Да ежели рассказать милиционерам такую средневековую новеллу…

— Расскажите. Я не обижусь.

После долгого раздумья — Покровский походил, походил по балкону — я услышал:

— Зачем вам меня обманывать? Вообще молчали бы. Я склоняюсь к тому, чтобы в этот ужас поверить.

— Спасибо. С нами, конечно, был третий.

— Что ж вы молчали? — выдохнул Платон. — Вы видели убийцу?

— Видел. Уже после погреба, после ее исчезновения. Не знаю, убийца ли то был, но из лесной тьмы приблизилось к окошку лицо… если это можно назвать человеческим лицом.

— А почему нет?

— Оно… черное. Можно так сказать: прекрасный лик демона?

— В байронической традиции, — сообщил литературовед, — у нас Лермонтов любил поиграть, ну а потом уж декаденты… — вдруг перебил сам себя: — Может, человек в маске?

Он глядел с таким участием, что я на миг расслабился, и меня опять затрясло — противной мелкой дрожью, как там, в погребе — затрясло от страха.

— Давайте пока это существо оставим.

Покровский кивнул соболезнующе, как тяжелобольному, в такт шагам. Мы говорили вполголоса, сблизившись лицами над парапетами балконов, и он шагал на месте.

— Алексей, это уж точно глюки, от наркотика у вас быль смешалась с небылью.

— Но кто-то унес и спрятал труп — за это ручаюсь!

— Однако рассудите: зачем преступнику такое проделывать? Ведь убийство можно было на вас свалить, я правильно понимаю?

— Правильно. Поэтому я до сих пор не заявил куда надо. Что было, кстати, первым моим побуждением.

— Благородно, но глупо.

— Ну, тогда мне не до логики было. Я сам не был уверен, что не совершил убийство в беспамятстве.

— А теперь уверены?

— Я размышляю. Во-первых, кто-то подготовил дом для гостей — не Юлия заранее, поскольку свеча была свежа. Во-вторых, она сказала, что этой ночью нас ждут испытания.

— В каком роде?

— К сожалению, я не уточнил. В-третьих, люк погреба. Юла вертелась по комнатам и, полагаю, сама откинула крюк с двери (иначе убийца не вошел бы) и открыла погреб.

— Зачем?

— Она ждала третьего и, наверное, решила сыграть с ним злую шутку. А потом кто-то люк опустил, чтобы я оказался в «могиле». — У меня вырвался нечаянный, отчаянный стон; Покровский положил руку на мою, сжимающую железное перильце. — В момент убийства мне приснился труп, доктор… Так было со мной много лет назад, пахло трупом…

— Алексей! — Он явно испугался. — Вам нужна передышка!

Я помолчал, возвращаясь в реальность. Писательский дом, в котором я теперь имел счастье (несчастье!) проживать, располагался в форме буквы «П» с соединенными стеклянной аркой ножками; внутренний двор в шелестящих вязах разделял две стены; напротив нашей на балкон вышла Тихомирова, почему-то в соломенной шляпе, закурила, глядя в небо. Вот заметила нас, с изящной небрежностью помахала рукой. В этой полной немолодой особе был какой-то шарм, вероятно, обаяние ума и жизненной энергии.

— Платоша! — обратилась она к Покровскому, почти не повышая голоса; шум Москвы доносился снизу глухо, как шум моря. — Я не смогу придти на творческий вечер Бельской в воскресенье, передай старушке мои поздравления и извинения.

— Передам!

— Скажи, что я уехала в Пицунду. Из Литфонда звякнули: горящие путевки.

— Счастливого пути! — прогремел Платоша, заметил вполголоса: — Должно быть, с Юликом отбывают. — И вернулся к жгучей теме: — Какой же вы предполагаете мотив? Любовный?

— Возможно. Ревность, например. Или литературный.

Владелец журнала рассмеялся от неожиданности.

— Завистливый собрат по писательскому цеху отравил, зарезал… Да ну, Алексей!

— А ведь она, как теперь говорят, культовая фигура, Платон. Вот ее слова: «Я знаю религиозных фанатов, вы явились меня обличать. Не вы первый».

— Истинный христианин, — возразил Покровский кротко, — как бы ни возмущался кощунственным ее творчеством, не пойдет на убийство.

— Речь не идет об истинном, речь идет о сумасшедшем.

— Согласен, если все было так, как вы поведали… украсть труп! — Покровский вздрогнул всем телом. — Как же я расскажу об этом несчастному отцу?

— Платон, — протянул я укоризненно, — пока вы никому ни о чем не расскажете.

— Ах да, простите… секрет! Что я должен сделать, чем помочь?

— Еще не знаю… Вот скажите, — я пронаблюдал, как Тихомирова взглянула на запястье (на часы) и покинула балкон, — почему вы сразу предположили, что Лада Алексеевна отправится на Кавказ с Юликом — у них любовная связь?

— Они, собственно, и не скрывают… А что? Почему вы вдруг заинтересовались этой парой?

— Меня интересуют все, кто присутствовал на юбилее Старцева.

— Все? Тогда начинайте с меня.

— Только без обид, Платон.

— Какие могут быть обиды в такой ситуации! Но почему мы?

— Помните «Русский Логос»?

— Ну?

— Тогда я почувствовал дух смерти.

Покровский перекрестился.

— Вы спирит?

— Да ну! Я вышел в прихожую за Маней… Что вы так смотрите? Да, я на юбилей напросился из-за нее.

— А Юла?

— Юлию Глан я взялся спасать… вот тебе и спас! Ладно, сейчас не обо мне. Вы все подвалили к телевизору после меня. По чьей инициативе?

Кто, кроме сестры, знал, что Юла выступает? «Русский Логос» шел в прямом эфире.

— Понятия не имею. Я перебрал (точнее, меня издатель достал) и вышел в ванную умыться. Иду обратно — тут уж вы все в дверях толпитесь. Да это все не суть важно… Алексей, что вы подразумеваете под «духом смерти»?

— Пока это и для меня загадка, Платон.


Лицо в окне

На платформе меня опять затрясло, новенький невроз — трясучка из ледяного погреба, приступы повторялись примерно каждые два часа. И я не посмел углубиться в тот лес (полуночный, языческий — сейчас солнечный… и все равно опасный), а пошел, следуя указаниям Покровского, по шоссе. Минут через тридцать за поворотом открылись железные и черепичные кровли в зелени — Холмы на высоком холме, под ним небольшие озера — целых три, — подернутые синей сверкающей рябью, переходящие в болотца с камышом; характерный для Подмосковья влажный ландшафт. Над водою носятся чайки с воплями, закрой глаза — и ты на море, даже будто пахнет не болотом, а йодистыми испарениями, и так легко дышится, когда не виден лес слева, в котором смерть.

А потом была переполненная сиренью, пахучая улица, коричневый забор, калитка… Она вдруг отворилась, и передо мной предстал Тимур Страстов, с ним мы были слегка знакомы раньше, еще до рокового этого мая. «Папараццо» назвала его Юлия Глан. Крупный, с крупными, мясистыми чертами лица, бритоголовый — что называется, интересный мужчина за пятьдесят, был он известен редкостным профессиональным чутьем, всегда приводящим фотокора в эпицентр событий.

Казалось, сначала появляется буревестником Тимур, а потом происходят землетрясения, теракты, катастрофы… Вот так однажды он прилетел к нам в экспедицию на Памир — и в тот же день словно с небес низвергся мощный камнепад, вдребезги разбивший мою жизнь.

Увидев его, я, наверное, переменился в лице (и здесь «горячая точка»? Конечно! Мне ль не знать?), Тимур воскликнул:

— Алексей Юрьевич, что-то случилось?

— Что случилось?

— На вас лица нет.

— Бессонница замучила.

— «Бессонница, Гомер, тугие паруса, — подхватил Тимур жизнерадостно. — Я список кораблей прочел до середины…» — так под его «мандельштамовское» мурлыканье мы продвигались к дому по дорожке меж душистыми кустами и лиловыми левкоями. — «И море, и Гомер — все движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит…» Вы к Самому? — Явно с заглавной буквы произнесено, с подчеркнутым пиететом, почти переходящим в иронию. — Или к Манюне?

— К обоим. Мне неловко, что я без приглашения…

— Не беспокойтесь. Федор Афанасьевич вас ждет.

— Ждет? — Я аж испугался.

— Отец, без сомнения, заинтересован в вашем визите.

— Это почему?

— Узнать хоть какие-то известия о дочери. Он жутко переживает, а у вас с ней роман.

— Откуда сведения?

— Кто-то где-то вас вместе видел…

Страстов смутно и ласково улыбался, мы стояли на крытом крыльце стилизованного русского терема — кругом золотистое кружево резьбы, крутые ступеньки ведут наверх на открытую галерею с витыми перильцами. На которую вышел Сам, высокий, сутуловатый, с лицом скорбно-выразительным в глубоких резких морщинах и с длинноватой бородой пахаря. Как «писатель земли русской», был он в светло-желтой «толстовке», подпоясанной наборным ремешком, на мой поклон бросил нетерпеливо:

— Вы к Мане? Она больна.

— Очень жаль. А что с ней такое?

— Давление пониженное, полная апатия. Но раз уж вы приехали — поднимайтесь, пообщаемся.

На галерее, окруженной персидскими гроздьями, на круглом столе звенел старинной песенкой самовар на углях, стояли три тонких стакана в подстаканниках, три розетки (она собиралась пить с ними чай и не вышла?), булочки, мед, варенье.

— Замечательно! — Я жадно, обжигаясь, выпил стакан, в голове словно прояснелось, но сердце продолжало ныть и сжиматься от страха.

— Еще налить? — распоряжался почему-то Тимур. — Самоварчик прадедовский, натурал, особо помогает «со вчерашнего». Правда, Федор Афанасьевич? Варенье Манечкино…

Старцев твердой рукой обрубил тривиальное вступление к беседе.

— Не люблю ходить вокруг да около. Мне известно, что вы встречаетесь с Юлей. Это правда?

Ничего не оставалось, как подтвердить.

— Пусть я плохой отец, — продолжал знаменитый романист, — но меня все же интересует: у вас это серьезно?

— Серьезно.

— Так что вам нужно от Мани?

— Я приехал поближе познакомиться с вами и с нею.

— Резонно, — одобрил отец. — Может быть, еще не поздно и вам удастся то, что не удалось мне.

— А именно?

— Вы ж сами сказали: ее надо остановить. Ваше заявление, что Юле грозит смерть, мне запомнилось.

— Не смерть, а опасность.

— Ну… да. Теперь эти опасения рассеялись или укрепились?

— Укрепились.

— Даже так?.. Придется вам объяснить их природу.

Я не знал, что сказать, и начал абстрактно:

— Наверняка энергии страха, агрессии, бешенства наконец, имеют и физическую природу, но, насколько мне известно, наукой она еще не открыта.

— Зато в религиозной практике, — вставил бойкий фотокор, то ли всерьез, то ли шутливо, — «духи злобы поднебесной» обозначены и классифицированы. Сам сатана…

— Позвольте! — перебил шокированный отец. — На экране телевизора в чертах моей дочери вы уловили признаки бесовской одержимости?

— Нет! — запротестовал я. — Она отчаянно веселилась, смеялась… как на краю. Как сказала Тихомирова, помните? «Предчувствие смерти».

— Не пугайте, я пуганый! Тогда при чем здесь агрессивная энергия?

— Значит, агрессия исходила не от нее.

Почему я так сказал Платону: «Меня интересуют все, кто присутствовал на юбилее Старцева»? Я был поражен внезапной мыслью: а вдруг среди ее близких, там, в мерцании экрана, находится будущий убийца?

— А от кого? — уточнил Старцев.

Ответил Тимур:

— От кого-то из нас, намекает Алексей Юрьевич, и я начинаю сомневаться в его душевном здравии, — улыбнулся. — Шучу, конечно.

Какие шутки! Я и сам начинал сомневаться. Но ведь она и вправду погибла? Или нет? Меня вновь затрясло, и нечаянно сказалось вслух:

— Эта жуткая пурпурная комната просто преследует… — я в испуге осекся: разве можно так выдавать себя, я же первый кандидат в убийцы! Они так и впились в меня взглядами, Старцев спросил:

— Что за комната?

Инстинктивно я воспользовался их исключительным интересом к словам моим, выдав себя за совсем уж «блаженного»:

— Мне снится бревенчатая изба в лесу под замшелой крышей. Я будто бы вхожу в темное помещение с русской печью, иду на пламень свечи, на пурпурном ковре кровь и кто-то лежит, но я не успеваю рассмотреть и просыпаюсь с пеньем петуха.

После продолжительной паузы (Федор Афанасьевич налил себе очередной стакан чаю и закурил очередную папиросу; мы с Тимуром машинально наблюдали) я спросил шепотом:

— Вы не знаете, где находится такая изба?

— В вашем сне, — отвечал фотокор улыбчиво. — Отец психоанализа расшифровал бы его так. Изба — женщина. Печь и свеча, пурпур и кровь…

— Тимур, прекратите! — оборвал его хозяин и обратился ко мне с глухим рокотом гнева в голосе: — Зачем вы в действительности приехали сюда? — Но гроза не разразилась; не дожидаясь ответа, он обронил: — Впрочем, оставим нездоровый мистицизм. Вы говорили с Юлией о ее так называемом творчестве?

— Да. Я прочел оба романа… те, что опубликованы.

— А у нее и неопубликованные есть? — Старцев весь напрягся.

— Она об этом ничего не говорила, но ведь рекламируют…

— Ну и ваше впечатление?

— Не напрямую, но я дал ей понять, что автор нуждается в лечении, на мой взгляд.

Оба собеседника переглянулись, писатель спросил:

— Вы разве доктор?

— Археолог. Но симптомы душевного надлома могу и я распознать. Экстатическая сосредоточенность на сексуальных извращениях с христианской окраской, например, в «Школе Платона»…

— Это ее первая «скверна», — вот как выразился прозаик, перебив меня.

— Федор Афанасьевич, а как вы узнали о ее писательстве, вообще, как все происходило?

— Зачем вам это?

— Хочу разобраться в феномене «Юлия Глан».

— Она вам ничего не рассказывает?

— Меня интересует ваша точка зрения. Юля упомянула как-то, что ее литературная деятельность началась в ресторане Дома литераторов.

— Символическая шутка. Ресторан вполне подходящее место для таких изысков.

— Юля не шутила, было вполне конкретно сказано: вот за этим заветным столиком.

— Парижский почерк, — пояснил Страстов. — Они из-за столиков вылазят, чтоб только переспать. Вот совсем юная Франсуаза Саган писала «Здравствуй, грусть» за столиком в кафе — первый свой бестселлер, который имел блестящую прессу.

— Мелкотравчатые французские страсти, — заметил Старцев с горечью, — но хоть нормальные! У нас все страшнее, у нас если уж сорвутся с цепи… Я ни о чем не подозревал, студентка, учится, пописывает стишки, рассказики. Вдруг — бешеная реклама по телевидению, с утра до ночи долбят: «Школа Платона», «Школа Платона»… Я, конечно, не вслушивался, воспринималось: Юлий Глан. И вот однажды вечером мы с дочками смотрели «Калину красную», без конца прерывавшуюся этой чертовой «Школой». «Кто такой Юлий Глан?» — спросил машинально и услышал в ответ: «Это я». Ну, реакция моя… в конце концов, пришлось поверить, мне была предъявлена книжка. И я ее прочитал.

Он говорил со сдержанной страстью, отнюдь не мелкотравчатой; Страстов заметил примирительно, но с оттенком тайной досады:

— Господа, проблема не в Юле, а в вас. Вы оба — отпетые анахореты, а она — герой нашего времени, где вчерашние извращения уже давно стали нормой.

— Нормой в монастыре? — уточнил я. — Или всего лишь в вашей тусовке?

— Всего лишь? — Тимур глядел на меня чуть ли не враждебно. — Монастырь взят для пущего эффекта, а молодежь вся в этой тусовке. (К моему великому сожалению, — добавил как бы в скобках, — я лично люблю целомудрие.) Юла рассчитала правильно: сначала эпатаж, завоевание влиятельной продвинутой публики, зато теперь — полная внутренняя свобода, пиши о чем хочешь — и все пойдет на «ура»!

— Так не бывает, — возразил Старцев. — На какие рельсы встанешь, по таким и катишь, на какого коня сядешь, на том и скачешь.

— Пусть скачет, — засмеялся Тимур. — Это не порнуха, Федор Афанасьевич. Ведь талантливо? И все шокирующие моменты поданы не «грубо, зримо», а игрой словами и метафорами…

— Пиши диссертацию! — пророкотал «живой классик». — О новой русской прозе!..

«Бесполезный спор, — я как-то окаменел на старом диване с валиками, — безнадежный, потому что ничего нельзя исправить, потому что ничего Юла уже не напишет…»

Отец продолжал:

— Я поставил условие: или она сменит пластинку — или покинет мой дом.

— И Юла выбрала второе, — пробормотал я.

— Напротив, поначалу повинилась, так по-детски: больше, папочка, не буду. Все оказалось издевательством, соблазн славы — она уже вошла в моду — победил. Через несколько месяцев (так же для меня неожиданно) загремело продолжение — «Двуличный ангел». После чего мы расстались. — Он помолчал. — Юла хочет что-то передать мне?

— Нет.

— Вы собираетесь пожениться?

— Нет.

Я случайно поймал внимательный взгляд Тимура, он вскочил: пойду, мол, пройдусь, на озера полюбуюсь (запоздалая тактичность). Его не удерживали. Мы в молчании смотрели, как удаляется он по дорожке меж цветами и гроздьями, вот скрылся в зелени, проскрипела калитка…

— Вы скажете, наконец, что вам от меня надо? — произнесено с каким-то усталым презрением.

— Узнать, где находится та пурпурная комната.

— Которая вам приснилась?

— Которая мне приснилась.

Хозяин медленно поднялся, побледнев, упираясь руками в столешницу; я тоже встал.

— От меня вы ничего не получите. Убирайтесь.

Он явно не владел собою, стало его жаль; уже снизу, сойдя с крыльца, я обернулся:

— Федор Афанасьевич, я вас задел чем-то. Простите.

— Бог простит.

В окошке над ним, как в позолоченной портретной раме, проявилось юное лицо — действительно больное, с приоткрытым ртом и мутными, словно слепыми глазами. Вдруг они ожили, расширились от ужаса. Что за странная семья, Господи! Это «видение» меня доконало. Я ускорил шаг, потом побежал, упругие цветочные головки ударялись о колени, щеколда не сразу подалась, улица, озера, чайки… Издали казалось, будто они кружат над лесом, и подвернулось таинственное евангельское «слово»: «Где будет труп, там соберутся птицы».


О. Киприан

Прагматичный, без «нервов», план был таков: обойти лесной массив по периметру в поисках своей машины или (пятьдесят на пятьдесят) уже следов — прощальный привет от нее — а там уж несложно найти тропку к чертовой избушке. Однако на полпути к лесу справа, в праздных под паром полях завиднелся необычный предмет: полукруглый, как морская раковина, золотящийся на солнце. Я пошел на блеск его и через некоторое время, пройдя через лощину с одуванчиками, различил как бы якорь, потонувший в дрожащем майском мареве. Оказалось, купол храма и крест в низине меж холмов, там и село из одной широкой пустынной улицы.

Я прошел ее из конца в конец; крайний дом — изба с замшелой крышей из шифера и ржавой трубой — привлек мое внимание: на его столетнем пороге стояла столетняя старуха в брюках, меховой горжетке и платке, завязанном по-крестьянски под длинным подбородком. На костлявом плече ее удобно устроился крупный пепельный кот. Я поздоровался, мне не ответили, приблизился, старуха смотрела на меня не мигая желтыми глазами и тихо шипела (понятно, кот шипел, но его мордочки не было видно — и такой вот создавался сюрреализм).

— Вы, наверное, давно тут живете и все и всех знаете, — говорил я; вдруг она достала из брюк папиросы со спичками и закурила; вот это деревенская бабушка, лихо! — Не подскажете, кому принадлежит избушка в здешнем лесу, похожая на вашу?

В ответ — молчание.

— Или как к ней пройти, а?.. Ну, извините.

Я вернулся к церкви на другом конце села, окруженной каменной оградой с кипарисами внутри, сел на лавку у ворот с висячим замком. Подождал и дождался: подъехал автомобиль, близнец моей «копейки», вышел батюшка в облачении и с потертым саквояжем, должно быть, ездил на требы.

Моему вопросу он не удивился, ответил обстоятельно:

— Избушка эта находится в нашем Чистом лесу. Да, такое вот название, при прежней власти был он заповедником. В лесу — точнее не могу сказать, поскольку никогда там не бывал. Кому она принадлежит — знаю.

— Кому?

— Сначала объясните причину ваших расспросов.

— Батюшка, речь идет о жизни и смерти!.. — начал я надрывно.

Он жестом остановил меня, вглядываясь мне в лицо светлыми слезящимися глазами.

— Да, место подозрительное. Когда-то дом относился к лесничеству, а теперь принадлежит моему многолетнему врагу.

— Многолетнему? — переспросил я. — Древней старухе из крайней избы?

Батюшка кивнул и присел на лавку у ворот, прижимая к груди саквояж бережно, как ребенка.

— А как же заповедь о любви к врагам своим? — запоздало удивился я.

— К своим, — подтвердил он. — Но не к Божиим. Старуху зовут Марина Морава, а происхождение ее известно, наверное, только «органам». Наверное, из западных цыган.

— Она привлекалась?

— После войны, когда были запрещены аборты.

— Понятно.

— Морава — вдова лесника, после его смерти и официально работала лесничихой. Но давно уже на пенсии, а тот лесной дом, говорят, приобрела в частную собственность.

— Там внутри восточная роскошь, драгоценный ковер, пахнет изысканными духами, пьют французское вино… Но самое странное: как ее до сих пор не обчистили?

— Мораву боятся, потому что считают колдуньей.

Я присвистнул.

— А как считаете вы?

Батюшка улыбнулся застенчиво и перекрестился.

— Может, так оно и есть. Я не силен в демонологии, но коли человек сам себя называет ворожеей… Я не раз призывал ее покаяться, но слово мое слабое. — Он встал, добавив на прощанье: — Дорогу к лесному дому вам здесь никто не покажет. Ищите сами.

— Как называется ваше село, отец… — я взглянул вопросительно.

— Киприан. А село называется Чистый Ключ.

На пороге крайней избы сидел уже один котик и умывался, улыбался, зазывая гостей. А мне все мерещился прицельный взгляд в спину; я вздохнул свободно, только когда поднялся на холм и село вдруг осело в низине, оставив на земной поверхности раковину и якорь — купол и крест.

По идее (прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками — домами Моравы), крест является ориентиром, вход в чащу — где-то напротив; но я имел дело с нечистой силой и немало покружился по опушкам, покуда в густом орешнике не наткнулся на свою «копейку»; стало полегче на душе, будто близкого друга встретил. Значит, слева — смутно припомнилось — метрах в пятидесяти, та самая травянистая тропка… Юля оставила машину в некотором отдалении — не хотела, чтоб ее заметил кто-то, имеющий отношение к лесной избушке? А сама-то она какое имела к ней отношение? Что связывало «культовую писательницу» с деревенской старухой? Фауст и Мефистофель, Юлия Глан и Морава — аналогия как раз в духе ее очень литературных романов… прекрасная дама в «Двуличном ангеле» продает душу демону за свидание с мертвым возлюбленным. Банальный сюжет оживляется сценами вакханалий в стиле пышных потаенных фресок Рафаэля; вообще у Юлии Глан заметна эволюция в сторону традиционных ценностей: от однополой любви к «нормальной», впрочем, отношения монаха и дамы, скорее, паранормальные…

Так теоретизировал я с горя, бродя по опушке, стараясь думать о ней как об энергичном пробивном прозаике, иначе слишком уж больно… А злосчастная тропка ускользала, прячась под папоротниками; от аромата ландышей дух захватывало… наконец — прогал, как вход в зеленую пещеру — и я заставил себя войти.

Минут через десять в древесных просветах, колыхаемых ветерком, показались бревна стен и я вышел к избушке с печной трубой (то был не бред мой, Господи, она существует!). Подошел, трясясь от холода, словно не майский сквознячок, а январский норд-ост пробирает до костей. На двери висит большой амбарный замок.

Кажется, ночью он лежал на комоде… я выбежал с пустыми руками из открытого дома, забыв про все! И жуткий лес закружил. И кружил до самого ручья, над которым присел я, вконец измученный, напиться — и вдруг заметил на руках кровь! Благодатный лопочущий ручеек вывел на пустынный проселок, далее — к полустанку Чистый Ключ.

При солнечном свете логово Марины Моравы выглядело иначе, конечно — не заколдованный замок с призраком, — но для меня не менее зловеще. Оно имело своего покровителя, который зажег свечу, подлил в бокалы с вином зелье, поиграл с люком погреба и запер дверь. А может, и унес нож — наверняка, он оставался на ковре! — нож с моими отпечатками пальцев (я забыл про отпечатки, увидев монстра в окне). Опустившись на осевший в землю валунчик, служивший порогом, я задумался.

Покровский прав: ничего нельзя было трогать, открывать, закрывать, уносить и т. п., если на меня хотят повесить преступление. Или действовали двое, в символическом ключе… как они там смеялись в «Русском Логосе»: демон-искуситель, вложивший мне в руку нож — Ангел-хранитель, уничтожающий улики против меня. Я рассмеялся безумным смехом — тем самым, гоголевским, сквозь слезы — вскочил, обогнул угол избы и заглянул в окошко.

Долго смотрел, прижавшись лицом к железной решетке, но детали расплывались в сумеречном заоконном пространстве. Орудие убийства, кажется, исчезло. Или мне не видно? Подошел ко второму окну, несколько другой ракурс: нету ножа на том месте! Постепенно в предзакатном западном свете проступили предметы: столик с бутылкой, наполовину опустошенной, и два бокала с вином (чуть-чуть на донышках — так и было!), деревянный подсвечник с оплывшим воском на высоком комоде, зеркало в медной, с изысканными завитками, оправе, засохшие потеки и пятна на ковре. Не покровитель, а враг — тот, должно быть, с земляным лицом в окне… или чертова бабушка в брюках — подобрал нож с кровавыми отпечатками, запер избушку и отнес куда надо… Но где же «органы»? Ведь ничего не тронуто, кроме орудия убийства. Погоди, а так ли это? Я до боли в глазах вгляделся в тесный тусклый мирок за стеклом. Нет, не так! Точно помню фотографию, засунутую за завиток зеркальной рамы. Фотографию, по которой я скользнул взглядом, не успев рассмотреть в отблеске свечи: девичье лицо без тех деталей, что необходимы для опознания; помню только волосы, черные, обильные, как будто капюшон плаща из волос… И еще! На тахте нет Юлиной сумочки из искусственной соломки.

Ну и что мне это дает для разгадки прошлой ночи? Разве что туманное предположение, подловатый намек: коли «органы» не извещены, не собираются ли меня шантажировать?

Я отвернулся от окна, осмотрелся. Невеселое место. Чахлый ельник, высокий осинник, густой малинник, старый сарай из бревен. Подошел. Двери уже нет, а у входа как бы крошечный загончик, обнесенный проволокой. Раздался шорох, я шарахнулся в кусты малины и вдруг невольно улыбнулся: в вольер из сарайчика важно вышла парочка — черная курица и нарядный, как вельможа, петух. Курочка нежно заквохтала, кавалер ее страстно прокукарекал. Ведь не померещилось мне петушье пенье! И другое, и другое не померещилось: погреб — как склеп, нож в спине, лицо мертвеца в окне и исчезновение трупа.

Конечно, ночью я не соображал, куда во тьме бегу, однако сориентироваться не сложно: машина моя на востоке, платформа на западе. Тропки не было, но просвет меж малинными прутьями намечался. Пойти бы туда под тревожное птичье трепыханье (петух нужен тут для обряда жертвоприношения при ворожбе?), найти звонкоголосый ручей, который приведет меня к проселку, сесть в электричку, увидеть лица современников… Но на опушке ждет машина, и за мной наблюдают, чувствую! Пересиливая страх, я все-таки пошел в провальчик меж упругими оранжевыми прутьями в черный косматый ельник; слева под березкой мелькнуло яркое пятно — кучка желтых цветов на тугих стеблях. Это кувшинки? Нет. Неужто орхидеи? Вдруг резко заголосили птицы — кто-то спугнул их? — я круто развернулся и почти побежал назад, ежеминутно ожидая нападения.


Языческая богиня

После звонка за дверью вроде бы раздался шорох, растворившийся в длинной паузе (понял я, что меня рассматривают в глазок, и постарался принять беззаботный облик), наконец дверь приоткрылась.

— А, внук адмирала, — обронила Тихомирова. — Чем обязана?

— Добрый вечер, Лада Алексеевна. Мы с вами едва знакомы… — я умолк выжидательно.

— Ну, дальше?

— Хотелось бы узнать вас покороче.

Известная, преимущественно в дамских кругах, писательница взглянула иронически.

— С какой целью?

Сказать правду нельзя, придумывать предлог поздно. Я улыбнулся как можно сердечнее.

— Ладно, проходите. Разберемся.

Она шла впереди по длинному коридору, покачивая крутыми бедрами, обтянутыми фиолетовым шелком. Фиолетовая, в желтых лунах и звездах, пижама ранним вечером — оригинальный шик, богемный, должно быть.

В самой дальней комнате мы сели в кресла у низенького столика, я огляделся: обстановка ли влияла (ковры, мягкая мебель для изнеженного тела и одна лампа в углу, покрытая прозрачно-бордовым платком), но показалось мне, что я уже бывал здесь.

— Черкасов бывал у вас? (Она неопределенно пожала круглыми плечами.) Знакомая какая-то атмосфера, может, и я с ним приходил, ну, подростком еще…

— Не помню, не подчеркивайте мой возраст, — отозвалась Тихомирова, скорее, рассеянно, чем кокетливо; и вдруг предложила: — Давайте выпьем?

— С удовольствием.

Она вышла и вернулась через минуту (будто наготове держала) с двумя бокалами и — я б, наверное, упал, кабы стоял — початой бутылкой бордо. Не просто атмосферка знакомая, но и детальки убийственные!

Я взял наполненный хозяйкой бокал, но медлил… сейчас выпьем, поцелуемся, провалимся в кошмар, я очнусь, а она… Она отпила глоток и сказала:

— Смерти я не боюсь, но болезни отвратительны.

— Какие болезни? Вы больны?

— Здорова и неутомима, как лошадь. И знаете, почему? Уже много лет я выпиваю каждый день полбутылки сухого красного. Когда начался капитализм, я пристрастилась к бордо.

Тихомирова говорила с ленивой усмешкой, потягивая из бокала, а я выжидал, проверяя по ней реакцию. И пробормотал как бы между прочим:

— Любимое винцо Юлии Глан.

Она кивнула.

— Вы мне напомнили: Дубовый зал, столик в уголке под лестницей. Я как раз поднималась и говорю: «Ты уже можешь позволить себе такую роскошь?» Мне в ответ: «А вы еще можете?» Находчиво, дерзкая обезьянка.

— Так она вам подражала?

— Ну, если в некоторых привычках… не в творчестве.

— Теперь понятно, — воскликнул я, — почему стихия вашей комнаты показалась мне знакомой — духи!

— Духи? — У Тихомировой раздулись ноздри крупного, но соразмерного с ее комплекцией носа. — Я-то уж почти не замечаю, привыкла… Французские, от Сен-Лорана.

Называются «Опиум». Так обезьянка и духи позаимствовала? То есть идею духов.

— Да, «Опиум», она мне называла… — Я зажмурился, сосредоточившись. — Знаете этот душок золы, дымка?

— Я-то знаю, мое детство при печке прошло. (Я открыл глаза, встретил взгляд — острый, «черный») А вы откуда?..

— Я археолог, дух домашнего очага за столетия до конца не выветривается.

— Звучит даже патетично. Однако «Опиум» не пахнет печкой. Откуда такие неожиданные ассоциации?

Оттуда, из лесной избушки!

— Сам не знаю. — Теперь мне придется много врать.

— Отчего вы не пьете? (Я решил рискнуть и опрокинул в рот целый бокал) Что это за место такое загадочное?

— Какое место?

— Где французский аромат смешивается с печным.

Женщина с напудренным лицом, с пунцово накрашенным ртом, волосами цвета меди и чуть раскосыми глазами внезапно показалась мне очень опасной и обольстительной, как гейша. Вообще-то на выпивку я крепок, может потому, что пью редко; но ведь со вчерашнего дня не ел, с позавчерашней ночи не спал, если не считать того краткого обморока… Вдруг он сейчас повторится? А этой хоть бы хны, сидит прямо, положив большие руки на колени, как древний идол…

— Вы похожи на деревянное изваяние, — язык мой развязался, — представляете, пролежало в земле с двенадцатого века.

— Вот, должно быть, страшилище.

— Языческая богиня великолепных пропорций.

— А, ну ладно. И дерево не сгнило?

— Насквозь прокоптилось огнем и дымом, видать, из костра спасли.

— Какая именно богиня? — заинтересовалась Тихомирова.

— Лада. Славянская Венера.

Она улыбнулась и подлила бордо в бокалы.

— Лада Алексеевна…

— Хотите на брудершафт?

— Хочу.

По проторенной дорожке идем! Выпили, поцеловались, не уснули. Я встал с колен, сел в свое кресло и слизал ее помаду с собственных губ. Она закурила, я обратил внимание (после чувственного пассажа) на обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки.

— Ты замужем?

— Не бойся, мы давным-давно разъехались.

— Да я и не боюсь.

— Скажи-ка честно: зачем ты все-таки пришел ко мне?

— Любопытство. У меня не было знакомых — писательниц.

— А теперь целых две! Хочешь сравнить нас с Юлой?

— Может быть, хочу.

— В каком плане?

Я улыбнулся и промолчал, а она продолжала:

— Ты так и не ответил на мой вопрос: где пахнет печкой и Сен-Лораном?

Ко мне вернулась трезвая осторожность.

— Стараюсь вспомнить и не могу, как во сне. Может, у тебя и дети есть?

— Есть. У меня есть все.

— И друг? Это Юлий Громов, да?

— Алеша, ты любопытен, как женщина.

— Нет, скажи!

— Ты лучше скажи: у вас с Юлой серьезно?

— Не знаю.

— Ты ведь пришел про нее узнать, правда?

— Что узнать?

— Ну, не притворяйся. Платон наверняка тебе доложил, что я была близка с семьей Старцевых.

Я отвел взгляд от карих глаз, не подтверждая и не отрицая: пусть выговорится.

— Что я с Марией дружила, да?

— Он про Марию сказал, что она таинственно исчезла.

— Это так. Тебе-то что за дело?

— Есть дело. После ее исчезновения ты, наверное, старалась заменить девочкам мать?

— Тебя тянет на банальности! — отрезала Лада с непонятным мне раздражением… или понятным: опять допустил намек на возраст?.. — Может, и старалась бы, но Федор такой собственник… Получил по заслугам.

— Ты имеешь в виду уход Юлии из дома?

— Между нами говоря, девчонку следовало бы выпороть за скрытность, но, с другой стороны, она сумела доказать своей право на свободу. То, на что у меня годы ушли, она получила за считанные месяцы.

— Литературный успех?

— Да, и куда более оглушительный.

Горечь, прозвучавшая в этих словах, подсказывала мотив: где-то в печати уже мелькал такой неологизм — сальеризм. Разъедающая душу зависть к чужому успеху — так ядовитое лекарство разъест пробку пузырька и вырвется смертоносный миазм. Тихомирова словно спохватилась:

— Успех заслуженный, отдаю должное. Нас сдерживали всяческие табу — цензура и самоцензура, — а они абсолютно свободны, пора это понять. Они — другие. Что уж там Федор пыхтит, зелен виноград, видно.

— Абсолютно свободны? — переспросил я. — Лада, так не бывает. И какой ценой успех — богохульством?

— Алексей, не говори красиво. У Юлии Глан есть стиль.

На пороге бесшумно (я вздрогнул) возник юноша. Ведь как подкрался! Невысокий, тоненький, в белой водолазке и белых штанах… как зажженная свеча — бледное лицо под шапкой огненных кудрей.

— Мам, — сказал Рыжик басом, — подай копеечку.

— Во-первых, вчера подавала. Куда дел?

— Ну, мам!

— Во-вторых, что за невоспитанность?

— Ах, добрый вечер! — раскланялся юноша, едва взглянув на меня.

— Алексей Юрьевич, это мое единственное сокровище — Денис. — Тихомирова достала из пижамного кармашка ключ, перегнулась через поручень кресла и открыла ящичек изящной тумбочки; кокетство женщины с появлением сына сменилось сдержанным достоинством. — Сколько?

— Ну хоть тысчоночку.

Принял купюру и исчез так же внезапно, как появился. Мы выпили, добив бутылку, Лада закурила. Курила она непрерывно, как и Старцев, Покровский, как мой дед — манера, ставшая сущностным элементом образа жизни, средством приглушить творческий темперамент, нервность, страстность, напряг.

— Почему ты сказал тогда на юбилее, что Юле грозит смерть?

— Про смерть сказала ты.

— Разве?.. Впрочем, женщины всегда преувеличивают.

Я даже рассмеялся.

— Ты настоящая женщина. Но вот и Старцев тоже твердит про смерть. Странно.

— Когда ты его видел?

— Сегодня у него на даче. Там был и Тимур Страстов.

— Охотится за Манюней, — процедила Тихомирова, — прежде Юлы добивался. А отец слеп, понятно, одну упустил…

— Ну и как, Тимур добился?

Чувственные губы ее тронула слегка презрительная улыбка.

— Это уж ты у подружки своей спроси. И не ревнуй задним числом, человек должен получить свою долю удовольствия. Впрочем, — вдруг добавила она проницательно, — я не ощущаю в тебе страсти, ты не влюблен в нее.

— Вот как?

— Вот так: ты вознамерился изгнать беса. Князь Мышкин и Настасья Филипповна — любовь из сострадания, нелепая и книжная. И хотя он был монахом в миру, помнишь, чем дело кончилось?

— Ее зарезали, — вырвалось у меня; из коридора, словно в ответ, затрещал телефон.

Она вышла, я прислушался: «Где ты пропадал, Юлик?.. Нет, не едем… Я позвонила и отказалась от путевок… Просто расхотелось…» Я быстро подошел к ней. — «Это Громов? Он мне нужен, простите». — И взял у растерявшейся женщины трубку, донеслось: «Что за каприз, Ладушка? Я вещи собираю…»

— Здравствуйте, Юлий.

— Кто это?

Я объяснил, он вспомнил.

— И что вам надо?

— Поговорить.

— О чем? — в голосе его слышался явственный испуг, и я нажал:

— Жду вас у себя в двадцать седьмой квартире.

— А Лада в курсе?

— Да вот она рядом стоит.


Абсурдизм

К моему удивлению, он и впрямь приехал через полчаса. Мой ровесник, светловолосый, в модных, с тонкой дорогой оправой очках, которые очень «выгодно», «интеллектуально» изменили его лицо. «Не видал вас в очках». — «А что? Это не криминал!» — «А кто говорит?..» — начал я с удивлением. — «Шучу. Где вы меня раньше видели?» — «Как где? Я вам только что по телефону…» — «Да, да, у Старцева и в ЦДЛ. Так, может, мы пройдем?» — «Прошу вас».

Бестолковый этот разговор начался скоропалительно в дверях. Известный «скандалист» нервничал. И вообще: примчаться к ночи по первому зову едва знакомого человека…

В дедовском кабинете лампа под зеленым матерчатым абажуром на громоздком письменном столе эпохи соцреализма уютно озаряла зеленое сукно столешницы, корешки книг в высоких застекленных шкафах, полстены с портретом. В электрический круг вползла змейка дыма — Юлий закурил американскую сигарету и прервал напряженное какое-то молчание:

— Мы тут одни?.. Учтите, я Тихомирову предупредил, что к вам зайду.

— Зачем?

— А зачем вы меня вызвали?

Определенно придурок, Юлия была права!

— «Криминал», «вызвали»… Уж не за чекиста ли вы меня принимаете?

— За чекиста? — Юлий коротко рассмеялся. — А вы на самом деле археолог?

— Истинная правда.

— Симпатичное занятие — копаться в древнем дерьме. И что вам от меня нужно?

Я понятия не имел. Сегодня утром на балконе моим измученным сознанием овладела своего рода мания: убийца — кто-то из них (из тех, кто стоял тогда за моей спиной и смотрел и слушал интервью Юлии Глан: «Блаженны кроткие и нищие духом — оригинально, чудно, блеск!..»). Но вероятно — очень даже вероятно! — я просто боялся остаться один во тьме той ночи и сколачивал компанию «подозреваемых». Тем не менее, «блаженный бред» про избушку в лесу производил вот какой странный эффект: это мистическое местечко им знакомо — так казалось мне, всего лишь казалось… И я опять выпустил пробный шар:

— Меня мучает необычный сон.

— Необычное начало диалога. — Ироническая улыбка искривила нервные тонкие губы. — Может, вам «баюшки-баю» спеть? Только имейте в виду: я — натурал.

— Кто?

— Люблю спать с бабами.

— Не бойтесь, Юлик, я тоже на мужчин не покушаюсь.

— Слушайте, что вам от меня?.. Ах да, сон. Что за сон?

— Старая избушка в Чистом лесу, — зашептал я в духе «юродивого», — кровь на пурпуре.

Громов отшатнулся, стукнувшись маленькой головой о деревянный верх кресла. Сухой полый стук. Пауза. Он перевел дух.

— Сильно! На секунду вообразилось, будто вы… — повертел пальцем у виска. — Я даже струхнул.

— А может, я и впрямь… — я повторил жест, а у него вдруг вырвалось:

— Нет.

— Нет? Пурпурная комната существует в природе?

— Это же вам такой «сюр» приснился. Я ни при чем, я ничего не знаю.

Я не выдержал:

— Как вы все странно себя ведете!

— Про «всех» не знаю, про себя скажу. Мы собирались с Ладушкой в Пицунду. Внезапно она отказывается. Без объяснений! Трубку берет мужчина и предлагает «поговорить». И вот я здесь.

Он глядел выжидающе, я промямлил: вживаюсь, мол, в новую среду, возобновляю интересные знакомства, к Тихомировой зашел по-соседски и т. д.

— Ладно, считайте, со мной интересное знакомство вы возобновили. Вопрос исчерпан.

Однако он не уходил, закурил новую сигарету; извивающаяся струйка перетекала в открытую балконную дверь, в свежесть майской ночи.

— Это ваш дед? Вы действительно внук адмирала?

Это забавное определение (в стиле сына лейтенанта Шмидта) сопровождало меня в писательских сферах… что-то вроде виртуальной визитки.

— Вы сомневаетесь?

— Да нет, даже некое сходство налицо… Потрясный старик, вылитый вельможа-воин восемнадцатого столетия. Вы отговорили Ладушку от Пицунды?

Спрошено как бы между прочим, но сама утрированная небрежность тона свидетельствует о крайней заинтересованности.

— С какой стати?

— Вот я и спрашиваю.

— Я даже удивился, утром она так рада была этим путевкам.

— Вы и утром виделись? Может, и ночку вместе провели?

Юлий выдерживал тон, а взгляд затравленный и сигарета подрагивает в тонких пальцах; почему-то стало жаль его, и я поспешил прояснить утренний эпизод с Тихомировой…

— Так что не со мной она разговаривала, а с Покровским. Она вам очень дорога?

— Кто?

— Лада ваша.

— Очень. Я никогда ей не изменял — запомните это! — никогда.

Разговор обретал все более причудливый характер; подтекст его был для меня недоступен. В чем сюрреалист оправдывается? Какое мне дело, изменял он своей подруге или нет?.. Вот какое — осенило! — вот в чем исподволь старается убедить меня Громов: он не изменял Тихомировой с Юлой. Юлий и Юлия — совпадение случайное, но словно из романа восемнадцатого столетия… Руссо…

— Нам приходится скрывать наши отношения, — продолжал изливать душу ниспровергатель традиционной прозы, — из-за ее сына.

— Кажется, мальчонка уже не маленький, — заметил я.

— Двадцать один балбесу исполнилось. Но так хочет Лада.

— Как по-вашему, это лицемерие? Вы у нее не первый, думаю, и не последний. Извините.

Он бросил цепкий взгляд.

— Знаете, я не хочу вдаваться в их семейные сложности, раз мы не можем пожениться.

— Почему?

— У нее есть муж, хотя разъехались они тринадцать лет назад.

— А вы давно с Ладой встречаетесь?

Он отвечает на все вопросы, как арестованный!

— Полтора года. На теледебатах по поводу ненормативной лексики мы с ней оказались единомышленниками.

— Я так понимаю, вы выступали за мат в «святой русской литературе»?

— Святая она только в воображении иностранцев, — отмахнулся Юлий, — немцев-идеалистов. Все академики, на дискуссию собранные, были «за» — в душе. В трепещущих своих конформистских душонках. Но струсили. Только я и Ладушка осмелились на откровенность.

— На эпатаж.

— Иногда надо публику трахнуть.

— Значит, вы с Тихомировой сошлись по идейным соображениям.

— По самым что ни на есть идейным! — в гибком голосе проступила привычная ирония, но глаза за стеклышками, в которых отражались две зеленых лампы, оставались тревожными. — Вы, само собой, матерщину не одобряете, потому как раб Божий. А я свободный всадник.

— Само собой, я не могу одобрять душевную болезнь.

— В таком случае, вся Россия больна.

— Россия больна, — повторил я, мы помолчали. — Лада Алексеевна тоже в своем творчестве свободная всадница?

— Я Тихомирову не читал, — признался Юлий, — ее работы принадлежат еще той, сусальной эпохе. Теоретически она мат принимает, но употребляет редко.

— Интересное признание, что вы не читали произведений любимой женщины.

— Я вообще ничего не читаю.

— А Юлию Глан?

— Ни-че-го.

— Но на юбилее вы сказали, что она пишет «попсу для плебса», то есть свое мнение как-то составили.

— Сужу по тиражам «Зигфрида». Раз ее так переиздают, значит, она прет нарасхват.

— «Зигфрид» — это кто?

— Издательство Вагнера.

Я засмеялся.

— А Вагнер — это Джон Ильич?

— Ну да, дядя Джо. Вот у кого чутье на бестселлеры.

— Он вас издавал?

— Для престижа, — обронил Творец. Творец с большой буквы — налицо мания величия.

— Стало быть, вы создаете шедевры?

— В своем роде да.

— Тиражи большие?

— Мои тексты to the happy few.

— «Для немногих счастливцев», — перевел я, вспомнив любимого в юности Стендаля.

— Но во многих странах, — подхватил Юлий самолюбиво. — Я переведен почти на все европейские языки. Плюс японский.

— Что ж вы пишите? — заинтересовался я.

— Тексты. Архаичные формы — романы с новеллами — себя исчерпали.

— Это почему?

— Это потому, что нельзя влить молодое вино в старые мехи. Даже если не хуже какого-нибудь Достоевского или Бунина — всего лишь повтор, пошлый перепев.

— Как вы можете о «каком-нибудь» Достоевском судить, если ничего не читаете?

— До тридцати я освоил всю мировую литературу.

— Всю-всю?

— Вершины. И баста!

— И создали новую форму?

— Не нужно никакой формы.

Юлий говорил строго, размеренно, как Учитель. «Фанат», сказала она. «Знаю я этих религиозных фанатов». А если литературный — способен ли он на убийство?

— А что нужно?

— Мистика… или магия. Что в сущности одно и то же.

— Ну нет!..

— Не спорьте! — вдохновенный жест поднятой правой руки. — Не форму надо искать, а формулу. И повторять, как верующий — Иисусову молитву. До тех пор, пока не появится ощущение параллельного мира.

— Похоже на магические медитации. А почему бы вам не ограничиться Иисусовой молитвой?

— Потому что это моя формула. Моя! Я — абсурдист, так я себя называю, творец того мира, ведь не на всякий зов он отзывается.

— Насколько я понял, вы вызываете своего духа, повторяя найденную формулу определенное количество раз… может быть, на четках?

— Вы правильно поняли. Мой последний текст имеет триста девяносто девять страниц. Хай-класс!

— Из одной повторяющейся формулы? (Абсурдист кивнул) Лексика ненормативная?

— Когда как. Я не придумываю, ко мне приходит Слово.

— Ну-ка произнесите последний текст.

Он не заставил себя уговаривать:

— «Вижу (кого?) мертвого, вижу (что?) труп. Мертвый еще одушевленный — труп уже предмет. Я создатель, я требую труп — великое ничто».

— И все?

— И все.

Этот может зарезать!

— На сколько языков ваше «ничто» переведено?

— На десять. — Абсурдист тонко улыбнулся. — Вы сейчас думаете: придурок перед вами или хитрый малый. Ни то и ни другое — я творец. Приведу пример не из себя, апробированный. Черный квадрат может нарисовать, может скопировать у мэтра каждый, но только у Малевича тысячи ощущают божественную бездну — тайну пустоты.

— А в его «Красном квадрате» — тайна крови?

— Не надо крови. — Юлий помолчал. — Лучше — огонь. А вы говорите: Юлия Глан. Будь моя воля, я б всю эту дамскую музыку истребил.

— Каким образом? — насторожился я. — Магической формулой?

— А вы язва, сэр, — он засмеялся. — И конечно, знаете, что пошлость неистребима. Пусть живут.

Я так и не понял, хитрый он или больной (хитрые или больные издают его «формулы» на десяти языках?), но чем-то напуганный — несомненно. Я был для творца ничто (чей-то внук), а он «стоял передо мной, как лист перед травой».

— Юла говорит, что начала писать за ресторанным столиком в Доме литераторов.

— Ну и что? Не все ли равно, где рок (мистер Мак-Фатум — помните у Набокова?) застигнет. Ко мне впервые он пришел на уроке алгебры, которую я терпеть не мог. В Дубовом зале я иногда видел ее, но не замечал, чтоб она писала физически, так сказать. Значит, в воображении.

— А с кем она бывала в ЦДЛ, не помните?

— Помню, с вами. — Юлий усмехнулся. — Ревность к прошлому характерна, скорее, для южан — «зарэжу!» — у вас внешность северянина.

— У вас тоже. Не я ревную.

— А кто?

— Да вот мечтаю этого пылкого «мавра» вычислить. Ее кто-то преследует, а кто — мы не знаем.

— Дело серьезное. Культовые фигуры реально подвергаются опасности, тем более автор таких откровений, — произнесено с эмоциональным нажимом.

— Каких таких?

— Сексуально-религиозных. Вкусный кусманчик для извращенцев.

— Вы ж Глан не читали!

— Имеющий уши слышит — интервью в «Русском Логосе» помните?.. Так вот. В ЦДЛ она бывала до вас с дядей Джо.

— Ну, издатель не будет дергать курочку, несущую… кстати, вы видели черную курицу с разноперым петухом?

Юлий закурил последнюю сигарету и поинтересовался:

— Где?

— Во сне.


Младшая сестра

Только понесло меня в сон, вдруг мерещится: я в подземелье, погребен заживо, задыхаюсь… Пришлось включить настольную лампу; при свете я спал как убитый, но проснулся рано. С панической мыслью: а не прервать ли отпуск, не уйти ли в экспедицию — в любую, в какую возьмут, в Гималаи, на Тибет… словом, куда подальше! Инстинкт самозащиты во мне развит будь здоров, но тайна, «что гибелью грозит», влекла сильнее, почти как любовь.

Бормоча продолжение завораживающих этих строк — «для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья — бессмертья, может быть, залог!» — я вышел в дедовском коричневом халате на балкон. На своем дымил Платон, явно меня поджидая, и тоже в халате, только в черном. Мы сблизились, как заговорщики, я вкратце описал мои вчерашние «хождения по мукам», резюмируя:

— Таким образом, избушку заперли, оставив на столике бутылку и бокалы с вином.

— Ничего не тронули, имея намерения вызвать «органы»? — вставил Покровский полувопросительно,

— Бесполезно вызывать: нет тела — нет «дела». К тому же кое-что тронули: я не увидел на тахте сумочку Юлии и фотографию за рамой зеркала.

— Чью?

— Девичье лицо, роскошные черные волосы, но черты я при свечке не рассмотрел… Однако ощущение осталось странное: где-то я эту девушку видел.

— Вспоминайте. Может, подружка, и они на пару дом снимали… А если снимал убийца?

— Вряд ли он пошел бы на преступление в этом доме: жильца «органам» несложно вычислить. Юлу не удивила открытая дверь, свеча, вино… То был, конечно, ее друг, имеющий ключ. Друг, с которым она решила порвать.

— И друг-убийца после вашего ухода ночью вернулся еще раз! Совсем ненормальный.

— А кто говорит, что он нормальный?.. Да и необязательно улики убрал убийца. Вчера мне показалось: из леса за мной наблюдают.

— Жуть! Столетняя старуха?

Я пожал плечами.

— Как вам такой сюжет: отец лишил дочь родного дома, и она сняла жилище в лесу, неподалеку от дачи. Там пахнет ее духами, хранится ее вино.

— Сюжет романтический, но… — Платон подумал, — имеет право на существование.

— Имеет. — Я кивнул на балкон напротив через двор. — Там тоже пьют бордо и пахнет «Опиумом».

— У Лады? — поразился Покровский. —

Опиум?

— Так называются французские духи. Она говорит, что Юла ей подражала.

— И Тихомирова ее за это зарезала!

— Не острите. Обстановка в пурпурной комнате отдает…

— Поэтикой Эдгара По? — вставил литературовед. — Помните тогдашний триллер «Маска красной смерти»?

Я кивнул.

— Так вот. Вещи в комнате не новые — не потрепанные, но бывшие в употреблении. Ну и по стилю… им не меньше десяти-пятнадцати лет.

— Вы так наблюдательны?

— Профессиональная привычка подмечать малейшие детали. В последние годы произошел облом традиций, юная девушка обставила бы комнату в ином духе. Возможно, обстановка осталась от прежнего жильца.

— Не понимаю, зачем снимать избушку в такой глухомани, имея прелестную двухкомнатную квартирку в центре…

Я перебил:

— Вы там у Юлы бывали?

— Да я б вам давно сказал. Кто-то… Джон Ильич говорил.

— По вашему впечатлению, могла у них быть любовная связь?

— Если мимолетная… По-моему, они оба на что-то серьезное неспособны. Потасканный субъект и пустая девчонка.

— Только не пустая, Платон! — запротестовал я. — Фантазии больные, не спорю, но создать в ее годы вымышленный мир…

— Мир антихриста, где все наоборот! — прогремел литературовед с такой страстью, что с крыши над нами сорвалась стайка стойких городских голубей.

Я искал среди подозреваемых шекспировского ревнивца или пушкинского завистника. Возможен ли их синтез, если можно так выразиться, в одном человеке? А почему бы нет!

— Как ваш «Ангел-Хранитель»? — осведомился я.

— Черт его знает, — пробормотал Покровский, отвечая, конечно, не на мой вопрос, а на свои какие-то мысли. — Тьфу ты! — спохватился. — Я про антихриста, а вы про что?

— Про ваш журнал. Название ко многому обязывает.

— Как-то года два назад меня внезапно осенило на рассвете: духовная брань необходима, иначе — смерть души. Вначале было очень тяжело, но постепенно обрелись свои читатели, свои спонсоры.

— А каково направление?

— Обличительное. Ведем полемику, освещаем литературные новинки — содомский мусор — с религиозной точки зрения.

— И вам это сходит с рук?

— Дьявол не дремлет. Случаются скандалы, даже приходилось судиться с наиболее одиозными авторами. Но поверьте, Алексей, игра стоит свеч.

— Вы писали про Юлию Глан?

— Неоднократно. С полного одобрения Старцева, кстати. Писал я сам.

Платон пригнулся, прикуривая очередную сигарету; а я вдруг увидел Маню с улицы под высокой, увитой плющом аркой в белом платье из кружев, просвечивающих на солнце, которое создавало бледно-золотой ореол из пышных волос вокруг головы ее.

Такой я увидел Маню впервые, и тот же Платон объяснил, кто она; я напросился на юбилей Старцева, где узнал о Юлии Глан и так далее. А прелестным прологом к мрачной драме было вот это «видение».

Она вошла в вечную тень нашего двора и потускнела, стала обычной (не «ангелом света» под аркой, но и не «душевнобольной» в окне терема). На редкость переменчивая внешность: то красавица, глаз не оторвешь — то так себе, не заметишь. Покровский проследил направление моего взгляда и произнес те же самые слова, что и три недели назад:

— Добродетельная девушка, кроткая, — и добавил: — Надо привлечь ее в журнал.

Я пошел оделся и отправился к Мане. После моего звонка за дверью прозвучало: «Кто там?» Назвался, она отворила, вдруг переменилась в лице… и лязгнул замок. Я так и застыл с напряженной улыбкой. Что это означает?

Нехорошие мысли закопошились… Внезапно дверь опять отворилась.

— Манечка, что с вами? — спросил я как можно ласковее, как у ребенка.

— Ой, простите, — она смутилась так, что вспыхнула, вмиг став красавицей. — Я не знаю, что со мной.

— Можно войти?

Мы прошли в комнату, где стоял телевизор и утреннее солнце угадывалось за пестрыми гардинами; уселись рядом в старенькие кресла и уставились на черный ящик Пандоры, словно ожидая, что загадочная героиня Гамсуна или Бергмана оживет вдруг в свечении экрана и скажет: «Блаженны нищие… Блеск!» Меня обожгла вспышка боли, душа болит. И я спросил резче, чем собирался:

— Вы ведь тогда от сестры узнали, что она выступает в «Русском Логосе»? — и развернулся вместе с креслом, чтоб видеть ее лицо.

— Нет.

— А от кого?

— Зачем вам знать?

— Понимаете, нас с Юлой кто-то преследует. (Маня побледнела.) Не пугайтесь так, но… я должен добраться до этого человека.

— Тот, кто сказал мне про «Логос», не преследует вас, ручаюсь. Назвать я его не могу.

— Однако вы должны отдавать себя отчет: престижная писательница может стать жертвой маньяка.

— Но Юлька неталантлива, — вдруг заявила Маня.

— Маньяка не талант возбуждает, а культ, идол… К тому же отрицать литературный дар ее так категорически я бы не стал. Помните слова Платона Михайловича: «Пишет Юленька превосходно — но тем вернее губит свою душу».

— Разве это возможно — превосходно губить душу?

— «Не удивляйтесь: преступление далеко не единственное произведение искусства, выходящее из мастерских преисподней».

— «Преступление»? — повторила Маня. — Как вы страшно говорите.

— Это цитата из Честертона. — Мне не хотелось пугать ее чрезмерно, и я переменил тему: — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо.

— Но вчера вы…

Она перебила:

— По весне бывает упадок сил.

— У вас тяжелая работа?

Она поняла подтекст моего вопроса и отвечала горячо:

— Нет, я мало работаю, папа зарабатывает… Он сказал, что вы хотите меня видеть.

— Поэтому вы в Москву приехали?

— Поэтому. Вы просто так хотели, или вам что-то нужно?

— Я хотел вас, как только увидел три недели назад. И мне что-то нужно.

Неожиданно для меня мое заявление, как фрейдистская проговорка, прозвучало весьма двусмысленно («фривольно», сказал бы мой дед), но она не рассердилась, по-моему, даже не поняла.

— Я понимаю, вы хотите поговорить о своей невесте. Но она…

— О ком? — я растерялся. Юла не была моей невестой и возлюбленной не была, но я без содрогания не мог вспомнить ее конец, и чем дальше он отстоял, тем ближе становилась мне жертва — мертвая невеста — вот уж действительно потусторонняя усмешечка!..

— Сестра мне рассказала, что вы любите друг друга.

— Серьезно?

— Но она не упоминала о слежке.

— А что она вам еще…

— Больше — ни слова! Это ее тайна.

Однако у Юлии Глан фантазии! Не только в романах… Какое-то время мы молчали, потом я нажал на все те же кнопки:

— Позапрошлой ночью мне приснился дом в лесу, в котором будто бы произошло преступление. Туда ведет тропинка в папоротниках и ландышах, по которой кто-то шел…

— Ночью? (Я кивнул) Страшный сон. А кто убит?

— Я не сказал про убийство… Но вы угадали: убита ваша сестра.

Маня смотрела на меня с таким отчаянием, что я крикнул:

— Это сон!

После жгучего молчания она промолвила:

— Вы, конечно, помните, наши озера под холмом. Мы там с папой любим гулять.

— Да, красиво.

— Позавчера ночью я там гуляла.

А ведь она сообщает мне о своем алиби!

— Вы были с папой?

— На этот раз с Тимуром Страстовым.

— Он тоже любитель?.. Во сколько?

— Поздно. Я не знаю. Он, наверное, знает.

— Тимур вас пригласил на прогулку?

— Нет, мы случайно встретились. Я была на берегу, смотрю: он подходит. Потом мне стало холодно, и мы пошли домой.

Так рассказывают дети — безыскусно, доверчиво, не углубляясь во «взрослые тонкости», — или больные. Она больная или лжет? Я внезапно разозлился.

— Фотокор, я слышал, обожает девочек.

— А вы злой. Мне уже скоро восемнадцать. Вот вы говорите, а не знаете, что он мне предложил.

— Замуж, что ли… Нет, серьезно? Да он же лет на сорок…

— Не на сорок, а на тридцать четыре!

Мне стало смешно. Сквозь идиотский смех я выговорил:

— А отец-то знает?

— А ему нечего и знать. Я с папой не расстанусь, пока он жив.

— Так вы Страстову отказали?

— Нет, пусть ждет.

— Смерти?.. Господи, какие вы все странные! Фотокор, надеюсь, вам не поддался?

— Он согласился.

— Ваш отец серьезно болен?

— Нет. Мы раньше с Юлой ходили на озера, — заговорила она задумчиво, на свои какие-то мысли. — Она со мной дружила, хотя на три года была старше. Мне было пять, а ей восемь, когда мама умерла.

— Так она умерла?

— Нам тогда сказали: уехала. Потом уже папа признался: умерла.

— А могила где?

— Могилы нет… мы не знаем где. Мы всюду втроем ходили…

— Втроем?

— Еще с Дениской Тихомировым. И в лес ходили, и в Чистый Ключ, и на станцию. Папе говорили, что в саду гуляем или в гости… ну, к местным детям. А сами потихоньку сбегали.

— Вы искали мать?

— Как вы догадались? Мы ее любили очень. Одну бонну выжили, вторую, каких папа нанимал (тогда у нас еще деньги были), и он сдался, предоставил нас самим себе.

— А в Москве вы ее тоже искали?

— Нет, только в Холмах.

— Когда она исчезла?

— В мае.

— Интересно! Вам каждую весну бывает так плохо?

Она посмотрела на меня задумчиво и опять ответила невпопад, возможно, подчиняясь какой-то логике чувств (если можно так выразиться):

— Мы с собой носили фотографию мамы и всех опрашивали. Это Денис придумал.

Я представил детей в чистом поле, старшая ведет за руку маленькую, с ними мальчик, сверкает крест, надвигается лес… в том лесу она погибла.

— Что-то давно Юла не звонила.

Я уже начал привыкать к оригинальному диалогу, даже искать внутренние связи обрывистых реплик.

— Вы часто перезваниваетесь?

— Я ее уговорила на два раза в неделю.

— Юлу надо было уговаривать?

— Они оба очень гордые.

— Отец и дочь?

Маня кивнула, вдруг спросила тихо:

— Вы ее действительно любите? — и отвела глаза, голубые, как у сестры, сейчас потемневшие, почти синие.

— Я ее жалею.

— Я тоже.

Ну не странно ли жалеть прославленную в столь юном возрасте писательницу? Не странно, если знать про убийство… Нет, и тогда слово «жалость» слабовато выражает суть событий, вызывающих ужас.

Маня вдруг поднялась, подошла к этажерке в углу, сняла с верхней полки фотографию в рамочке.

— Хотите посмотреть? Это мама.

Я тоже встал, протянул руку, рука дрожала (той ночной дрожью), и карточка упала на пол. Нагнулся поднять и услышал:

— Нет, уходите!

— Чем я вам не угодил? Хотите, на колени встану?

Не отвечая, она открыла стеклянную дверь на балкон, оттуда донеслось:

— Если не уйдете, я прыгну вниз.

Понятно, что я пулей вылетел из роковой квартиры и, даже проходя по двору, не поднял глаз, чтоб не раздражать душевнобольную на балконе пятого этажа.


«Зигфрид»

У меня разрывался телефон. Джон Ильич Вагнер. Где Юлия Глан? А я почем знаю! (Застал врасплох — до того меня девочка потрясла, я не нашелся с ответом.) Я вам сейчас объясню что почем. Очень советую приехать ко мне, диктую координаты.

Издательство «Зигфрид» занимало верхние этажи в белой башне, готически устремленной в поднебесье. В полутемном гигантском холле гигант-охранник гаркнул в трубку «Алексей Черкасов!» и тотчас сделал приглашающий жест к наружному лифту. Я медленно возносился, созерцая расширяющуюся пеструю панораму с блистающим куполом Христа-Спасителя на горизонте. Молоденькая, хорошенькая, как пудель, секретарша повторила жест со словами: «Джон Ильич ждет».

Он сидел в кабинете из стеклянных стен, как в киношном павильоне, склонивши над бумагами лысину, окруженную женскими кудрями, и глядел исподлобья с враждебным, мне показалось, любопытством. Вдруг лихо, по-американски (с его-то пузом!) водрузил ноги в шикарных туфлях на край стола. Знай наших!

— О-па! — воскликнул я нечаянно, как в цирке, едва сдержав смех.

— Веселитесь? — вопросил он с сарказмом, но ноги опустил. — Весело вам, да? А я, между прочим, два дня не могу до вас дозвониться.

— Да, меня почти не было дома.

— Знаю. Вы были с Юлой.

— С чего вы взяли, что два дня…

— Вы были с Юлой, — перебил он, и опять — с упорством маньяка: — Вы были с ней.

— Откуда такие сведения?

— Мой человек доложил.

— Ваш человек? — изумился я. — То-то меня не оставляло ощущение, будто нас преследуют!

— Никакой слежки, ничего подобного! — взвился Вагнер. — Хотите вконец наши отношения с автором испортить? Близится завершение третьего романа — вы ведь в курсе? — и мои люди дежурят, да!

— Что значит «дежурят»?

— Охраняют. Может, девочке что понадобится — сигареты, конфеты, вино, сыр… что она любит. Короче, человек на подхвате.

— То есть охранник проверяет, работает ли она над текстом.

— Проверяет. Потому что уже затрачены немаленькие средства на рекламу.

— «Марии Магдалины в зеркалах»?

Он посмотрел на меня с хищным вниманием.

— Она вам и это говорила?

— Слушайте, где дежурит ваш человек?

— Возле ее дома, разумеется.

— А возле ее дачи?

— Возле ее дачи? — переспросил дядя Джо беспокойно. — Вы намекаете, что я должен снять для Юлы дачу?

— И где б вы сняли?

— А где она хочет?

— Знаете такую станцию по Белорусской дороге — Чистый Ключ?

— Это последнее место на земле, где я бы… только не там! — воспламенился Вагнер. — Вы-то должны меня понять.

— Почему именно я?

— Вы не творец, а, судя по всему, человек нормальный…

Я перебил:

— Что вам про меня известно?

— Вполне достаточно, я навел справки. И хотя я лично преклоняюсь перед наукой, археология сейчас — это слезы, а не деньги.

— И что вы предлагаете?

— Я бы предложил, — Вагнер все так же беспокойно вглядывался в мое лицо, вытер носовым платком блестящую лысину, — да вы не согласитесь.

— Ну а все же?

— Пять тыщ.

— Пять тыщ?

— Баксов, разумеется. — Он болезненно сморщился. — Ну, черт с вами — десять. Это максимум.

— А что я должен сделать?

— Ничего.

— Как это?

— А вот так: по-мужски, без прелюдий. Мне говорили, вы чрезвычайно умный человек. Вы должны исчезнуть. По-хорошему. Не хотите за мои деньги — я вам грант устрою. На Святой Земле, а?

— Не надо мне ничего устраивать!

— Так уходите сами… на год, на два, на три — чем дольше, тем надежнее — в экспедицию. И все забудется.

— Что забудется?

— Вся эта катавасия.

— Кажется, я понял. Вы полагаете, будто я оказываю на вашего автора не то влияние.

— Самое не то! Она уже заговаривает о том, чтобы бросить писать. Ее возлюбленный, ядрена мать, не выносит безнравственности! Вы не знаете, Черкасов, откуда он такой взялся? С Тибета, с Арарата или с Гор Ливанских?.. Насквозь фальшивая фарисейская галиматья! Уходите, лучше — за деньги.

Я опять-таки его понял. Как там у Маркса, за какие там проценты капиталист пойдет на все?

— Иначе вы киллера наймете?

— Я вам этого не говорил.

— Но предупредили. Спасибо.

У меня вдруг запоздало объявился враг — конкретный, серьезный. Серьезный, я чувствовал, несмотря на карикатурные черты. И однако этот «готовый на все» меньше всех заинтересован в смерти Юлии Глан!

— Мы уже вышли на международную арену — мистическая проза последних времен! — шептал Вагнер страстно, как влюбленный юноша. — Уже почти все переведено на английский, на немецкий, французский перевод двух романов издан, и я уже нащупал пути к одному западному нобелисту…

— Порнографию вы хотите преподнести…

— Не порнография! — взревел Вагнер. — Не порнография! А гениальная пародия на мир антихриста.

— Кто это вам сказал?

— Нобелист и сказал. Вы знаете правила?

Нужна рекомендация кого-нибудь из предыдущих… — издатель осекся, спохватившись, что выдает коммерческую тайну. — Ну, это так, грезы, что называется.

Химеры, поправил я мысленно. Ту, самую престижную премию, по правилам, дают только живым. Благодаря Вагнеру, моя жуткая история в потаенном лесу предстала передо мной и в другом аспекте: как громкий международный скандал.

— Давайте ближе к делу, — заговорил он сдержанно, входя в третью роль (последовательные превращения: шут гороховый, тщеславный маньяк, бизнесмен). — Позавчера без четверти девять вечера Юла села за руль вашей машины, и вы отбыли в неизвестном направлении. Отвечайте: где она, на какой даче и почему не отзывается по мобильнику, который, однако, включен?

А шут гороховый, скорее, я, а не он. Ведь ни разу не пришло в голову позвонить! Сумочка ее с тахты исчезла, мобильник она держала в ней…

— Джон Ильич, кто у Юлии литературный агент?

— Какой агент? — вытаращился Вагнер. — Что за сукин сын?

— Я у вас спрашиваю.

— Откуда он вдруг взялся? Она не нуждалась ни в каком агенте!

— Значит, я что-то перепутал.

— Ладно, дайте мне только до нее добраться! Вы скажете, наконец, где она скрывается?

Я и сам бы все отдал, чтоб узнать, кто, где и зачем прячет мертвое тело! Но отвечал издателю в том же сквалыжном тоне:

— Если ваш человек за нами следил, то он должен быть в курсе.

— Не следил, говорю же вам, не следил, не следил! — Вагнер нажал на какую-то кнопку на столе. — Белла, Жору ко мне срочно! Это один из наших секьюрити, удостоверьтесь сами.

— Верю, но поговорить не откажусь.

— Да уж сделайте любезность, девочка должна быть уверена, что я не стесняю ее свободу.

В стеклянном павильоне появился Жора, остановился в почтительном отдалении. Такой, как все они сейчас — крупная масса, стрижка бобриком, квадратная челюсть, мерно жующая, сонный как будто взгляд — но я узнал его. Да, сиживал этот детина на лавочке возле подъезда, особо и не скрываясь.

— Ты ответишь на все вопросы этого господина.

— Георгий… как отчество?

— Жора я.

— Жора, как давно вы дежурите возле дома Юлии Глан?

— С двадцать пятого апреля, через день.

— А еще кто?

— Михалыч, он сегодня выходной.

— А в Дом литераторов вы ее сопровождали?

— Не, никуда.

— С какой целью вы во дворе сидите?

— Нам сказано, — он взглянул на хозяина, — мы и сидим. Вообще по хозяйству облегчить, чего починить, бордо купить… Она кончала роман.

— Почему-то Юлия об этих дежурствах мне не говорила.

— Привыкла. Я часто присутствую.

— Круглые сутки?

— Не. В двенадцать ночи в дверь звякну — все нормально и уезжаю.

— Вам случалось узнавать людей, которые к ней приходили?

— Вас узнавал, потому что с нею видал. А про остальных не знаю, мало ли их там в дом ходит. Я ж не телохранитель.

— Расскажите про вечер четверга.

— Ну, на лавке сидел, она появляется, одетая как для выхода, в белый «топик» и белые брючки. Сказала, чтоб не ждал, поздно вернется. И на улице села к вам в «копейку». Я звякнул Джону Ильичу, доложил, что объект смылся допоздна.

— И вы уехали?

— Не, свое время отсидел, потом отъехал.

— Вы и раньше точно так же дежурили?

— При «Двуличном ангеле» точно так же, а до этого я в фирме не работал.

— Она тогда с кем-нибудь выезжала?

Охранник развернулся, как терминатор, мощным туловищем к хозяину. Тот кивнул.

— С шефом, — пробасил Жора.

— Ладно, свободен. — Вагнер дождался, покуда за парнем закроется дверь, нажал вызов на своем мобильнике, протянул его мне. — Слышите? Все время длинные гудки! А «Мария Магдалина» уже заявлена!

Он издательский «фанат», но не убийца!

— Джон Ильич, — сказал я в отчаянии чистую правду, — мне неизвестно, где она.

— Про какую дачу вы намекали?

— Мне приснился дом в лесу, — попробовал я нести прежнюю околесицу, — погреб, русская печка…

Он перебил:

— Я человек конкретный, и вам не советую придуряться. Где и когда вы расстались с Юлой?

Сколько еще дней, месяцев, лет мне нужно будет врать, врать, врать?

— На Белорусском вокзале. Она заявила, что у нее свидание с одним человеком на какой-то даче, и уехала на электричке… Может, с вами свидание?

Вагнер не отвечал, задумавшись.

— Может, с вами? — нажимал я нагловато, иначе «Зигфрида» не проймешь. — Что вы имеете против Чистого Ключа?

Он очнулся, вновь превратившись в вульгарного шута, даже дернулся положить ноги на стол, едва сдержался.

— Не против Ключа, но там где-то неподалеку святой папа пребывает, совесть нации. Который, антр ну, смертельно завидует дочке.

— У вас есть доказательства?

— Юбилейчик его помните? Он даже передачу с нею по телеку вынести не смог.

— Это не улики.

— Зачем улики? Мы не в суде. Но непогрешимость папы я прошибу, будь спок!

— Каким образом?

— Любым. За каждым что-то есть… грешки или грешищи. Где там у него дача-то?

— В поселке Холмы, улица Розы Люксембург. Вы собираетесь…

— Надо. А то распропагандирует к черту! Или подкупить, чтоб не лез, а? Как вы думаете?

— Чем?

— Да издам. Трехтомник, например. А что — идея! До сих пор читатель у него есть. И вообще: реализм помаленьку входит в моду.


Любовники для Юлии

В Дом литераторов я удачно проник с другого хода, с Поварской, бросая бравым ребятам в смокингах, расставленным по пути: «В Дубовый зал!» Был пустой час перед вечерним загулом, мне не препятствовали; я сел за наш столик под лестницей, которая своим старинным изяществом претендовала на произведение искусства. Мне повезло, работал смуглый густобровый Вадик. Я, голодный, как волк ранней весной, заказал ужин. И еще подсуетился, надеясь завязать дружбу, что он, де, вылитый французский гарсон.

— Я из донских казаков, — сообщил Владислав сдержанно. — Что будем пить?

— Кофе и минеральной воды, пожалуйста.

Ведь официант потеряет ко мне интерес!

— А там поглядим, — добавил я с щедрой улыбкой. — Еще не вечер.

Он принес салат и рыбу. И вдруг сам заметил:

— Вы сегодня один.

— Она меня бросила. (Я почувствовал истинную горечь этих слов и едва сдержал слезы… бросила с чьей-то помощью!) Напиться, что ль? Вам со мной нельзя?

— Нельзя, Алексей.

Даже имя мое знает, профессионал! Скоро миллионы узнают: убийца юной прелестной Юлии Глан, знаковой фигуры нового столетия сатаны, получившей там и сям бункеров-антибункеров и чуть не удостоившейся Нобелевской! — захлебываясь от азарта, разнесут журналисты жгучую весть по миру: преступник пока не сознался!

— Бордо принести? — принял участие гарсон. — А лучше б водки.

— Владик, она внезапно исчезла. Я не знаю, что с ней. Предчувствую беду.

— Так принести водки?

— Может, попозже. Знаете, она жаловалась, что ее кто-то преследует, а я, дурак, думал: поклонники таланта, нормальное дело. Ведь мы с ней недавно познакомились. Вот за этим столиком она писала.

— Никогда не видел, — удивился Владик. — Ну если в уме.

— Меня вот что убивает. Время идет — а вдруг ей требуется срочная помощь?

— А вы позвоните по мобильнику.

— Длинные гудки.

— Ни фига себе! Ей обычно всю дорогу названивают.

— Вот как? А скажите…

Тут гарсона подозвал важный метрдотель, что-то строго выговаривая, потом важно удалился. Владик огляделся, проскользнул к моему столику, шепнул:

— Вы читали в «Труде», как одного братка с мобильником захоронили и из могилы гудки слышались?

— Господь с вами!

— Жалко девчонку, да может, обойдется.

— Я надеюсь, конечно, но нужны хоть какие-то зацепки. С кем она тут бывала до меня?

Владик с таинственным видом развел конспирацию:

— Закажите еще кофе.

— Да, пожалуйста!

Принес, поставил передо мной чашечку, наклонившись.

— Она почти всегда была одна. Многие разбежались бы — но шиш! Редко кто-нибудь подсядет на минутку, по-приятельски. Юлия помните?

— А еще?

— Еще одно время приходила она с лысым кудрявым дядькой, явно богатым. На писателя не похож.

— Какие у них были отношения, на ваш взгляд?

— Ага, я скажи — а вы убей.

— Владик! — протянул я с ласковой укоризной.

— Старик перед ней раболепствовал. Те самые отношения.

— А вы не ошибаетесь? Он ее издатель.

Юноша пожал плечами, отошел, я сказал вдогонку:

— Кофе, пожалуйста.

Повторилось давешнее. Владик — вполголоса:

— С тех пор, как Юля стала писательницей, она обычно сидела тут одна, значит, сочиняла.

— А до тех пор?

— У нее был бойфренд.

— Ишь, какая у вас память, — польстил я, — настоящий профи.

— Юлька мне нравилась, — признался он, — даже очень. Единственная из писательниц не крокодил, ей бы моделью работать. — Официант серьезно задумался, как бы взвешивая шансы. — Хотя нет, она росту маленького.

— Имя того друга помните?

— По-моему, я и не знал… и уж годы прошли.

— Как он выглядел?

— Как мертвец, до того тощий и бледный.

— Больной? Немолодой?

— Да нет, парнишка. Волосы очень рыжие и вьются.


Контрольный звонок и зажженная свеча

Суббота началась и завершалась Покровским, который будто и не уходил со своего балкона и диалог между нами будто не прерывался.

— Алексей, я вот думаю: вам бы уехать на время.

— Меня сегодня об этом просил Вагнер.

— Вы ему все рассказали? — ахнул Покровский.

— Никому, кроме вас…

— Смотрите! Это страшный человек. Лично я его почти не знаю, но в издательских кругах он имеет репутацию «крутого». Не в ироническом, а в том, смертельном смысле: происхождение темно и неясно, способен на все.

Литературовед, несмотря на волнение и завороженность тайной, выражался в своем ясном стиле русской классики.

— Я беспокоюсь за вас по двум причинам. Ваши действия могут заинтересовать (если уже не заинтересовали) убийцу, и он примет контрмеры. Понимаете? Терять ему нечего. И второе: как только станет известно об исчезновении нашей знаменитости, «органы» найдут козла отпущения. Догадываетесь, кого?

— В понедельник я сам заявлю.

— Вас арестуют. Уезжайте.

— У меня еще осталось воскресенье.

— Что это даст!

— А что даст, если я сбегу и меня поймают? Непременно, потому что деваться мне…

— Археологу? Не найти нору?

— Не хочу в нору!

— Хотите найти убийцу. Вы — сильный человек.

Как он ошибается! Мистической могильной плитой (ведь я слышал голоса людей наверху, на моем «кладбище») меня придавил ужас той ночи; я извиваюсь под ней, имитируя следствие, чтоб не думать о будущем. Которое, судя по всему, для меня беспросветно.

— Почему Вагнер хочет убрать вас с дороги?

— Боится, что я дурно повлияю на его автора.

— Жизнь и смерть — какая божественная ирония! Поздно.

— По его словам, Юля намекала, будто хочет бросить писать.

— Неужели это возможно — преодолеть такой великий соблазн? — вскричал Платон.

— Вы увлеклись, — угрюмо заметил я. — Для мертвых нет соблазнов.

Он возразил, как-то содрогнувшись:

— Мертвые не могут передвигаться.

— Я вынул нож из трупа. — На меня, как всегда внезапно, накатила та противная мелкая дрожь. — Труп украли. А что с мобильником, не знаю.

— С мобильником? — прошептал Платон.

— Она носила его в сумочке. Всякий раз, как мы встречались, ей звонил убийца.

— Убийца? — снова эхо шепотом.

— Я так думаю. Другие разговоры были обычные, она обращалась к собеседнику по имени, да и мне сообщала, кто, что… А вот один обязательный «контрольный» звонок был особенный. Вызывающая интонация, провокационный текст: да, я с мужчиной!.. Она дразнила свою смерть.

— И вы не спросили, кто это?

— Спросил. Она сказала, что это ее литературный агент беспокоится, работает ли она. Но Вагнер утверждает, что никаких таких агентов у нее не было… — Я вдруг вспомнил Владика: — Если мобильник в могиле, туда можно дозвониться?

— Что? — Покровский поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся.

— Если мобильник заряжен и попал вместе с покойницей…

— Нет, это «сюр»! — негромко вскрикнул владелец «Ангела-Хранителя» и засмеялся. — Надо непременно рассказать Юлику, он сумеет в своих кретинских текстах использовать!

Внезапно наше внимание переключилось: на балкон Тихомировой выскочил ее сын и прокричал, перегнувшись через перила: «Мам, ты вернешься или останешься на даче?» Мы разом склонились над ямой двора, уже клубящейся тьмою: по тротуарчику под вязами в цветном летнем пальто цокала на каблучках Лада. Донеслось: «Нет, домой вернусь!»

— Когда это Тихомирова успела дачу приобрести? — пробормотал Покровский. — У нее не было дачи.

— Может, у Громова?

— Он вообще перекати-поле.

Я поднял голову: юноша напротив стоял выпрямившись, глядя куда-то вверх. На прозрачный месяц в зеленом весеннем небе?

— Вам не кажется, что он похож на мертвеца?

— Что вы этим хотите сказать?

— Тощий, бледный, словно богатые яркие волосы все соки из тела вытянули.

— Денис — вылитый папа, известный психотерапевт. Не надо так — мертвец — нехорошо.

— Это не мое сравнение. Я б его сравнил с зажженной восковой свечой.

— Изысканно, но тоже жутковато.


Детская тайна

— Мамы нет дома.

— Жаль. А с вами можно поговорить?

Я представился. Денис пожал плечами.

— Нас вчера Лада Алексеевна познакомила. Не помните?

— Не помню.

— Вы просили у нее «копеечку».

— Может быть. Ладно, проходите. Вот сюда, в мою берлогу.

В «берлоге» тускло горел торшер и господствовал неуют, похоже, привычный, устоявшийся; по стенам стеллажи, кое-где книжки, кое-какая техника — и все словно пылью припорошено; только низенький диванчик с примятой подушкой явно «место обетования» балбеса (по выражению Юлия). Юноша зевнул и рухнул на свое ложе, а я осторожно сел на единственный расшатанный стул.

— Ну? — проговорил Денис, не поднимая полуопущенных красноватых век.

— Вы ведь дружили с Юлией Глан?

Он фыркнул.

— С Юлькой мы вместе учились. И потом… общались, да, можно сказать, дружили. Но секса у нас не было.

— А с кем у нее…

— Вот чудило! — Денис захохотал. — Так ему все и выложи… — вдруг осекся. — Вы из «желтой» прессы?

— Нет, я археолог. Ваша мама может подтвердить.

— Жаль. «Бабки» нужны.

— И за «бабки» подружку можно заложить?

— Не заложить, а сочинить. Что надо, археолог?

— Понимаете, Юля пропала, даже мобильник ее дает длинные гудки.

— А вы кто ей?

— Мы тоже дружили. Три последних недели.

— Так вот, друг: а мы два года почти не контактируем.

— Можно спросить: почему?

— По кочану.

— Денис, меня не любопытство мучает и не ревность! Я чувствую, она попала в беду, для меня важны любые зацепки…

— Зацепки? Ей угрожали?

— По-моему, да. Ее преследовали.

Юноша ожил, сел, охватив колени руками, бескровное лицо порозовело, заблестели зеленые глаза.

— В милицию заявляли?

— Рано еще. В понедельник пойду.

— Я не вижу, чем могу помочь, — заявил Денис. — Но все это забавно… блеск!

Те же любимые словечки, тоже употребляемые, как правило, ни к месту.

— Что ж тут забавного?.. Старцевы — загадочная семья. Посмотрите, как дар слова от отца перешел к дочери… то есть как он трансформировался.

— А что вы хотите? Бунт детей против отцов! — мальчишка явно надо мною издевался.

— Старцев как писатель…

— Ой, только не надо про «совесть нации», — вздрогнул Денис. — Ее нет.

— Совести?

— Совести тоже нет. И нации нет. Россия

умерла.

— «Ибо не умерла девица, но спит».

— Что за девица?

— Эпизод из Нового Завета. Иисус взял умершую за руку, и она ожила.

— Ну, знаете, такие дерзкие аналогии… Вообще — класс! Я это обдумаю. У меня масса времени, которого некуда девать.

— Вы больны?

— Кто б меня взял за руку… — он засмеялся. — Нет, я здоров.

— Чем вы занимаетесь?

— Ничем.

— Что ж, вас мать содержит?

— У нее бы «средствов» не хватило.

И тут какие-то фокусы! Впрочем, мне не до него («не до паршивой овцы», почему-то подумалось), а он продолжал, все больше возбуждаясь:

— Вы говорите: «загадочная семья»! А какая незагадочная? Думаете, Тихомировы — незагадочная?

— Творческая элита, — начал я, — частенько бесится…

— А почему? — перебил недоросль. — Почему?

— Духовных искушений много, амбиций много, аскезы мало. Но я пришел не о вас…

— Не обо мне! — опять перебил Денис. — Значит, вы со старшей крутите?

— В данный момент меня волнует судьба Юлии… — я вздохнул, — впрочем, и Мани.

— Широкая у вас натура. Они девчонки порядочные.

— Но согласитесь, в обеих ощущается трагический надлом, в каждой по-своему… Кажется, их навсегда потрясло исчезновение матери.

— Уж прям навсегда! — отмахнулся Денис. — Они были слишком маленькие. Восемь лет и…

— И пять, — подсказал я. — Однако ранние впечатления — самые сильные, иногда даже определяют судьбу. Дети ее искали.

Он кивнул.

— Было дело. Я у них тем летом на даче жил. Когда дядя Федя уезжал в Москву…

Я перебил:

— А в тот день, когда исчезла Мария, муж был на даче?

Юноша долго и как-то озадаченно глядел перед собой.

— Не помню. Нам, детям, сказали тогда, что она просто уехала. Мы ходили с ее фотографией и у всех спрашивали.

— Вы же думали, что она просто уехала.

— Не знаю… может, не поверили. Помню купол колокольни и крест в полях и как мы во время службы в окна с резными решетками заглядывали. И жутко боялись одну деревенскую старуху.

— Марину Мораву? Я ее видел вчера.

— Неужели она жива?

— Еще как! По-моему, эта старуха причастна к исчезновению Юлии.

— Таких совпадений не бывает!

— Совпадений?

— Кажется, мы воображали, будто Морава заколдовала их мать.

— Откуда взялась такая идея?

— Детские фантазии. Помню огромного черного кота Мура…

— Теперь у нее пепельный.

— Значит, бабушка себе верна. Однажды: ночью (дядя Федя в Москве остался по делам) мы за ней следили до самого леса.

— И Маня?

— Попробовали б вы от нее отвязаться. Девчонки придумали сказку про заколдованный замок, где живет злая фея.

— Этот замок существует.

— В колхозной самодеятельности? — осведомился Денис с ленивым сарказмом.

— А вы вспомните: старая бревенчатая избушка. «Загадка этой дачи, сказала Юла, занимает меня с детских лет».

— Стало быть, у нее память лучше. В лес мы ходили, но не помню, чтоб в чащу забредали.

— Вы знаете, что избушка в чаще!

— Да не путайте вы меня! Мы крались за бабкой до опушки, вдруг бабка скрылась. А когда начала звать своего чертова котика…

— Она с ним в лес ходила?

— А что вы от ведьмы хотите?.. В общем, мы испугались и убежали. — Денис помолчал. — Мой папаша тоже убежден, что детские впечатления самые сильные, наверно, поэтому он от нас рванул, когда я еще ребенком был.

— Ваш отец — известный психотерапевт?

— Ага. Вот я сижу и удивляюсь: сколько подробностей вспомнил… как Манюня башмачок потеряла, мы искали… а ведь тыщу лет не вспоминал.

— А какая была Мария?

— Как я теперь оцениваю — превосходная хозяйка, в отличие от моей мамаши. Нигде я так вкусно не кушал. Но казалось, будто гномы за нее готовят, а она всегда в белых кружевах, в гамаке, Снежная королева. Вот своим нордическим характером Юла в нее.

— Что такое «нордический характер» в женщине?

— Холод. Лед. Манюня не такая.

— Попроще, вы хотите сказать?

— Наоборот. Но не будем отвлекаться. Исчезла мать, потом дочь, так?

— Через тринадцать лет, Денис! И та же местность. Холмы, озера, Чистый Ключ… И тут странность: храм должен стоять не в низине…

— Он стоял на холме — по преданию, вы не знаете? — после какого-то катаклизма осел, но уцелел. И рядом открылся целебный источник, там и в застой народ собирался. Денис помолчал. — Вот бы туда съездить. Мы всегда пили воду — аж зубы сводило — по пути в лес.

— Вчера над лесом кружились чайки и мне вспомнилось место из Евангелия…

Он перебил грубо:

— Опять! Вы сектант-проповедник?

— Я чудом избежал смерти на Памире и с тех пор…

— Ой, не надо! Я не верю в чудеса, они всегда происходят с другим и… Ну, выкладывайте священную цитату.

— «Где будет труп, там соберутся птицы».

— Блеск! — снисходительно кивнул юноша. — Вы думаете, они были убиты?

— Кто они?

— Мария и Юлия.

— Вас это не задевает?

— Нисколько. Я давно перешагнул ту грань.

— Между жизнью и смертью? Но вы живы.

— Сегодня жив, завтра… Не все ли равно — завтра или послезавтра?

— И что б вы предпочли?

Недоросль ответил загадочно:

— Когда я смелый — завтра… нет, сегодня, сейчас! Когда трус — послезавтра.

— Откуда такой пессимизм в двадцать лет? Это ненормально.

— Не дави на разум, парень. Я тебя не трогаю.

— Ну, извини.

— Ну, извиняю. Разбирайся со своей Юлой.

— А почему вы с ней раздружились?

— Раздружились? — переспросил он.

— Два года назад вы вдруг перестали появляться с ней в ЦДЛ. Почему?

— Потому что два года назад я стал совершеннолетним. — Денис хохотнул полусонно.

— Ну и что?

— Да ничего. Раздружились.

— Кто был инициатором разрыва? Задремавшая было энергия возродилась в юноше, он нашарил на полу пачку сигарет и зажигалку, закурил.

— Она правда умерла?

— Правда, Денис.

— Вы меня возвращаете к таким далеким временам, полузабытым, полу… — он не докончил, задумавшись.

— Всего два года, Денис.

— Всего? — юноша усмехнулся равнодушно, без горечи. — Она стала знаменитостью, детские игры кончились… само собой. Так было надо ее Ангелу-хранителю.

— Так не охранил! — вырвалось у меня, а недоросль уточнил еще хлеще:

— Схоронил! Помню Дубовый зал, сиживали мы там с Юлькой…

— Она сказала мне, что ее писательская деятельность началась за тем заветным столиком.

— Очень даже может быть. А что?

— Все-таки странно для юной души…

— Вы нас не знаете, — произнес он проникновенно, — мы другие.

— Так утверждает каждое новое поколение. И мы в свое время пижонили.

— Вы пижонили, а мы умираем. Все, Алексей — как вас там… Юрьевич. Уходите.

— Денис, вам плохо?

— Пошел, пошел! — он откинулся на подушку, закрыл глаза. — Входную дверь просто захлопни.

— Захлопну. Но ответь: у вас нет дачи?

— Нет.

— Куда ж Лада Алексеевна сегодня вечером отправилась?

— Не на дачу.

— Но за город она, случается, ездит?

— К своей тетке.

— По какой дороге?

— Не по Белорусской.

— Послушай, Денис!

— Отстань! Кто ты там… сыщик или влюбленный? На твоем месте я бы выбрал младшую. Уборщицу.


«В том лесу белесоватые стволы…»

В городской темноте двора, пронизанной майской свежестью сирени и электрическими просветами, засмотревшись на оранжевое окошко (за которым больная девушка), я столкнулся с прохожим — Тимуром Страстовым. Мы отпрянули друг от друга, как два кота, разве что не зашипев. Первым опомнился фотокор, поздоровавшись со своей душевной предупредительностью — одной из составляющих его успеха. И я буркнул:

— Здравствуйте. Кажется, вас можно поздравить? Или рано еще?

— Поздравить? С чем?

— Вы жених или нет?

— Манюня сказала? — он рассмеялся с нежностью. — Сам не знаю. А вообще-то странно. Я от нее, она мне о вас — ни полслова.

Фотокор говорил непринужденно, я — с выделанной небрежностью, маскируя истинные чувства, уж больно они были некрасивы, «с красными глазами», как выражались древние китайцы.

— А что, Маня секрет выдала?

— Да нет… Что еще она вам сказала? — спросил он после паузы.

— Много чего, разговор у нас получился любопытный.

Завлекательная тактика увенчалась успехом: Тимур предложил посидеть («Уж полночь близится…» — начал я набивать цену. — «Детское время!»), покурить («Не курю». — «Ну, со мной посидите, я целый вечер терпел».), поговорить («Согласен».)

Лавка в густых кустах, не персидских, не из сада, бедных, но тоже изо всех сил благоухающих. Не хотелось мне ворошить секреты, да еще с таким типом, как Страстов, но я должен раскрыть тайну этой семьи, иначе тайна меня задушит… проще говоря, меня посадят.

— Скажите, Федор Афанасьевич болен чем-то серьезным?

— Не слыхал! А что такое?

— Просто меня поразило условие вашей женитьбы: дождаться смерти отца.

— Это ее условие, она очень к нему привязана.

— С Юлой не было таких препятствий, а?

— Вы на что-то намекаете? Я не понял. — Фотокор закурил; пламя зажигалки вырвало на миг усмешку красных губ, как улыбку чеширского кота, которая витает виртуально, отдельно от серьезного лица.

— Она говорит, что я к ней подкатывался, а вам завидно? — Он засмеялся, и вновь сигаретная вспышка озарила серьезные глаза. — То ли вы наивны до дурости, Алексей Юрьевич, то ли дьявольски расчетливы, не могу вас раскусить.

— Это хорошо.

— Так знайте: невесте своей я рассказал, что был увлечен ее сестрой. И что в этом противоестественного, скажите на милость? Они похожи — внешне — на свою мать.

— Может, вы и матерью увлекались?

— У каждого (даже у вас!) есть свои «скелеты в шкафу»… «разве мама любила такого»… но никогда в сексуальном плане меня не интересовали чужие жены. Ей-богу.

Любой на его месте давно послал бы меня куда подальше. Что его удерживает?

— Что еще вам Юла рассказала?

Вот что удерживает! К сожалению, ничего; ни разу она даже имени его не упомянула… впрочем, тогда в ЦДЛ: «Лада — стерва, Юлик — придурок, Тимур (тут пауза, заминка, она выпила вина) — папараццо со всеми вытекающими пакостями…»

— Кое-что рассказала, — ответил я туманно.

— Какой же вы все-таки сплетник, — не выдержал Страстов, — ходите, вынюхиваете, разносите… натуральный папараццо!

— Ну, кто из нас… Наконец-то вы возмутились, я просто дивился на такое терпение в ответ на мои провокации.

— Нет, в чем интрига? — разгорячился Тимур. — Скажите!

— Люблю сплетни.

— Ладно, за сплетника извините. По-видимому, «провокации» ваши имеют какую-то цель. Какую?

— Я скажу вам, только ответьте на мои вопросы.

— Попробую.

— Что вы делали ночью с четверга на пятницу на озерах?

— Вы ревнуете, — вдруг сказал он. — К обеим? Нехорошо. Еще на юбилее я заметил, как вы ринулись искать Маню…

Я перебил:

— Кстати, вы мне напомнили. Кто предложил посмотреть передачу «Русский Логос»?

— Я.

— Вы знали, что там выступает Юла?

— Ну да, кто-то в Останкино говорил… Не помню кто, там такой сумасшедший дом.

— Ладно, оставим. За вами — ночь.

— Это очень личный момент, зачем она вам рассказала?.. — досада прозвучала в его голосе. — Мне не спалось, я пошел на озера прогуляться.

— Во сколько?

— Похоже на допрос, — проговорил фотокор медленно и серьезно. — В первом часу.

— Пошли за Маней?

— Нет. Но предполагал, что она может быть там с отцом.

— Они так поздно гуляют?

— Случается. Я проходил по галерее мимо детской, увидел в окно, что Мани нет.

— А Федор Афанасьевич?

— За ним не проследил, к сожалению. Но на озере, на дальнем, что ближе к Чистому Ключу, я видел только Маню. Она сидела на берегу и дрожала от холода. Совсем без сил, весна, знаете, экология…

— Да зачем Маня пошла ночью на озера?

— А она что говорит?

— Ваши показания совпадают. Когда вы ей сделали предложение?

— Вот тогда и сделал. Все. Теперь удовлетворите мое любопытство. К чему этот допрос?

— Хотелось побольше узнать о сестрах Старцевых от старинного друга семьи. Не больно-то вы меня удовлетворили.

— Взаимно. Вы собираете информацию, имея виды на старшую? Не очень благородно, зато осмотрительно.

— Дело в том, что Юла исчезла.

— Как это?

— В том-то и дело, что не знаю. Мобильник ее дает длинные гудки.

— Но при каких обстоятельствах?.. О! — воскликнул Тимур. — Вы расспрашивали Федора, уже зная об ее исчезновении?

— Не хотел волновать отца заранее.

— И ваш сон — не сон? — догадался прыткий папараццо. — Бревенчатая изба, в которой пролита кровь Юлии Глан…

Я перебил:

— Уже репортаж сочиняете? Надеюсь, газетных сенсаций сейчас не последует. Доживем до понедельника.

— Не волнуйтесь, я старый и верный друг, — поставил он меня на место, но между прочим, рассеянно, и продолжал, демонстрируя память: — Бревенчатая изба в лесу под замшелой крышей, русская печь, свеча, кровь на пурпурном ковре, там кто-то лежит… Кто — Юла?

— Об этом я расскажу в «органах».

— Зачем так сразу?..

— Уже двое суток прошло.

— «Что вы делали в ночь с четверга…» И вы смеете меня подозревать!

— Знаете, вы не «жена Цезаря»…

— А вы? Что вы делали, Алексей Юрьевич, в том лесу?

— В каком?

— В таком! Где пурпурная комната.

— Вино пил.

— Смело! — фотокор затянулся, вновь просверкнув своей кошачьей усмешкой и, по привычке к «поэзии», забормотал: — «В том лесу белесоватые стволы выступали неожиданно из мглы, из земли за корнем корень выходил, словно руки обитателей могил…» — вытянул руку ладонью кверху. — Однако дождик начинается.


Труп внутри

Свою «копейку» я оставил возле церковной ограды — высокие храмовые двери настежь, воскресная литургия, «и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день» выводит нестройный старательный хор — и через все село по грязной, яркой, промытой недавним ливнем дороге отправился к Марине Мораве.

Старуха как будто позирует вечному художнику в раме посеревшего от времени, покривившегося косяка; немигающий, безо всякого выражения желтый взгляд, на плече кот поет, тоже желтоглазый. Я приблизился, утвердился напротив колдуньи — глаза в глаза, — продолжая про себя Символ Веры. На третьем повторе, на словах «и апостольскую церковь» старуха махнула рукой, словно отгоняя муху.

— Нет, бабушка, вы не глухонемая, подайте голос!

Молчит и не уходит.

— В ночь с четверга на пятницу вы были в своей лесной избушке. Не отрицайте, я вас видел, — попытался я взять бабу Ягу «на понт»; разумеется, безуспешно. — Там у вас натуральный шабаш, вурдалаки в окне, загробные голоса, «мор-умер», и погреб-ловушка, и труп исчезает… У мертвеца мурашки по коже; что уж говорить про живого! Однако учтите: следствие обнаружит следы крови, даже если они замыты. Но может быть, мы договоримся? Скажите хотя бы, кто снимает ваш дом в лесу — Юлия Глан?

Все тот же тусклый бессмысленный взгляд, который вдруг зажегся золотом. Невозможно передать мой мгновенный ужас.

— Вам умирать пора! — выговорилось словно не мною, старуха отступила в сени, в густую тень; я безрассудно ринулся за ней, споткнулся и упал в молодую крапиву, обжегши лицо и руки. И помстилось мне, словно я встать не могу. Ах ты, ведьма! Схватился рукой за нательный крестик и продолжил прерванный было Символ вслух: «И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго…» Она совсем исчезла в избе, я свободно поднялся — пусть с нею завтра следствие разберется! — и направился в лес: замок сбить либо расковырять, для чего я кое-что прихватил с собою; и забрать нож с моими отпечатками.

Но прежде всего они разберутся со мной! Чертова бабушка опять подложила мне трупик. Я захохотал «гоголем», ужас погнал меня прочь от заколдованного места преступления… Только возле первого озера я слегка пришел в себя, обмакнув горемычную голову в воду, и отправился к Старцеву (подсознательно я туда и бежал — к отцу или к его телефону).

Он сидел за самоваром на галерее и, по мере того, как я подходил, приподнимался, упершись руками в столешницу. Вид у меня, конечно, был «с того света» — Старцев крикнул:

— Что случилось?

— Мне надо срочно позвонить!

— Пойдемте.

Мы поднялись в маленькую мансарду, как бы деревянную башенку на фронтоне, откуда (я отвлекался во внешний мир, чтоб не сойти с ума) был великолепный обзор: и озера, и Чистый Ключ, и лес… В том лесу!

— Да что с вами? Вот телефон. Но прежде скажите, что случилось.

— Я звоню в милицию. Юля погибла.

— Вы совсем псих!

— Правда, Федор Афанасьевич. Она там.

— Где?

Я заново переживал состояние стресса: как я в окошко заглянул и сквозь решетку, сквозь пыльные двойные стекла не вдруг понял, что на тахте мертвое тело. В белых штанах и маечке… нет, как-то еще называется… неважно! Юлия была в белом, мягкая такая материя, вроде фланели…

— Где она? — прошептал отец.

И я зашептал:

— Вон в том лесу… вы же там бывали?.. в том доме.

Он развернулся и ушел, я догнал его уже на берегу.

— Вы знаете, куда идти!

Старцев повел широкими (когда-то могучими, теперь костлявыми) плечами. От меня все отмахиваются, как от мухи.

— Нет, скажите!

— Я знал, что вы догоните и покажете. Как она погибла?

— Ее зарезали столовым ножом.

— Ты?

— Нет.

Он шагал так крупно, что я — почти вдвое моложе — едва поспевал.

— Понимаю, как вам трудно поверить…

— Помолчите.

Молча мы добрались до опушки, я нашел тропинку в мокрых папоротниках и зашагал под конвоем классика, слыша за спиной искаженный голос:

— Кто убил ее?

— Не знаю!

— Когда?

— Ночью в четверг.

— И вы до сих пор!..

— Она исчезла!..

— Вы нас предупредили тогда!..

— Она исчезла! Труп исчез, а сегодня появился… там, на пурпурной тахте… — объяснял я, как маньяк, вдруг оборотился… и успел увернуться от его объятий. Последних объятий в моей земной жизни: намерение не оставляло сомнений, огромные лапы тянулись к моему горлу.

— Вы хотите меня убить?

— Ты опасен, подонок.

Я и сам не слабак, но неимоверная усталость внезапно навалилась, я замер перед ним — будь что будет! — но успел довести до сведения:

— Они едут. Я сказал, что с вашей дачи звоню.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, никто не опустил глаз. Но я почувствовал, что могу ставить условия:

— Идите вперед, все время по тропинке.

Вскоре в нежной зелени показались старые бревна, выплыла замшелая крыша с ржавой трубой… Старцев приостановился.

— Где моя дочь?

— Внутри.

— Не может быть!

— Там труп.

Он подошел к двери и с нечеловеческой силой вырвал болты из почерневшего за век дерева. Ворвался внутрь, я за ним — мимо печки в пурпурную комнату. Уж не снится ль мне?.. Бутылка, те же наполовину черно-красные бокалы, человек, ничком лежащий на диване. В спине нож!

— Но ведь это не!.. — я не смог докончить, до того был потрясен.

Федор Афанасьевич осторожно повернул жертву набок, голова завалилась назад, безжизненно уставились в потолок зеленые глаза под спутанными рыжими кудрями.

— Это же сын Лады, как же так, это ее сын… — забормотал писатель, как я давеча, с безумной ноткой. — Это вы его?..

— Нет!

— Вам надо лечиться.


Добрый, ловкий и быстрый

— Так-так, — время от времени кивал седой головой следователь Степан Сергеевич Быстров, майор, поддакивая, — понимаю.

А я понимал, что ничего он не понимает, да особо и не старается. Старик сразу поверил «писателю земли русской» про меня: серийный убийца. Он то ли слушал, то ли нет (впрочем, иногда что-то черкал на листе бумаги), а я торопился поведать, пока не впихнут в камеру, как можно больше, все повторяя про два убийства. ДВА! Анализ крови на пурпурном ковре подтвердит. Преступления связаны между собою, но не мной, я всего лишь свидетель, поверьте!.. Как же, поверит мне хоть кто-нибудь, держи карман шире! И первый же вопрос это подтвердил:

— Стало быть, как только вы увидели Юлию Старцеву-Глан по телевизору, то решили, что она должна умереть?

Ага, пошли по линии «маньяка»! Но не успели сделать и шагу, как ожил телефон на столе (меня уже отвезли в районное отделение, и мы сидели в тесном кабинетике тет-а-тет, никто нам не мешал, даже телефон, по случаю воскресенья, до сих пор в допрос не вмешивался), майор поднес трубку к уху: «Быстров слушает, — выслушал, лаконично приказал: — Так и езжайте по указанному адресу», — и вернулся ко мне:

— Почему вы решили, что она должна умереть?

— Ничего я не решил, просто почувствовал, что ей угрожает опасность.

— Просто, говорите? Но какие-то основания для такого публичного заявления у вас имелись?

Я пожал плечами («Запах смерти», — надо бы сказать!) и сказал безнадежно:

— Интуиция.

— Так-так, понимаю. — Старик подтянул с носа на глаза очки и взял со стола свою бумажку. — Кроме вас, передачу «Русский Логос» смотрели, вы говорите… Старцев, его дочь Мария, Тихомирова, Громов, Вагнер, Покровский и Страстов. Семь человек. Как они оказались у телевизора?

(Однако он меня слушал внимательно!)

— Как и я. Из столовой прошли в прихожую и столпились в дверях.

— Кто предложил покинуть банкетный стол и посмотреть передачу?

— Фотокор Страстов. По его словам, про участие Юлии в «Логосе» он узнал от коллеги. Но хозяин не дал досмотреть и нас всех увел к столу.

— Вспомните, в какой именно момент сработала ваша интуиция.

— Вы задаете неожиданные вопросы… — с внезапно вспыхнувшей надеждой я постарался сосредоточиться. — Юла говорила о блаженстве нищих и кротких, о своем Ангеле… ведущий, помню, сострил про демона… Нет, не то! Что-то завязано на Ангеле, может, потому что второй роман ее называется «Двуличный ангел»?

— Что завязано?

— Страх.

— Чего вы испугались?

— Смерти.

— При чем тут ангел?

— Не могу сообразить. Ни с того ни с сего! Быстров сказал ласково:

— А если подумать? Молодой мужчина в расцвете сил в интеллигентной компании вдруг пугается. С вами раньше такое бывало?

— В экспедиции на Памир… Но я не улавливаю связи.

— А я тем более. Остановимся на этом моменте, поскольку ваши предчувствия уж так жутко исполнились. Разговор про ангела-демона. Дальше.

— Пошла реклама. Маня убрала звук, я спросил, что пишет Юлия Глан. «Порнографию», — ответил голос отца. Я обернулся, увидел их всех и подумал: суд присяжных.

— Ну, вспоминайте выражения лиц, жесты, реплики.

— Самая эффектная вот эта — «порнография». Я даже голос не узнал.

— Отца? По-вашему, отец зарезал свою дочь?

— Это невозможно!

— Напрасно вы так думаете. Возможно все.

— Старцев? — воскликнул я.

— В принципе возможно все.

— Вы так говорите… Может, вы знаете, кто убийца?

— Этого пока еще и прокурор не знает.

— Пресловутая презумпция невиновности! А сами на меня думаете.

— Не опережайте. Итак, в первом же столкновении с дружеским кружком писателей вы почувствовали там нелады. Кто, по вашему мнению, мог завидовать модной романистке?

— Теоретически все, кроме Вагнера, Мани и меня. В смысле: мы не писатели. В один момент она их всех обскакала. Но чтобы из-за этого убить… Не верится.

— Иногда человека лишают жизни из-за сущих пустяков. А мировая слава по любым меркам — не пустяк. Молодая девушка действительно занималась порнографией?

— Если снять эстетские покровы… В ее прозе есть соблазн.

— В каком смысле?

— В православном. Соблазн эротизма, оккультизма… Например, во втором романе «Двуличный ангел»…

— Опять ангел, — вздохнул Быстров. — Перескажите, только кратенько. Я должен ясно представлять возможный мотив преступления.

— По-вашему, мотив литературный?

— Я говорю: возможный. Давайте продолжать работу.

— Ну, в двух словах. У деловой дамы любовная связь с юным монахом. Вместо этой бизнесвумен (действует криминал, она поставлена на счетчик) случайно погибает юноша. Женщина тайно хоронит тело и обращается к знаменитой в Париже ясновидящей: ее, де, преследует возлюбленный в обольстительном виде ангела. По совету старухи дама ходит ночью на кладбище в лесу за монастырем, ложится на могилу и творит особую формулу. Сила ее любви такова, что монах на краткие минуты материализуется, они зачинают дитя и у нее рождается девочка.

— Что за чушь! — удивился следователь. — Вообще-то я в этом плане не силен, но неужели такую чушь читают?

— Читают тысячи и тысячи, судя по тиражам. За чушь получают престижные премии.

— Да, обстановочка у нас нездоровая, с душком.

— Премии и наша и французская.

— Стало быть, и они далеко зашли. Плохо дело, теперь мне покоя не дадут. Может, Москва отберет? Шутка сказать, французская…

«Господи! — взмолился я про себя. — Оставь «дело» ему!»

Быстров вгляделся в свой листок сквозь круглые очки.

— Охарактеризуйте, насколько сможете, отношение каждого фигуранта к юной знаменитости. В плане ее работы.

— У Старцева и Покровского — резко отрицательное (последний разносил ее в пух и прах в своем журнале с ведома отца). У издателя, само собой, положительное. Фотокора восхищает успех как таковой, безотносительно к его сути. У Тихомировой и Громова отношение похожее, но более сложное.

— Конкретнее.

— С оттенком горечи, может быть, зависти.

— А у Марии Старцевой?

— Кажется, она единственная не считает сестру талантливой.

— Здравая девица, — одобрил старик. — Вот вы упомянули, что в течение свиданий с Юлией чувствовали чуть ли не слежку.

— Скажем, пристальное внимание.

— Где — на улице, на транспорте?..

— В ресторане Дома литераторов, куда мы ходили почти каждый день. Она там сочиняла…

— Верю, — перебил Быстров, — самое для нее место, в подпитии такой бред сочиняется.

— Юля выпивала бутылку бордо. А вначале обязательный звонок на ее мобильник. Она отвечала всегда одно и то же: «Да, в ЦДЛ… да, с мужчиной».

— Мобильник? Замечательно! Вы поинтересовались…

— Поинтересовался, — перебил я. — «У вас ревнивый друг?»

— Для нынешней молодежи нехарактерно обращение на «вы», — заметил следователь.

— Я уже говорил: мы не были близки и не успели выпить на брудершафт.

— Какие церемонии. Так что с другом-то?

— «Больше чем друг», — ответила Юла загадочно. — «Муж?» — «Больше чем муж». — «Так кто же?» — Она засмеялась. — «Литературный агент». Но издатель утверждает, что литературный агент ей не был нужен.

— Может, конкурирующее издательство и Вагнер не в курсе?

— Конечно, тут большие деньги замешаны, но чтобы прикончить курочку с золотыми яичками… абсурд!

— Номер мобильника помните?

Я продиктовал, он записал. И сразу позвонил.

— Отключен. Мертво.

— Вот как? Еще вчера утром — я проверял — были длинные гудки. Если б найти мобильник…

— Не суть важно: литературный агент и так обречен. Мы узнаем номера абонентов Юлии Глан через оператора сети. — Он тотчас связался по телефону, видимо, с помощником и отдал нужные распоряжения.

— Итак, продолжим. Кого-нибудь из этих лиц, — Быстров встряхнул листок, — в Доме литераторов вы встречали?

— Тихомирову мельком в холле. Однажды Страстова. Юлий Громов — завсегдатай. Как-то встретились и в самом ресторане.

— Осветите этот эпизод.

— Да нечего там особо освещать. Эпизод

проходной. Разговор, точнее, спор шел о восприятии Евангелия: чувственном и аскетическом. Тут Юлик и подключился, обозвал Рафаэля жеребцом — абсурдист был в крепком градусе.

— Кто?

— Так он себя называет — «абсурдист» — концептуально. Ну, подсел к нам, высказался и ушел опять в свою компанию.

— Что за компания?

— Человек пять-шесть, такие шумные, наэлектризованные, сидели в другом углу. Запомнились две экстравагантные девушки, полуголые, яркие, как птички.

— Птички с панели?

— По-моему, классом повыше. Какие-нибудь старлетки из мира моды, эстрады… Лицо одной как будто знакомо, не лично, а может, по ящику видел.

— Когда это происходило?

— Давно… — я задумался. — В среду! А кажется, столько времени протекло. Да, на другой день нас с Юлой понесло в Чистый Ключ. В тот лес, в тот жуткий дом, который она у бабы Яги снимала.

— Не она снимала, — сообщил следователь.

— Не она?.. Я думал, там ее близкие рядом…

Старик покивал.

— Наверное, это тоже сыграло свою роль.

— Вам известно то, что неизвестно мне!

— Так и должно быть. Интуиция, — старик подмигнул («Господи, только б его не заменили!»), заглянул в свой листок: — Кто у нас еще остался? Вагнер одобрял, Покровский обличал, Страстов восхищался…

— Да! — вспомнил я. — По слухам, у фотокора была любовная связь с Юлией, а в четверг он сделал предложение ее сестре.

— Ага, еще один мотив обозначился: литературный, денежный, любовный… А что связывало вас с нею, я так и не понял.

— Я ее жалел.

— Это чувство тоже может далеко завести. Так что расслабляться не советую, пока все против вас. Почему вы сразу не обратились к нам?

— Мне не хватило мужества.

Быстров кивнул, взял трубку вновь ожившего телефона, послушал, приказал: «А везите его сюда!»


Убийца

— Я лично Марину Мораву никогда не видел, но наслышан, как и все в нашем районе. Известная знахарка. Тещу мою покойную лечила от гнойной ангины.

— Ну и как, вылечила?

— Горло вылечила. А гнойники перешли в нос, начался гайморит.

— Правильно. Главное — источник энергии. Те, кто взаимодействуют с духами тьмы, только переносят заразу на другой орган, на другого человека или животное. По-настоящему исцеляют святые.

— В чертовщине я не разбираюсь, — сообщил Быстров, — но с делами тьмы, уголовными то есть, взаимодействую. После войны Морава привлекалась за подпольные аборты, но доказать ничего не удалось. При прежнем режиме она работала подпольно, теперь же и подавно — народный целитель!

— Она лечит внушением, гипнозом или травами?

— Думаю, и то, и другое… Бальзамы — так она свое зелье называет — тут, почитай, в каждом доме. Это первый с нею, не считая абортов, явный такой скандал. Теперь мы ее прижмем.

— Столетнюю старуху?

— Не по адресу проявляете гуманизм, гражданин Черкасов. Ладно, вернемся в чертову хижину. — Следователь заглянул в листок. — Старцева-Глан заявила, что вас ждут какие-то испытания. В тот вечер «опекун» ее звонил на мобильник?

— При мне нет. Думаю, «опекун», как вы удачно выразились, подготовил все к условленной встрече — свечка, вино — услышал наши голоса на подходе и спрятался. Фраза про «испытания» была произнесена с презрительной издевкой, но девочка, к сожалению, не принимала его всерьез… словно дразнила. Тайком сняла крюк с двери и открыла погреб. А когда я хотел занавесить окно, Юла засмеялась злорадно: «Здесь кругом лес, мы в лесу!»

— Жертва спровоцировала убийцу… — следователь покачал головой в раздумье. — Но если ваш внезапный сон вызвало снотворное — его подсыпали в вино заранее. Так что речь идет, скорее, о предумышленном убийстве, которое, как следует из ваших показаний, хотели свалить на вас. Красть труп преступнику было незачем.

— Но если Марина Морава обладает мощными парапсихологическими способностями…

— Ну и что тогда? Труп встал и пошел?

— Да вот я все думаю про того оборотня в окошке. Жуткий и прекрасный одновременно…

Быстров перебил:

— Про мистику эту я уже от вас слышал. Вы уверены, это не галлюцинация после зелья в вине?

— Возможна и галлюцинация. Я был в шоковом состоянии, и голос мне слышался: «мор» или «умер» — одно слово повторялось как будто бесконечно. Это проделки вашей местной ведьмы.

— Или вашей столичной штучки, — старик усмехнулся, — или уже мировой? Скажите пожалуйста, девчонка в двадцать один год!..

— Сюжет в духе Юлии Глан — про оборотня! — подхватил я в тон. — Девчонка превращается в старуху, старуха в девчонку… Словом, доктор Джекил и его кошмарный двойник мистер Хайд.

— Американские маньяки? — поморщился Степан Сергеевич. — До того достали по телевизору…

— Это знаменитый английский роман. Доктор лечит, а его двойник совершает по ночам жестокие убийства. Кстати, зачатки раздвоения личности, мне кажется, есть в творчестве Юлии.

— Час от часу не легче! Симптомы тяжелые, от душевнобольной можно и впрямь ожидать любых проделок.

— Проделки? Она убита! Когда я вынул нож из раны, кровь хлынула потоком… Вот вы проверьте мои джинсы и свитер!

— Все проверим, не волнуйтесь. Стало быть, — Быстров глядел в свой листок, — похищены нож, сумочка с мобильником и фотография. Это не считая трупа… что пока оставим. Вы уверены, что Денис Тихомиров убит этим же ножом?

— Скажу осторожно: похожим. Столовый, с металлической ручкой, на которой выпуклая виньетка в виде веточки. Вещь расхожая.

— Так-так… — протянул следователь. — Нож свеже- и острозаточенный, вонзен под лопатку, задето сердце, смерть наступила сразу. Сопротивления, похоже, не было никакого.

— Значит, опять снотворное… какой-нибудь старушкин «бальзам».

— Проверяем. У преступника есть ключ: замок вырван Старцевым, но заперт как положено, никаких посторонних следов типа отмычки.

— Допросите с пристрастием Мораву! — воскликнул я. — Если не Юла снимала избушку — то кто?

— Наш человек сейчас у нее. Вы упомянули, что в субботу вышли на Дениса Тихомирова. О чем был разговор?

— О его детской дружбе с сестрами Старцевыми. Тринадцать лет назад исчезла их мать, дети почему-то подозревали Марину Мораву.

Изумленный, поверх очков, взгляд.

— Это… это очень странно!

— Что именно?

— Что дети убиты в ее доме. Таких совпадений не бывает! Почему подозревали Мораву?

— Он не вспомнил, Денису было всего восемь, а Мане и того меньше. Узнать теперь не у кого.

— Ничего, побеспокоим знаменитого писателя, с него не убудет. Надо думать, о жене в милицию было заявлено, значит, в архиве есть какой-то материал. Денис знал про дом в лесу?

— Если и знал — мне не сказал.

— Ну а что сказал?

— Что с Юлой они дружили, но секса у них не было.

— А с кем у нее… — начал следователь.

— «Так вам все и выложи!» — такой я услышал ответ. Он даже выразил сожаление, что я не из «желтой» прессы. «Бабки нужны». Понимаете? Денис что-то знал про ее связь с убийцей.

— Возможно. Дружба дала трещину?

— Два года назад они перестали появляться вместе в ЦДЛ. Она вдруг стала знаменитостью, разные интересы их разъединили.

— Его-то интерес понятен, — вздохнул Степан Сергеевич (дядя Степа, про себя я его уже окрестил). — Вены все исколоты.

— Я так и подумал: наркоман. И душевное состояние, и физическое соответствовало… героин требует денег и денег.

— Да уж… Вы с кем-нибудь, кроме официанта, говорили о Денисе Тихомирове, о своем визите к нему?

— Ни с кем!

Следователь покивал.

— Схема, увы, известная. Похоже, ваши вопросы заставили юношу вспомнить нечто важное, может, какую-то улику, о чем он, понятно, умолчал. Однако позвонил убийце и потребовал денег за молчание. Вспоминайте! Слово за слово вспоминайте разговор…

Быстров не докончил. В коридоре послышался топот как бы множества ног, а вошли трое: два, как я понял, оперативника в штатском и Юлий Громов в наручниках. Лицо застыло в какой-то брезгливой гримасе, но взор, сверкающий очками, решителен и тверд. Он порывисто подошел к столу и заявил звонко и раздельно:

— Записывайте! Чистосердечное признание. Я, Юлий Викторович Громов, в ночь на 24 мая зарезал ножом Юлию Старцеву (литературный псевдоним — Юлия Глан). Мотив — ревность в состоянии опьянения. В убийстве Дениса Тихомирова не повинен.


Гедонистка в трауре

В дальнем углу пустынного коридора у открытого окна сидела женщина в шляпе из черной соломки с вуалью на глазах. Я не сразу узнал Тихомирову, только когда близко подошел: ненакрашенное лицо покрыто, как маской, меловой бледностью, прорезанной тонкими морщинами; медные завитки волос кажутся ярко-красными по контрасту. Сейчас она была похожа на умершего сына.

— Позволь выразить тебе…

Она меня перебила:

— Оставим условности.

— Можно сесть? — Я указал на стул рядом.

Она кивнула и спросила с мстительной ненавистью:

— Он признался?

— Только в убийстве Юлии.

— Никуда не денется, — продолжала Тихомирова в том же тоне. — Я это начала и доведу до конца.

— Лада, тебе сейчас, конечно, тяжело касаться подробностей…

Она опять перебила:

— Не дождетесь! Я не лягу и не завою.

— Тебе надо выговориться? Я к твоим услугам.

— По доброте душевной?

— Можешь иронизировать, но помоги понять.

— Ну да, ты же как-то замешан. — Под прозрачно-черной вуалеткой глаза неистовствовали, она закурила. — Слушай!

Тринадцать лет назад Лада Алексеевна — женщина, жадная до удовольствий и наслаждений, — гостила в Холмах у Старцевых. Разрабатывая сюжет повести «Жесткая программа», она часто гуляла одна и, разумеется, купол и крест в голом поле пленили ее воображение. Она пошла в храм («Иногда тянет вдохнуть чистый дух ладана и дымка свеч»), но в лощине по дороге случайно встретила живописную старуху с букетом нежно-желтых цветов, которые почему-то не вяли в корявых смуглых руках. За старухой шел черный кот. При виде столь оригинальной сценки эстетическое чувство прозаика возликовало. Они разговорились, бедная старушка согласилась показать местечко, где растут дивные душистые купавны, и привела Тихомирову к лесной хижине. Дальше в лес — больше дров: плененная писательница уговорила бывшую лесничиху сдать ей жилище, где она изредка могла бы без помех творить (помехи, надо думать, муж и сын).

— Ас ними ты когда-нибудь в избушке бывала?

— Мои даже не подозревали о ее существовании. Я всегда говорила, что езжу поухаживать за своей больной теткой к ней на дачу.

— К тетке, которой не существовало?

— Тетя Клара как раз в тот год умерла. Что ты так смотришь? Это право художника создать себе условия…

— Твой сын погиб! — нечаянно вырвалось у меня, я схватил ее за руку, сжал. — Прости!

— Ты говоришь такие уныло-логические вещи: сын погиб по моим грехам. — Она высвободила руку и снова закурила. — Ну и я тебе отвечу по логике: он бы все равно погиб, скоро и в жутких муках.

— Ты знала, что он колется?

— Он меня предупредил: если будешь лезть в мою душу, я покончу с собой.

Даже мне было страшно рассуждать о судьбе Дениса, и я вернулся к сюжету «дом в лесу»: — Почему такая таинственность? — хотя, в сущности, понятно было: мужчины в ее жизни.

— Да, это была моя тайна. Она придавала вкус и остроту моим «трудам и дням», там я могла сказать мгновенью: остановись, ты прекрасно!

— Ты там бывала не одна.

— А это уж абсолютно мое дело!

— Теперь это уголовное «дело». И раз уж меня в это впутали, прошу тебя: с кем?

— С ним. — Она выразительно взглянула на дальнюю дверь, за которой «пытали» Юлика. — С кем же еще!

— С кем еще?

— Ты сомневаешься, что он убийца?

— Нет. Но картина неполна… вы с ним знакомы всего полтора года.

— Ну?

— А Мария исчезла — странно, правда? — ровно тринадцать лет назад.

— Не надо делать из меня женщину-вамп.

— Однако дети считали, что в исчезновении матери замешана Марина Морава.

— В первый раз слышу! Но если и так — причем здесь я?

— Твой сын мне об этом сказал.

— Слушай, это детские страшилки! Малыши встретили столетнюю старуху — она и на меня произвела впечатление — дали волю фантазиям… С их отцом я не спала, если ты это хочешь знать.

— У меня создалось впечатление, что Федор Афанасьевич знал про избушку.

— Вполне возможно, если гулял по лесу.

— Но почему-то скрыл.

— Если ты считаешь, что «живой классик» зарезал свою дочь, пойди вон туда, вон за ту дверь, и выскажи свои соображения. Мне не до него, мне все равно.

Последняя фраза прозвучала как стихи, в печали их мне впервые послышались слезы.

— Ладно, Бог с ним. У Юлия есть ключ от избушки?

— У него, у хозяйки и у меня.

— Как он меня подставил?

— Я скажу, что знаю. Делай выводы сам.

Абсурдист единственный, по ее словам, был допущен в келью гедонистки. Как правило, по средам и на уик-энд он заезжал в писательский дом на своей подержанной БМВ и они мчались сквозь столичную сутолоку в Чистый лес, где испытывали первобытную свободу (в духе ню, как я понял из оброненного намека: люди-звери до грехопадения).

— В прошлую среду мы с Юлой видели пьяного Громова в ЦДЛ с девочками.

— А мне гаденыш сказал, что у него прямо-таки судьбоносная встреча с переводчиком.

— Значит, в лесную избушку вы не ездили?

— Нет. Он, видите ли, перепил.

В пятницу утром Лада сообщила ему по телефону о путевках в Пицунду и встретила горячее согласие: «Завтра выезжаем? Отлично! За билеты не беспокойся». («Он дико обрадовался, что сможет сбежать. Понимаешь?») В Литфонде Тихомировой сказали, что путевки передадут только после двух. Четыре часа, которые некуда девать! И она поехала в Чистый Ключ забрать кое-какие интимные мелочи: купальник, шорты…

Иногда по ночам они ходили купаться на озера под Холмами.

Прежде всего ее поразило, что дом был не заперт. Вошла. На кухне никого, в комнате тоже. Машинально она позвала Мораву: «Марина Петровна!» Тишина. В глаза бросились бокалы с бордо на донышке и бутылка. «Я даже не рассердилась, настолько мне вдруг стало страшно». И почти сразу она поняла причину страха: кровь, засохшие потеки и пятна на ковре.

— Было очевидно, что произошло преступление, — проговорила Лада глухо, — на полу лежал нож, перепачканный кровью.

— Столовый нож, да? На металлической ручке виньетка в виде веточки.

Тихомирова раскрыла на коленях хозяйственную сумку и достала прозрачный пакет с ножом, как будто заржавленным от крови. С тяжелым, чуть ли не мистическим чувством смотрел я на орудие убийства.

— Этот?

— Этот.

— Надеюсь, на нем и «пальчики» есть, — произнесла Лада с удовлетворением. — Валялся посередине комнаты.

— Но я швырнул нож на тахту, когда в окошке показался черный демон!

— Да будет тебе!

— Нет, погоди. Сначала я выдернул нож из раны на спине, кровь хлынула…

Тихомирова перебила нетерпеливо:

— Я вообще не понимаю, какова твоя роль во всем этом?

— Юла привезла меня в твой дом.

— Я-то была уверена, что это только моя тайна.

— А Юлик?

— Ну да, эти гады сплелись, он вас выследил и расправился с нею. При тебе?

— Нас с Юлой ждала зажженная свеча и вино в бокалах, судя по всему, напичканное галлюциногеном. Мы внезапно заснули. Экспертиза покажет.

— О, тогда я знаю, чья это работа! Марина замечательная травница, ее бальзамы от стресса все мои знакомые принимали. Имя я держала в секрете…

— И все так засыпали? — удивился я.

— То другое. Она все намекала на средневековый рецепт «любовного напитка». Растворяется в вине и пьется по три капли в день. А вы-то небось ухнули!..

— Да-а… Юлий про это знал?

— Зачем посвящать мужчин?.. Ну ясно: Марина, как мы договаривались, поставила бутылку на комод, он не полез за вином в погреб и так далее.

— Зачем ты с нею связалась! Если б не это зелье и не мой обморок…

— Так или иначе он бы зарезал ее! Ты видел нож? У нас таких нет. И он заточен, как бритва. Это предумышленное убийство, продуманное, подготовленное… И во имя показухи перед дряхлой Европой мы отменили смертную казнь! — простонала мстительная мать.

— Ты добьешься пожизненного.

— Мне этого мало!

Месть или ревность беснуются в неистовой этой женщине?

— Дорогая, ты в шоке, — я с братским чувством погладил ее плечо в черной шершавой ткани. — Почему Громов так легко раскололся?

— Потому что оставил на месте преступления убийственную улику. Сначала я увидела кровь, потом нож, он блестел в лучах солнца из окошка… И в этой невыразимой тишине зазвенела металлическая мелодия. Взгляд мой наткнулся на сумочку на тахте, и я поняла, что звонит мобильник. Вдруг умолк.

— Вагнер два дня звонил — длинные гудки.

— Я взяла аппаратик в Москву и спрятала в чулан, ничего в нем не тронув. Еще в сумочке было писательское удостоверение, такое же, как у меня: Юлия Федоровна Старцева (Глан).

— Сумочку взяла ты, понятно. И фотографию?

— Какую фотографию?

— За рамой зеркала.

— По-моему, там не было… Чья?

— Не рассмотрел. Что дальше? — меня терзал азарт, так же как ее — месть.

— Мобильник вновь зазвонил, от неожиданности я уронила сумочку, нагнулась: возле ножки столика, почти на виду — авторучка. Синий паркер с белой монограммой: Божественному Юлию.

— Ты видела ручку у Громова?

— Это мой ему подарок к тридцатитрехлетию.

— Он не мог забыть ее в доме раньше?

— В четверг днем мы с ним заходили в «Библио-Глобус», где он дал автограф одному из своих полоумных поклонников. Расписался паркером. А еще в сумочке был ключ от входной двери.

На свет возник второй прозрачный пакетик с ручкой и третий — с огромным «французским» ключом: железная леди держала их на весу за кончики крупной недрогнувшей рукой.

— Вот почему я и говорю: никуда не денется, — в голосе чуть ли не торжество… внезапно лицо ее замкнулось. Я обернулся на шаги: по коридору шел некто щуплый, рыжий, элегантный. Подошел к нам и сказал с ледяным презрением:

— Этого следовало ожидать при такой матери, как ты.


«Мур, Мур, Мур!»

Столетняя смерть косила у себя во дворе — зрелище, достойное средневековых мэтров: старуха в черном подрезает косой нежную зелень жизни… Но ирония моя не снимала душевной жути, отнюдь, словно усиливала ее. По пути я чуть не наступил на лохматого кота, растянувшегося в траве. И показалось мне (ко всем прочим тяжелым впечатлениям), что он мертв: стеклянный взгляд, потускневшая шкурка, застывший оскал… Нет, зверек подрагивает редкой дрожью…

— Товарищ Морава! — заговорил я с издевкой, так мне хотелось вывести ее из себя; она оглянулась с мрачным изумленьем. — Ваш котик едва жив.

Отвернулась, но я не отставал:

— По роду профессии мне известна оккультная механика ваших «исцелений». Чью болезнь в этот раз вы перенесли на несчастное животное? — и не удержался, сорвался: — Я тебя насквозь вижу, ведьма!

Не реагирует.

— Забираю котика! — припугнул я. — Ученые разберутся в вашей черной магии.

На нелепые мои слова она тихо засмеялась и позвала:

— Мур, Мур, Мур!

В ответ слабо затрепетала еще нескошенная трава у плетня.

— Я заберу…

— Не трожь, — вдруг сказала старуха нормально — слегка надтреснутым, но вполне человечьим голосом. — Три дня не трожь.

— Почему три дня?

— Тогда поймешь.

— Я и сейчас кое-что понял. В вашем странноприимном лесном домике я выпил вина с вашей травкой и пропустил убийство.

— Бездоказательно, — вдруг брякнула бабка, как адвокат, я чуть не упал.

— Тихомирова подтвердит.

— Не подтвердит.

— Экспертиза докажет.

— Не докажет.

— Кто закрыл люк погреба? Будто меня в могиле замуровал.

— Девочка.

— Мертвая девочка?

— Испытание! — старуха от радости перевоплотилась в сумасшедшую: покружилась вокруг косы, хлопая в ладоши. — Будешь знать, что тебя там ждет. Ты сколько могил потревожил, гробокопатель?

— Оригинально! Вы знаете, Морава, что я археолог? И я кой-что знаю: вы опустили люк.

— Не знаешь, но узнаешь.

— Кто в погребе живет?

— Кто меня переживет.

— Нет, от меня вы своими прибаутками не отделаетесь! Там пахнет свежей землей и кто-то прикоснулся, и голос — издалека, сверху, — кажется, мне передалось ее косноязычие. — Одно повторяемое слово — «мор» или «умер» — слышалось мне. Теперь понятно: вы ходили во тьме и звали своего кота.

— Я им сказала: «Пишите что хотите, а я захочу — может, и подпишу». А может, нет, моя воля. Меня не посадят.

— Почему это? Чуму нашлете?

— Не успеют, — отвечала она безучастно.

— Марина Петровна, мне не надо «что хотите» — мне правда нужна.

— Не трожь, от нее один смрад — от правды вашей.

— А от вашей? Отрава! Вы отраву варите.

— Молчи, червяк! — старуха подняла косу в обеих руках; она отнюдь не выглядела смешной или жалкой. — Яд — приворот, болезнь — любовь, смерть — сон…

— Да, сон! — подхватил я. — Мы заснули…

Но она не слушала.

— … сила мужская — огонь, приди, избранницу воспламени. Огонь, ко мне! Огонь, ко мне! Умри в огне!

Она бормотала привычно, напевно, гортанно, как цыганка; я внимательно вслушивался, соглашаясь мысленно: да, энергия не убывает, третий день на ногах почти без сна и пищи после убойного «бальзама»… вот только избранницей моей оказалась все-таки смерть!

— Вы собираете майские травы в полнолуние?

— Не пытай, не скажу.

Но я продолжал допытываться:

— По ритуалу, пока не пропоет петух, так? А курица зачем?

— Чтоб ему не скучно было. Один загрустит — заболеет.

— А кот зачем?

Старуха вновь заплясала, захихикала.

— От подпольного беса.

— Это еще кто такой?

— Рыжий, а хвост голый.

— Понял. А тот демон, что в окошко смотрел? — прошептал я невнятно, поскольку описать то существо не мог; оно внушало мне страх, трепет и притяжение. — Вы видели его?

— То меня не касается, — Морава поджала тонкие, в ниточку, бескровные губы и занялась косьбой. Шик-шик-шик…

— Может, ты тот оборотень и есть, — прошипел я в такт.

Шик-шик…

— Ты жену Старцева извела.

Шик-шик…

— Помнишь Марию? Ты ее извела, и дочь ее.

— Ох, не ошибись!

Я спросил со всем отпущенным мне смирением:

— Где они? Сделайте милость, ответьте.

А она крикнула:

— Зачем тебе знать?

— Похоронить надо.

— Не надо. Не тронь. Они похоронены.

— Вы признаетесь?.. — задохнулся я, не договорив.

Что-то где-то прозвенело; «продвинутая» чертова бабушка достала из кармана брюк мобильник (мне на миг почудилось — пистолет!), приказала: «По одной капле три раза в день», — и отключилась.

— С того света вам звонят?

— Пошел отсюда!

— Где могила?

Она оборотилась ко мне воплощением зла (можно так выразиться?), желтые очи засверкали золотыми монетками; этого блеска я почему-то не мог вынести и ушел со двора.


Отец

Я подошел к церковной ограде, возле которой так и ждала меня с утра моя «копейка»». Из ворот вышел Старцев в сопровождении батюшки (промелькнули в воображении Нестеровские «Философы» — фрагментом тревоги и ожидания), о. Киприан что-то негромко говорил знаменитому прозаику, а тот глядел сумеречно прямо перед собой.

Мы втроем раскланялись, я предложил подвезти Старцева, он словно очнулся.

— Если не затруднит, буду обязан. Сюда, на дачу… Прощайте, отец Киприан.

— Храни вас Господь.

Езды минут семь в гнетущем молчании, которое я рискнул нарушить, уже затормозив перед глухим коричневым, как из гробовых досок, забором:

— Какое доброе у батюшки лицо.

Старцев кивнул.

— Он, если не секрет, ваш духовник?

— Нет, я не привык к исповеди. В храм захожу иногда подышать.

— Подышать?

— Надо же приобщаться постепенно к смерти.

— Федор Афанасьевич, прошу вас принять мои соболезнования.

— Пойдемте поговорим.

В своей высокой башенке он распахнул створки окна, и в комнату хлынула озерная свежесть с легким привкусом болотной гнильцы; закат заблистал в водах струями красного вина.

Хозяин достал из старинного шкафчика водку, я отказался с сожалением (еще в Москву ехать надо). Он подумал-подумал и поставил бутылку назад.

— Вам-то рюмка не помешала бы.

— Помешает. Так вот, Алексей Юрьевич, простите меня за давешнее.

— Не за что.

— Не представляю, как я скажу Мане.

— Хотите, я… — вдруг я осекся, вспомнив про балкон; отец покачал головой.

— Нет, это лежит на мне. Девочки очень любили друг друга, такая душевная близость, говорят, встречается у близнецов — нечто вроде телепатии. Можно не верить в передачу чувств и мыслей на расстоянии, но известны примеры.

— Известны. У Мани началось обострение в ту ночь, как убили сестру. Эти интуитивные отношения между сестрами возникли, наверное, тринадцать лет назад?

— О чем вы? — удивился Старцев; лицо его в скорбных морщинах, облитое багряными лучами, походило на деревянную средневековую аллегорию «Страдание».

Я ответил намеком:

— Тесная жизнь, а особенно страдания, соединяют.

— Не всегда, молодой человек, не всегда. Но в данном случае… вы намекаете, что тринадцать лет назад девочки потеряли мать?

— Сожалею, что приходится касаться…

— Хватит реверансов! — оборвал он. — Мы не жеманные дамы. Кто вам рассказал о моей жене?

— Все. Каждый из вашего близкого окружения так или иначе упомянул о факте ее исчезновения. Без подробностей.

— А зачем вам подробности?

— Если уж я оказался так ужасно причастен к тайне вашей семьи…

Он перебил:

— Но не к той! Не к той давней… правда, нераскрытой. Но дочки были слишком малы, чтоб участвовать в ней.

— Однако участвовали. И есть лицо, связующее два трагических события.

— Кто это?

— Марина Морава. Знаете такую?

Тень воспоминания исказила на миг угрюмый профиль писателя.

— Тип деревенской колдуньи.

— Дети считали, что колдунья отравила их мать, и следили за ней.

— Кто это сочиняет? — надменно бросил Старцев.

— Денис.

— О, черт! Как все странно, — пробормотал он.

— За «сочинения» не убивают.

— Но какая связь… Сегодня утром его видел отец Киприан, он пил воду из источника.

Я ахнул.

— Все-таки успел перед смертью!

— О чем вы?

— Денис говорил мне вчера: «Вот бы туда съездить!» Дети пили воду по дороге в лес. А я вспомнил из Евангелия: «Где будет труп, там соберутся птицы».

Он посмотрел на меня пронзительно.

— Что еще говорил мальчишка?

— Он больше скрыл, чем сказал. Следователь предполагает, что законченный наркоман… вы знали, что Денис кололся?

— Понятия не имел.

— Так вот, юноша потребовал у того, кто убил Юлию, денег за молчание и умолк навсегда.

— Шантажистов, конечно, следует наказывать, — процедил Старцев брезгливо, — но все-таки не смертной казнью. Убийца-то каков живчик!

— Да уж. Только вчера Денис рассказал мне про Марину Мораву, а сегодня убит.

— Столетней старухой! — ирония жалкая, вымученная.

— Я не знаю, кем. Но из тех троих детей осталась в живых последняя…

— Вы еще не знаете? — изумился Старцев. — Я из церкви звонил следователю. Ублюдок сознался. Как ни странно — Юлий Громов. Прагматичный малый, жиголо и пиарщик.

— На первый взгляд он такой, — согласился я. — Да, сознался, это было при мне. Но не в убийстве Дениса.

— Господи, обычная увертка, чтоб скостить срок! Разве вы не видите разницы? Убить из ревности в состоянии аффекта — одна статья. Плюс уничтожить свидетеля — получается нечто совсем другое. При социализме — несомненная «вышка», но в нынешнем дерьме… — Писатель помолчал, явно пересиливая себя. — И все-таки в совокупности светит пожизненное. — Опять помолчал. — Что это вы болтаете: «осталась последняя»?

— Меня задела та детская история… Вы-то знаете, что истоки судьбы — в детстве.

— Какая история?

— Как ребята втроем искали мать: они носили с собой фотографию Марии и всем показывали.

После паузы он в задумчивости произнес:

— А мне — ни слова. Значит, то была игра. Тайная и трогательная, но игра…

— Федор Афанасьевич, вас на завтра следователь вызвал?

— Наутро.

— Вам придется говорить с ним о той давней «игре».

— Но Юлик был тогда очень молод, мы не знали его вовсе! — встревожился Старцев и схватился за телефон. — Манюня, это я. Как ты там?.. Все в порядке?.. У меня тоже все нормально, не волнуйся… Завтра позвоню… Сказал: завтра! Все! — отец оборотился ко мне угрюмым лицом. — Вы меня своими страхами заразили!

Я вдруг спросил словно невольно:

— Старшую вам не жаль?.. Простите!

Прозаик пресек жестом мои извинения, ответил размягченно:

— Если б вы знали, сколько ночей мне понадобилось, чтобы ожесточиться.

— Господи, зачем?

(Неправильный диагноз поставлен: не размягченно, а ожесточенно.)

— Она несла зло, разрушение и разврат. Все, довольно об этом.

— Федор Афанасьевич, я зайду сейчас к Мане, сразу, как приеду.

— Бабьи страхи, ваш маньяк в КПЗ сидит! — отрезал отец, но тут же маятник чувств качнулся в противоположную сторону. — Впрочем, спасибо за участие к моей семье. Не надо заходить, вы можете испугать…

Тут затрещал телефон, и Старцев плавно переключился на разговор с Платоном: все в порядке, чувствую себя хорошо… да, один, Маню отослал в Москву… позвоню завтра и т. п. Закончив, сказал рассеянно:

— Он еще ничего не знает, слава Богу.

— Покровскому нельзя доверить конфиденциальную информацию? — заинтересовался я.

— Мне надоели поучения неофита. — Старцев машинально закурил «Беломор». — А может быть, меня раздражает, что он при деле, так сказать, а я иду ко дну. Жизнь моя переменилась тринадцать лет назад.


Таинственное исчезновение

В 89-м они переехали на дачу в мае, как только Юла окончила первый класс. Старцев работал над романом (последним на грани двух эпох) и однажды под вечер, по обыкновению, отправился на прогулку. Заглянул на кухню предупредить жену: она, в длинном халате и кокетливом переднике, готовила ужин. Дочки и Денис на детской площадке возились в песке.

— Помню, я еще поддразнил их: «Эх вы, семафорчики, застряли в песочнице, как маленькие!» Они не обратили на меня внимания.

— А почему «семафорчики»?

— Почему? — Старцев призадумался. — Слово вызывает образ, вот сейчас вспомнил: на них были очень яркие комбинезончики — красный, зеленый и желтый.

— Денис каждое лето проводил у вас на даче?

— Единственный раз, Лада попросила.

Он пошел, как всегда, в поле мимо озер и Преображенских куполов к лесной опушке слушать майских соловьев на исходе. Нет, в лес прозаик не углублялся — сидел на обросшем мхом бревне, наслаждаясь трелью и щекотом, дыша пахучим духом берез и ландышей в папоротниках. Умирать буду — вспомню шелестящий купол, белые колонны, зеленый ковер в нежнейших узорах цветов…

Время пролетело незаметно, лишь потом он сообразил: прошло часа два. Примерно в восемь Старцев вернулся на дачу. Дети по-прежнему играли в своем уголке, но на галерее его не ждал накрытый стол; горел свет в полуподвальной кухне, но Марии там не было. Он отметил с нарастающим недоумением приготовления к несостоявшемуся ужину: очищенные картофелины в глиняной миске без воды, сырая утка на противне, нарезанный колечками лук, бледно-зеленые листья салата в раковине… Прошелся по дому — пустые безмолвные комнаты — все большее беспокойство овладевало душой — позвал из окна мансарды: «Мария!» — и внешний мир ответил безмолвием. Спустился в сад к детям: «Где мама?» — «Мы не знаем, — ответил Денис, по праву мальчика «главный» в их тройке. — Мы ее не видели, правда, Юла?» (Пятилетняя Маня вообще не шла в счет.)

Старцев обошел сад (двадцать пять соток) — дети следовали за ним на расстоянии — у калитки сказал: «Мама, должно быть, у соседки. Никуда без меня не уходите». — И вдруг уже на улице услышал вопль позади: «Мама!» — Маня кричала, катаясь по траве. («Она крайне восприимчива, ей передалась моя потаенная тревога».) Отец занялся ребенком (разбитыми в кровь коленками) и долго баюкал на руках; она уже не кричала так страшно, а, всхлипывая, повторяла одно слово: «Мама!» — «Сейчас она придет, я ее приведу…»

Наконец ребенок заснул. Напуганные старшие охотно согласились посидеть в детской, покуда папа сходит к соседке. Большинство дач весной было еще необитаемо, но Казначеева жила (рядом, через забор) в Холмах с апреля. Да, она сажала рассаду у себя на участке — легкий шум с улицы — Мария в атласном халате и фартучке, вид очень испуганный. Казначеева ее окликнула, но соседка вдруг побежала прочь от калитки и исчезла за углом. (Случилось это странное происшествие часов в семь, примерно час спустя после его ухода на прогулку.)

Исчезла! — было впервые произнесено загадочное слово, которое мучило его много лет. За углом! Та, перпендикулярная, улочка вела к обрыву холма, под которым зеркально застыли три глубоких озера с чайками, камышами и рыболовами. Но было поздно — ни людей, ни птиц — последние красные лучи пылали в водах. Неужто она вошла, разбив одно из зеркал, и теперь лежит на дне? В майских сумерках, словно в беспамятстве, он исходил окрестности, село в низине…

— А лес?

— В лес я не ходил. На станцию сбегал, там встретился с Платошей.

— Обусловленная встреча?

— Он звонил на дачу. Покровский работал над статьей о моем творчестве. Так мы и провели с ним бессонную ночь в разговорах — но не о творчестве, конечно.

Позднее был найден старичок — единственный, кто удил рыбу в тот вечер, но он ничего подозрительного не видел, не слышал… глуховат, подслеповат. Опрошенные обитатели Чистого Ключа отреагировали примерно так же.

— И Марина Морава?

— И Морава. Вас как будто загипнотизировала дрянная старушонка.

— Этот глагол, Федор Афанасьевич, вы употребили в переносном смысле, но она обладает натуральным даром гипноза.

— Да черт с ней.

Все это происходило несколько дней спустя, когда под давлением именитого авторитета пришла в движение следственная махина. Озера числились заповедными (как и Чистый лес, кстати), их не стали осушать, но водолаз обследовал дно — три дна — безрезультатно. Труп так и не всплыл.

— Вам сразу пришла мысль о смерти?

— Сразу.

— Потому что она ушла из дома в неподобающей одежде?

— Да хотя бы. И без документов… — Старцев помолчал, вслушиваясь, вглядываясь, вдыхая аромат прошлого. — Надо было знать Марию. Женщина элегантная, изысканная во всем… И чтобы в халате, в фартуке, в тапках бежать куда-то на ночь глядя…это настолько необычно!

— Но это случилось! Может, вследствие разговора с Покровским?

— Разговор-то как раз обычный, он вам рассказал? (Я кивнул.) Концовка: «Господи, какой ужас!» — поражает. Ведь очевидно, что Марию сорвали с места чрезвычайные обстоятельства, как теперь говорят: форс-мажорные.

Я воскликнул, забывшись:

— Она следила за вами?

— С какой стати? — бросил он надменно и закурил. — У Марии не было оснований, да и таких гнусных привычек. Нет, дачу она покинула через час после моего ухода, что подтверждается не только соседкой, но и Платоном. А дети весь вечер играли в своем уголке, мать не видели… и никого из посторонних, сколько я их потом ни допрашивал.

— И ваши выводы? Вы же сделали какие-то выводы, чтобы жить дальше.

— Да, выжил, как видите. Ну, вариант первый, сомнительный: Покровский недоговаривает, щадя меня (или еще по какой причине). Но тогда зачем он вообще рассказал мне о своем звонке и — тем более! — о последних словах ее? Вариант второй — более вероятный — так могла воскликнуть моя жена, вспомнив, например, про чайник на плите и почувствовав запах газа.

— И побежала на улицу?

— Я просто изложил версию, согласно которой слова «Господи, какой ужас!» не связаны с ее исчезновением. А вот уже после Платоши позвонил еще кто-то и сообщил нечто, с ее точки зрения, трагическое.

— Насчет вас?

— Я гляжу, вы меня за какого-то Казанову держите. А между тем, она очень нравилась мужчинам, очень.

— Жена вам изменяла?

— У меня нет данных… Но что я должен думать? Если она вела двойную жизнь (штамп из мелодрамы), то возможно все, даже убийство. И вот — Юла!.. Девочки на нее похожи, дай Бог, чтобы Маня избежала такой судьбы, такой трагической тайны.

Меня взволновали его слова, горечь интонации, я забылся (или бессознательно сработала некая лукавая струнка):

— Вчера я поинтересовался у Страстова, не перешла ли его страсть по наследству от матери к дочкам, но он… — и вдруг умолк под его взглядом: так глядят на сумасшедшего… действительно, «живой классик» поглощен миром внутренним и не замечает внешнего. В растерянности я усугубил вину «доносчика»: — Нет, он по-честному, он собирается жениться…

— На ком?

Я молчал.

— Понятно. «Осталась последняя».

— Федор Афанасьевич, я веду себя крайне неделикатно, но, надеюсь, меня извиняет то…

— Подите к черту со своей неделикатностью! Но прежде объясните, что это за страсть к моей семье!

Я обязан наказать себя.

— Наверное, я донес из зависти. И из ревности.

— Меня не волнуют ваши рефлексии под маской юродства, — отмахнулся он брезгливо. — Но я вам благодарен. Кто здесь торчит день и ночь?.. — Он входил в гнев, как в свою старую законную обитель. — Страстов! — словно со свистом пролетела стрела. — Только не говорите, что Маня согласилась… — Он вдруг набросился на телефон — и тот, конечно, мигом отозвался. — Тимур, ты?.. Да, Федор. Если ты посмеешь хотя бы прикоснуться к моей дочери, я тебя убью. Предупреждаю серьезно. — Трубка упала с грохотом. — Вот, значит, кто посмел растлить мою семью, — необычный этот человек уже размышлял вслух бестрепетно, как философ, усмехнулся. — Помню, в одной телепередаче — он их ведет со всех концов света — Тимур кокетничал: его назвали в честь древнего мужественного воина, проведшего жизнь в походах… вот откуда исток моей страсти к «горячим точкам»… Пусть старого развратника горячат юные шлюшки, но не моя дочь.

— Вам не нравится возраст жениха?

— Почти мой ровесник. Но не это главное.

— А что?

— Он никогда не был женат.

— Явление не столь уж редкое в творческой, так сказать, элите, на это могут быть разные причины. Вон и Покровский, кажется, до сих пор холостяк.

— Платон — прислужник прекрасной дамы по имени Изящная Словесность, она ревнива, знаю по себе. А Страстов, согласно имени, сладострастный старик.

— Он не всегда был, как вы выражаетесь, стариком.

— У меня такое гадкое ощущение, что всегда. — Старцев посмотрел на меня внимательно. — Кого вы ревнуете?

Я осмелился сказать правду:

— Вашу Маню.

— Вы ж встречались с Юлой!

— Ну так убейте меня за это.

— Оставьте. Маня жертвует собой ради меня. Это неправильно, — он помолчал, потом заявил внезапно: — Прощайте.


Мои сомнения

Адмирал, озаренный зеленой лампой, действительно походил на вельможного воина и взирал на меня с величавой суровостью, как на штрафника. Полунощная прохлада текла из распахнутого балконного проема, дикое перевозбуждение не давало даже вздремнуть на жесткой кожаной кушетке — аскетическом ложе вдовца.

Набросив дедов халат, я вышел на балкон; два окна светились нежным кружевом напротив; за одним — девушка, которой я внушаю безотчетный ужас; за другим — женщина, утратившая сына, но не утратившая хладнокровия.

Ее друг устроил кровавую бойню в таинственной избушке, придя в бешенство от ревности. По словам Тихомировой, Юлий единственный знал о любовном убежище в лесу и, получается, работал на два фронта; как интеллектуал, он предпочитает женщин-писательниц.

Это должен подтвердить оператор сети: «литературный агент» звонил по мобильнику («В ЦДЛ… Нет, не одна… Да, с мужчиной!»). Потом появлялся в Дубовом зале, иногда для камуфляжа не один. Мне вспомнилась та блестящая пьяная компания из других дорогих сфер — Высокой моды или эстрады… клоунады — так вызывающе раскрашены были полуголые девочки, так ржали они до упаду, колыхая (возмущая) духов соцреализма из минувших очень серьезных «этапов большого пути». Одна из девиц мне определенно знакома, может быть, какая-то знаменитость из поп-арта (этот круг я называл «что нового в мире животных»), может быть, донской казак ее признал и вспомнит… Ну и что? Даже если допустить, что литературный жеребец (его выражение о Рафаэле) работал на три фронта — что это дает в плане мотива?.. Какое мне дело до убийцы, возмущался я, дядя Степа разберется! Но мысли, как разгоряченные гончие псы, мчались по кругу с препятствиями… Вот тривиальная схема: Тихомирова заведовала его карьерой и средствами, ночная птичка (цвет ночи — черные волосы, черное кружево, смуглая кожа) удовлетворяла чувственность, а Юлия… действительно, какова роль Юлии? Как сказал отец: «Ублюдок сознался. Как ни странно — это Юлий Громов». Не странно, если то была любовь: абсурдист обнимал блестящую девочку, целовал ее обнаженные плечи, но банальный ход — вызвать у Юлы ревность — не сработал и он поехал за нами на своем БМВ…

Не путай. Не тогда, не в среду. Он нас выследил в четверг, легко догадаться — Белорусское направление, Юла выдала чужой тайник, укромные сады Эроса… Словом, он догадался и рванул, обгоняя «копейку», на мощном моторе в Чистый Ключ. Нет, не так! У них с ней была там условлена встреча, к которой он подготовился — свеча, вино, распахнутая дверь, — и, услышав наши голоса, спрятался где-то в кустах напротив окна. Которое она мне не позволила занавесить, то есть спровоцировала убийцу. Она его ждала: не закрыла погреб (ловушка? жестокая шутка?) и откинула дверной крючок, иначе Громов по-тихому не вошел бы. «Так разберитесь в своих чувствах, потому что сегодня нас ждут кое-какие испытания». Кое-какие — бедная Юла не подозревала, какого монстра возбуждает! И мы разом выпили французское вино, темнокрасное, цвета запекшейся… может быть, именно эта картинка и заставила его пролить кровь; выражаясь «концептуально», в его манере — войти в «Красный квадрат» Малевича — в тайну крови и безумия.

И она, и я отключились. Вход свободен, про погреб ему известно, «шутка» не удалась… или ухнул вниз и выбрался. Подходит к жертве, вонзает под лопатку нож, обвивает моими безвольными пальцами ручку из нержавейки. И не замечает, как из верхнего кармашка пиджака выпал паркер и отлетел по ковру почти под столик. Единственный поистине роковой промах, однако вспомни признание: «Мотив — ревность в состоянии опьянения». Но где пьяный раздобыл остроотточенный нож? И вообще: убийца действовал на редкость собранно, осмотрительно и коварно, он сделал все, чтобы меня подставить. Юлий лжет!

Но что же дальше? Я бегу прочь от кошмара, проваливаюсь в преисподнюю, не в состоянии ничего сообразить… и кто-то закрывает погреб, да так, что я, физически довольно сильный, не смог даже приподнять «крышку гроба». А ведь ни задвижки, ни крюка, никакого запора на ней нет. Уверен: собравшись с духом, я в конце концов люк проломил бы — ощущение, что ты замурован, дало б сверх-силу! — но ничего этого не понадобилось. Я откинул крышку чуть не пальцем.

А трупа в пурпурной комнате уже не было. Сомневаюсь, что это убийца вернулся на место преступления — зачем? (Впрочем, он сам расскажет.) Или тот черный «демон», что заглянул в окно… Отставить! То был мой черный глюк. Остается Марина Морава, чей голос и шаги я слышал на поверхности «кладбища». Хозяйка вовремя заметила открытый погреб и закрыла крышку, чтоб беспрепятственно пройти на свет в пурпурную комнату. Кругом следы крови, на диване мертвая.

(Все совершается быстро, в бешеном темпе, в одиннадцатом часу мы вошли в избушку, в двенадцать я уже смываю кровь в лесном ручье, определив время по небесным светилам, а самое существенное — начинается ночь полнолуния.)

Итак, старуха видит мертвую девушку, берет ее на руки, несет и останавливается посередине кухни на крышке моего «гроба», случайно, на секунды. После падения я не смог одолеть двойную тяжесть… собственно, особо и не старался, уверенный, что я в могиле, что смертные покровы матери сырой земли подъемлет разве что Микула Селянинович.

Стало быть, Марина Морава украла и спрятала труп? Господи, да кому это еще нужно! А ей зачем?.. Ты, археолог, изучающий древнейшие цивилизации, не знаешь, зачем колдунье в полнолуние мертвое тело? Все «отходы» — кровь, сердце, ногти, волосы, кости и т. д. — идут в дело. Это живая магия, животрепещущая, покуда измученная плоть еще источает какое-то время стихию распада (а святые мощи через благодать являются источником энергии столетия!) Словом, тут эзотерическое подполье, в которое я не буду спускаться — опасно, не вернусь!

Тринадцать лет назад так же странно исчезла ее мать — и вот пришел черед старшей дочки. Абсурдист должен был до зеленых чертиков напиться, чтоб тронуть такую «культовую фигуру 21-го века», как Юлия Глан! Пусть никому не морочит голову, это не «пьяный» почерк, это переплелись в смертном объятье две сестры, как две змеи — Зависть и Ревность. «Но Юлька не талантлива» — кто это сказал? А почему я сказал «две сестры, как две змеи»?..

Подсознательную проговорку я проанализировать не успел, услышав вдруг необычный стук в каких-то, почудилось, трансцендентных сферах. Мысленно я уже коснулся небесных светил и почуял раскаленную магму ада (звездное небо над головою — нарушенный нравственный закон в душе), потому и не сразу сообразил, что стучат, торопливо и дробно, во входную дверь. Не сообразил, потому что есть электрический звонок, черт подери!

На лестничной площадке стояла Маня.


Двуличный ангел

Первым делом, как она вошла в кабинет, я бросился закрывать балкон. Но она попросила: не надо, душно будет. Помня давешнюю сцену, уселся я на балконный порожек, а Маня, оставивши бархатные туфельки без задников на полу, забралась с ногами в дедушкино кресло, покрытое потрепанные пледом, вылинявшим в мутно-розовый цвет, как Дюймовочка в бутоне. Была она в джинсах цвета нежных незабудок и такой же рубахе.

— Вы проболтались папе? Нарочно или нечаянно?

Умиление мое померкло. Я отрезал:

— Меня никто не просил соблюдать секрет. (Она опустила пушистую голову.) Милая Манюня, по нашим законам вы вот-вот будете совершеннолетняя и без папиного благословения сможете выходить хоть за…

— Почему вы сердитесь? — прервала она кротко. — Это я должна сердиться.

Я злился на себя: пусть и не специально донес, но и неспроста; эта новость о браке меня сразила, эта девушка, похожая иногда на ангела, разочаровала.

— И вы явились среди ночи выразить свое неудовольствие? Странно.

— Я не знаю, что со мною. Постоянный страх. А в доме светится одно окошко — ваше.

— И вы зашли на огонек, — подхватил я. — Нормально. Успокойтесь, дорогая, все у вас будет хорошо, если вы его любите.

— Тимура? Нет, тут совсем другое.

Я не стал уточнять, потому что уже заслужил репутацию сплетника, но свои соображения высказал:

— Понятно. Работа у вас тяжелая, а Страстов человек богатый.

— Он богатый?

— Обеспеченный. И папа с вашим выбором в конце концов смирится, ведь вы у него единственная радость осталась.

— Да, мне тоже кажется, что папа Юлу разлюбил.

Нет, девушка все-таки со странностями… черствость, наивность или идиотизм? Я никак не мог найти с нею верный тон, потому и попадал впросак.

— Полюбит. Мы любим мертвых из-за чувства вины перед ними, из-за того, что они уже не могут измениться и нам изменить, — забывшись, я говорил о себе.

Она беспокойно шевельнулась, вытянула, как кукла, ножки, опять подобрала.

— Юла — мертвая?

Господи, что я делаю, что я говорю! Не она, а я страдаю идиотизмом… сейчас случится какой-нибудь приступ. Я вскочил и схватил ее за руки. Но, в который уже раз, Маня повела себя не по схеме: не затряслась и не заплакала.

— Это точно? — лишь спросила и высвободила руки.

Что оставалось делать? Взять ответственность на себя. И я сказал:

— Убийца сознался.

— Кому сознался?

— Следователю.

— Следователю. И вас отпустили?

— Не понял! — я рефлексивно сжал ее ладони как в тисках.

— Я тоже ничего не понимаю. (Девушка заговаривается!) Мне больно.

— Простите. — Я отступил к балкону, загораживая собою дверной проем.

— Кто убийца?

— Юлий Громов.

— Вы сказали, он сознался?

— При мне, добровольно.

— Добровольно. Сестра никогда о нем не говорила.

— Это была тайная связь. Из-за Тихомировой. Лада и Громов встречались в ее избушке в Чистом лесу. Туда же он привозил свою молодую подружку

— Что это за место такое заколдованное!

— … туда же она привезла меня. Понимаете?

— Понимаю. Юла полюбила вас и погибла. Бедная глупая девочка. — Маня поднялась, широко раскрыв голубые, сейчас

бесцветные глаза, как лунатик глядя сквозь меня. — Где же она?

— У вас с сестрой телепатическая связь, — зашептал я, повторив отца их, поддавшись мерцанию глаз, безжизненному шепоту бледных губ. — Где она?

— В грязи, — девушка передернулась от физического отвращения. — Она вся в грязи.

— Зачем вы так о мертвой?..

Я не окончил: Маня упала в кресло, зрачки закатились… Ожидаемый обморок разразился. Я сходил за водой, побрызгал в лицо, смочил волосы у лба… никакого результата! Приблизил губы к губам, дыхание настолько легкое, что почти нет его. И пахнет от нее теми ужасными духами; протер ей виски своим одеколоном, и он на время одолел «Опиум», но не обморок. Вызывать «скорую»? Действовал я по стереотипу, как, случалось, в экспедициях, а сердце разрывалось от страха.

Вдруг вспомнился мучительный и загадочный эпизод из ее раннего детства; я, как отец, взял Манюню на руки и принялся ходить по комнатам, баюкая и тихонько, нараспев приговаривая: «Бедная, глупая, кто тебя так напугал когда-то, кто тебя так изранил, бедная моя…» Мои беглые поцелуи, меж слов, означали уже не братское участие, мужская страсть искажала дрожью голос, шепот, и на повтор: «Кто тебя так напугал?» — последовал ответ: «Муха-цокотуха».

Маня встала на пол, еще не освободившись от меня.

— Сейчас ты и меня убьешь?

— Ваши безумные намеки меня шокируют. Впрочем, виноват. — Я убрал руки за спину, но мы касались друг друга и «без рук», тяжело дыша, как будто взобрались на крутую гору, с которой вдруг открылся не тот пейзаж, какого ожидали.

— Виноват. В чем ты виноват?

— Да вот, идиот, воспользовался вашим болезненным состоянием. С того дня, как я вас увидел…

Она перебила, произнеся доверчиво:

— Я чем-то больна, Алеша, неизвестно чем.

— Манечка! — рванулось к ней мое сердце. — Мы обратимся к лучшим врачам…

— У меня нет сил жить от страха.

— Когда это началось?

— На днях.

— Ты была так близка с сестрой, вы даже душились одними духами.

— Одними духами. Мне Юла подарила. Говорит о только что умершей сестре спокойно, отстраненно!

— А убийство Дениса тебя тронуло? Маня вздрогнула всем телом и отступила от меня. Нащупала руками кресло и бессильно опустилась в мутно-розовый бутон. Я и впрямь, как юродивый, продолжаю резать правду-матку больной девушке! Такая кретинская рассеянность, забывчивость обо всем в ее присутствии не есть ли один из признаков любовного влечения? Но такую «роскошь» я не могу себе позволить… да и кто мне позволит!

— Прекрасный мальчик, юный принц, — произнесла она бесслезным голосом, — так мне казалось в детстве. Я была влюблена в Дениску, а они от меня убегали.

— Значит, кое-что ты про то время помнишь. А ты знала, что он наркоман?

— Неужели? В последние годы мы почти не виделись… но правда, в нем появилось что-то жалкое и жестокое. Но все равно — за что?

Я понял вопрос.

— Очевидно, Денису была известна какая-то тайна убийцы.

— Тайна убийцы, — эти постоянные детские повторы прикрывали, по-моему, отсутствие мысли, некие пустоты в голове; я же относился к Мане необъективно, и все хотелось о ней сказать: «блаженны нищие духом».

— Но в убийстве Дениса он пока не сознался. Твой папа считает, что таким образом преступник стремится скостить себе срок.

— А что считаете вы? Ведь вы здесь главное лицо.

— Не могу принять такой чести. Я попал на юбилей твоего отца, как жужжащая муха в серьезную паутину.

«Ты» и «вы» у нас то и дело менялись местами, чередовались и сталкивались.

— Бедненький! Зачем же вы пошли к нам?

— Чтобы познакомиться с тобой. (Она засмеялась.) Не говори, что ты ничего не замечала.

— Замечала.

— Ну вот. Я только что вернулся с Гималаев, взял у сестры ключ и отправился сюда, к дедушке. — Мы разом взглянули на портрет, доброжелательно слушающий нас. — Чтоб изгнать нежить, скопившуюся за годы, распахнул вот эту дверь на балкон: ты стояла под застекленной дворовой аркой в кружевном белом платье, как…

Я запнулся, она уточнила с секундным интересом:

— Как?

— Как ангел, извини за высокопарность, но так подумалось. Арка, увитая плющом, и много света за тобою… в этой картинке было что-то нездешнее.

— Нездешнее, — повторила она ласково. — Гималайское.

Кажется, Маня способна на иронию, рад за нее.

— Ты видела фильм «Развод по-итальянски»? Впрочем, это такая старина…

— Нет, не видела.

— Они в лесу, сицилийском, сухом, изнемогающем от солнца, и волосы ее полны солнца, и даже цветы в руках. Она похожа на тебя, ее зовут Анджела.

— Анджела. А не Юлия Глан?

— Не смейся. Почему ты смеешься?

— Я помню твое лицо в тот вечер.

— В какой вечер?

— Когда мы смотрели по телевизору «Русский Логос».

— Тебя сестра сказала про передачу или Тимур?

— Не скажу. Ты сходу был пленен ею.

— Подходящее слово: плен. Но то была не страсть, а жалость.

Маня встала, сунув голые ступни в бархатные башмачки, и твердым шагом вышла в прихожую.

— Как ты внезапно уходишь.

Уже в дверях она оборотилась ко мне искаженным лицом.

— Ты зарезал ее из жалости?

— Зарезал? — переспросил я, задохнувшись; к ней услужливо подкатил лифт; я пронесся через площадку. — Откуда ты знаешь, что Юлу зарезали? — и протянул руки отогнать жестом, прикосновением ужас, стоящий между нами; но успел отстраниться, чтоб замкнувшиеся дверцы не покорежили рук; а побежать за ней не рискнул. Только пронаблюдал с балкона, как зажигались и гасли огни напротив, покуда она проходила по комнатам; потом погасли совсем. И телефон ответил длинными гудками, но наутро ожил ее веселым голосом: «А мы с Тимуром едем в Холмы, папа разрешил!»


Страх крови

Платон Михайлович, на редкость благодарный слушатель, стремительно носился взад-вперед по узкому пространству, ухитряясь не сводить с меня глаз, прикуривать одну от другой, восклицать и ужасаться в нужных местах.

Я-то про литературоведа совсем забыл, а он, оказывается, ждал меня с раннего утра («Балкон у вас открыт, свет горит!» — «Я практически не сплю».) Мужественное и красивое лицо — куда красивее, чем у Хемингуэя, — при виде меня выразило последовательно ряд ощущений: легкой обиды, укоризны, любопытства, жгучего интереса. Который я, по мере возможности, постарался удовлетворить.

Однако реакция его была неожиданной.

— Божественный Юлий? Что-то сомнительно.

— По-вашему, абсурдист неспособен пролить кровь?

— Априори неспособен.

— Что-то я не заметил ореола святости…

Платон перебил:

— Не святость, а своего рода болезнь. Он великий грешник, поскольку блудлив. Не так, разумеется, как Тимур, но… В аспекте истории литературы, я бы сравнил его с Бальзаком, а Страстова — с Набоковым.

— Оригинальные у вас ассоциации.

— Один одержим дамочками, другой — девочками. Заметьте, я не про любовь говорю — «любви все возрасты покорны», — а про седьмую заповедь.

— Стало быть, сладострастники не могут быть убийцами?

— Еще как могут! Всяческие причуды в сфере пола бывают чреваты неприятностями. При определенных условиях на убийство способен каждый — вот мое убеждение. Но Юлий провернул бы это задание по-другому.

— Как?

— Задушил бы, удавил, отравил, утопил… Вижу удивление на вашем лице. И тут требуется потревожить дух третьего литературного деятеля — Маяковского. Который падал в обморок от царапины и как огня боялся острых предметов. Юлий физически не выносит вида крови.

— Фантастика!

— Это правда. Хотите — расскажите следователю, не хотите — так оставим, я буду молчать.

— Намек понял, но не понимаю, чем заслужил такое доверие.

— Вы доверились мне первому, а я не первый год живу на свете и чуточку в людях разбираюсь. Взамен Громова они возьмут вас.

— Но сначала пусть проверят по мобильнику, кто такой «литературный агент». И если окажется, что это не Юлий… Слушайте! Если он так же неповинен в крови, как я, где же ваша христианская совесть…

— Не так же! — перебил Платон мрачно. — Если имеет место самооговор, то в чем может быть его причина?

— Я даже вообразить себе не могу! Не деньги же ему за это дали.

— Ни за какие деньги творец не пойдет за решетку лет на пятнадцать, а то и пожизненно.

— И он так же вменяем, как мы с вами.

— Да, хитрый малый.

— И утверждает, что совершил убийство в пьяном состоянии.

— Такой безукоризненный криминальный акт? — Покровский презрительно рассмеялся. — И вы верите в эту байку?

— Но паркер его!

— А вы лично видели ручку на месте преступления?

— Нет.

— Так откуда известно, где Лада ее нашла? Или позаимствовала? Только с ее слов!

— По-вашему, Тихомирова убийца и подставляет своего возлюбленного, а Юлик ради нее по-рыцарски своей жизнью жертвует? Абсурд!

— Абсурдист! — засмеялся литературовед. — Не говорите о жертвенности! Они оба исповедуют античный гедонизм. Даже не эпикурейство с его сократовской идеей внутренней свободы, а самый примитивный языческий постулат Аристиппа: наслаждение как высшая цель жизни и мотив поведения. Наслаждение, — повторил Платон печально, — сладострастие.

— Страдание есть, — напомнил я…

— О, не всех оно очищает!

— Платон, мы отвлеклись. Если это самооговор, то по какой причине он возник, как вы думаете?

— Из двух зол традиционно выбирают меньшее.

— Убийство юной девушки — зло, меньшее, чем… докончите, прошу вас, у меня недостаток воображения. Или цинизма.

— Я — пас. Либо Громов каким-то черным чудом все-таки убийца. Либо этой подозрительной явкой с повинной покрывается нечто из ряда вон. Пьяный — не в силах провернуть такое дело. Трезвый — не в силах наточить нож и вонзить в живую плоть. Однажды у него дома Юлий захотел угостить меня виски со льдом (я-то принимаю только нашу задушевную, но — гость!) и льдом порезался. Почти впал в кому, мы чуть с ума не сошли.

— Мы?

— Мать его. Только она в курсе.

— И молчит!

— Юлий и меня умолял никому не рассказывать, считая подобные болезни позорными для его роли жеребца. При сильной близорукости он даже очки избегает носить.

Какое-то время мы молчали: Покровский курил, семеня на месте от избытка энергии; я медленно смирялся с поражением.

— Пойду позвоню следователю, — отогнал я наконец лукавую мыслишку: пусть гедонист посидит, пока натуральный убийца не найдется.

— И такая глубокая, — проникновенно продолжил чудак, — такая изысканная тайна останется нераскрытой: отроки, убитые в заколдованном замке, как будто маньяку понадобилась их кровь… Погодите, Алексей. Попробуйте встать на такую точку зрения: божественный Юлий, писатель-мистик (каковым он себя считает), устроил всемирную мистификацию.

— Зачем?

— Причина глубинная — своеобразный садомазохизм. Испытать страдания (наслаждение страданьем), чтобы собственный опыт, этот живой ужас, отразился впоследствии в его мертвых «текстах», преображая их. А какая реклама, Боже! (Причина тщеславная.) Как взойдут его тиражи — как бездарная, безумная лебеда на навозе. Сам Вагнер в тюрьму примчится.

Я, по привычке уже, вслушивался в интонацию его — вроде благодушную, ни нотки зависти.

— Кто ж по доброй воле сядет в тюрьму?

— На минутку, помяните мое слово. Запутали сатрапы, будет негодовать на пресс-конференциях, запутали, запугали. А в нужный момент стопроцентное алиби, например, обнаружится.

— Рискованно. Алиби еще надо доказать.

— У этого шустрого «мистика», как ни странно, полно поклонниц. («Как ни странно — Громов», — сказал мне отец.) Деловую хватку, в смысле пиара на пустом месте, он блестяще и неоднократно проявлял. Невиновность его женщины докажут, если потребуется. И выйдет наш герой, белокурая бестия, осиянный славой. «Глория», — отвлекся восторженный Платон, — песнь Ангелов во второй части католической мессы, у меня, православного, всегда вызывает слезы на глазах от внезапной красоты на земле.

— Жажда славы вас не мучает?

— Какая может быть слава у филолога? — улыбнулся Платон. — Меня мучает совсем другое. — И процитировал: «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный».

Я спустил его на землю.

— Что вы знаете о поклонницах абсурдиста?

— Основываюсь только на его словах о побочном воздействии литературы (он еще цинично употребил Томаса Манна — «святая русская литература»): любую бабу могу закодировать.

— Закодировать?

— Мне претит подобный жаргон, естественный для уголовника, рафинированный для горе-интеллигента, может, именно потому, что я всего лишь литературовед, а не творец.

— Вы считаете, что творец этот должен жить по особым законам?

— По ночам, — засмеялся Покровский, — когда творит.

— Платон, а что вы, как литературовед, скажете о «текстах» Старцева?

После маленькой паузы Покровский ответил осторожно:

— Он мой друг.

— «Платон мне друг, но истина дороже», — вспомнил я, к месту, Аристотеля. — Ну, скажите как друг.

— К сожалению, он не смог стихию страданий своих преобразовать в творчество.

— «Папа исписался еще в прошлом веке», — сказала мне Юлия Глан.

— Но в прошлом веке он написал нечто очень стоящее. Мощная энергия реализма, который временно не в моде. Но придет его время!

Тут из моей квартиры прозвенел телефонный звонок и сорвал меня с места.


Горе Джона Ильича

Под стеклянным колпаком, по которому текли струи, как слезы, внезапного майского дождичка, пришлось во второй раз, уже почти в телеграфном стиле, пересказать суть происшедшего, как я ее понимал.

Толстая физиономия Вагнера, по мере продвижения жуткого сюжета, все более мрачнела, лысина в черных кущах все больше багровела… нет, не печататься в «Зигфриде» убийце, несмотря ни на какую рекламу!

— Но если мертвое тело испарилось сверхъестественным образом, — замогильным голосом зарокотал издатель, — может, его и не было?

— Я сам выдернул нож из раны.

— Из раны! Она была ранена и уползла, спаслась, ей могла помочь нечистая сила в образе черного существа, что смотрело в окно!

— Тот прекрасный демон, наверное, мой глюк после отравы в вине.

— А если и труп — глюк? — Дядя Джо уже орал, отметая мои робкие в своей неуверенности возражения: абсурдист, де, признался…

— Я его урою! На «счетчик» поставлю!

… а сын Тихомировой зарезан в той же пурпурной комнате…

— Черт с ним, с сопляком, и с самой сутенершей, устроившей бордель в лесу! Передашь от меня, что ни одно издательство в России ей больше не светит!

… требуется разговорить связанную с Ладой Марину Мораву…

— Ведьму сжечь!

…а главное — найти таинственного «литературного агента»…

— Это фикция! Фантом! Его не существует в природе!

Наконец он несколько угомонился и сказал со страстью в голосе:

— Пока не увижу ее истлевающий труп — не поверю. Я любил эту девочку, она единственная мне ровня.

— В каком смысле?

Вагнер махнул рукой.

— Словом, Черкасов, если вы не убийца…

— Господи!

— Допускаю! Ищите, может, и обрящете. И будет вам премия.

Как это ни удивительно, но казалось мне: Джон Ильич — единственный, в ком гибель Юлии Глан вызвала истинную скорбь.

— Теперь о деле.

Когда два года назад Юлия ушла из дома, издатель нанял ей шикарную квартирку на Кутузовском проспекте (где и я бывал) с двумя комплектами ключей: один остался у нанимателя, другой — у жилицы. Как вдруг недели три назад она у него потребовала запасной комплект.

— И вы не сделали себе дубликат?

— Не успел! Застала врасплох — пришлось отдать. — Вагнер поглядел на меня с враждебным интересом. — И что только она в нем нашла, а? Как вы думаете?

— В ком?

— В тебе, сударь. Вообще учти: я колеблюсь между тобой и Громовым.

— Кого из нас на «счетчик» поставить?

— В точку. Ключи при тебе?

— Да, два ключа. Я ими ни разу не пользовался.

— Отдай.

— Я поеду с тобой.

— Во глянь, мы уже на «ты»! Что тебе там надо?

— А тебе что?

Вагнер выругался, плюнул, и мы покатили на Кутузовский: он на шевроле с Жорой, я на безотказной «копеечке», к которой уже сердечно прикипел. Лошадиные наши силы были слишком неравны: они уже ждали меня на площадке перед дверью. Я отпер, Джон Ильич, как кабан, ломанулся через просторную прихожую в кабинет. Я за ним, обернулся: мерно жующий Жора загородил собою выход, расставив ноги в подражание американским «копам».

В принципе, о подоплеке этой гонки догадаться несложно: вот-вот сюда доберутся «органы» (ключи — в сумочке, которую сдала Тихомирова), а тут притаился неоконченный роман Юлии Глан. Понятно — где: Вагнер уже включил компьютер.

Юла называла эту комнату в зеленоватых обоях и коврах, с дамскими креслицами, кокетливыми игрушками — кабинетом, который ничего общего с дедушкиным, например, не имел. И у Тихомировой, не говоря уже о «реалисте», обстановка куда более деловая, не «игрушечная»: бумаги, книги, словари, набор ручек, машинка пишущая… Бедная девочка была творцом новейшей формации — она закладывала свои изящные, эротико-мистические «фэнтези» в умный металлический «девайс», который выдавал блестящие круглые пластиночки прямо в волосатые руки Вагнера.

— Никому не доверяя, я сам приезжал за драгоценной дискетой. — Прожженный этот аферист всхлипнул (или мне послышалось?). — Кончились золотые яички… — И мне — с угрозой: — Ты во всем виноват.

— Я понимаю твое состояние, Джон Ильич…

— Никогда не поймешь! — отрезал он грубо. — Для этого надо иметь сердце. Что ты тогда на юбилее каркал? Ты! Если не убил, то подтолкнул… — я поймал его умный, тяжелый взгляд, — спровоцировал этого жалкого недоноска с его дебильной «формулой» на пятьсот страниц!.. — Вагнер вдруг застонал и опустился в воздушное креслице напротив монитора.

— Тебе дурно?

Он не отвечал, закрыв глаза. Ну до чего все нервные!

— Воды принести?

Помотал головой.

— Ну, что такое, Джон Ильич? — Я тоже опустился в дамское креслице поодаль, а он завопил:

— Я не смог найти файл с «Марией Магдалиной» Не смог! Не смог! Два романа на месте, видишь? А третий…

— Поищи на диске.

— При тебе же искал… нету! Ничего нету! Убийца удалил файл с текстом! Это ты сделал?

— Нет!

Побесновавшись, Вагнер налил себе коньяку из маленького зеркального бара, крикнув сварливо: «Это мой, имею право!» — выпил, закурил и сказал нормальным голосом:

— Дверь не взломана, лоджия закрыта, шестой этаж. Делаем вывод: у придурка есть ключи. Я должен с ним увидеться.

— Зачем?

— Поскольку Юлик, судя по всему, законченный придурок, он мог позаимствовать «Марию Магдалину» на память о зарезанной возлюбленной или в видах плагиата, черт его знает! Да просто рука не поднялась уничтожить… Ведь не исключено?

— Не исключено, — согласился я. — Но роман не окончен.

— Об этом никто, кроме меня… — издатель осекся, в черных, как угли (как у Моравы, вспомнилось), глазах зажегся мрачный огонек, — и кроме тебя, никто не знает.

— Убийца знает.

— С ним я попытаюсь договориться. А ты! Учти, Черкасов, хуже будет.

— Успокойся на мой счет. Я человек простой, не творец.

— Твоя простота мне обходится дороже воровства! Совесть не мучает?

— Меня много чего мучает.

— Это правильно. Потому что своим юродством ты убил талант… Ладно, пока живи. Главное — роман найти, а дописать не проблема, там немного. А еще лучше — конкурс объявить, — издатель вслух строил воздушные замки. — Трагическая гибель юного гения в заколдованном лесу! Кто достоин завершить «Марию Магдалину в зеркалах» — убойный пиар!

— Видишь, как все славно складывается.

— Не надо так шутить, Черкасов.

— То ты готов на «счетчик», то на сделку!

— Нормально. Сначала дело, потом чувства. Не наоборот же.

— Джон Ильич…

— Джон. Теперь уж Джон.

— Джон, у тебя была любовная связь с Юлой?

Он долго и цепко изучал мое лицо.

— Это что, ревность задним числом?

— Нет, я хочу осмыслить мотив преступления: реальный роман лежал в его основе или литературный?

— Юлиан-отступник же сказал: ревность.

— И выкрал текст?

— За ревность меньше дадут. Так он надеется. — Вагнер жестко улыбнулся. — Хочешь пари, что убийца получит по полной?

— Я не уверен, что Громов убийца.

— Так он признался или нет?

— Признался, но у меня есть сомнения.

— У абсурдиста совсем крыша поехала? — живо подхватил Джон Ильич. — Может, она жива? Копай, Черкасов!

— Копаю. Никто не признался, что был ее любовником, но «прошлое» у нее было.

— Кто «никто»?

— Денис, например, или Страстов. Или ты. Ты не ответил на мой вопрос.

— Я относился к Юленьке, как к дочери.

— У тебя дочери есть?

— Аж две. Плюс жена.

— И ты к ним относишься, как к Юле?

— Я считаю твои вопросы некорректными, — отмахнулся дядя Джо; выпуклая лысина его меж кудрей вспотела.

— Коньяк ты тут держал для себя, она коньяк не пила. «Пока не увижу ее истлевший труп — не поверю, — признался ты. — Я любил эту девочку». Неизжитая тяжелая страсть…

— Да будет тебе! — перебил Вагнер.

— Как же ты отдал ей свои ключи для меня? Должно быть, она пригрозила, что «Марию Магдалину» в другое издательство отнесет… Какое оригинальное переплетение мотивов — страстного и литературного, — я «стрелял» наугад, а он молчал. — Твои подручные нас выследили и тебе донесли…

— А я поехал и зарезал, — опомнился Джон Ильич со смешком.

— Не собственноручно, на то у тебя какой-нибудь Жора есть.

— Жора есть, а вот автора, на котором мое издательство процветало — уже нет, — констатировал он сухо.

Это его единственный, но столь весомый козырь! В убийстве Юлии Глан можно подозревать кого угодно, но только не владельца «Зигфрида».

— Джон, а зачем ты явился на юбилей Старцева?

— Хотел полюбоваться на их завистливые рожи, но боком мне вышло над отцом ее покуражиться! Мечтал Юле живописать эти символические похороны, — он усмехнулся, — похороны русской литературы, они кричат. Она-то жива, просто их мир сгнил, а от нашего их воротит.

— Меня тоже, — вставил я, но он не слышал в обличительном пафосе.

— Зелен виноград: зелененький, свеженький. Особенно приятно было повидать «великого писателя земли русской», который талантливого ребенка из дома выгнал. Сволочь порядочная. Весь их кружок — сволочь!

— «Русский Логос» Страстов предложил посмотреть?

— Я хотел, я! Для этого и явился, пусть инженеры человеческих душ умоются… Да выпил, завелся невовремя с отцом. Признаю, неправ: соцреалист родил замечательных детей… куда моим клушам до них. В общем, опомнился я, когда фотокор предложил… Нет, даже не так. Страстов внезапно встал и пошел из комнаты, а хозяин, раздраженный до предела, спросил, куда, мол. И тот доложил: не хочу одну передачу по телевизору пропустить. «Русский Логос?» — вдруг отец спрашивает. Значит, в курсе, хоть и выпендривался потом: «Выключи!» Кстати, вы заметили, что он совсем не пьет? На собственном юбилее!

— Я как-то не обращал внимания…

— Пил воду. Русский писатель-трезвенник — это что значит? В свое время перепил. Зато друг его, религиозный фанат, крепко принимал.

— Как ты все помнишь.

— А как же! В стане врагов. И ведь как он ее публично поливал, моего беленького ангела… За что я ему искренне благодарен: Покровский первый поднял гвалт — профанация святынь! — возбудил полемику, даже одного членкора завел: настоящая проза «Школа Платона» или ненастоящая?

— Ну и как?

— Что?

— Настоящая?

— И так и сяк… Я не понял. Неважно, полемика расширилась уже и в интеллектуальной, академической среде. Одновременно ведущий «Бисера перед свиньями» Перепеличный походя пошутил насчет девочки, свою фригидность компенсирующей распаленными фантазиями. Ну, тут я совсем возблагодарил судьбу, но телеканал, предвидя миллионные моральные ущербы (оскорбление девической чести и достоинства), предложил мне вместо госсуда телевизионный. Вот как завертелось золотое колесо. — Вагнер глотнул коньяку, приканчивая бутылку, правда, сильно початую. — Как вдруг это колесо кто-то остановил.

— Она сама тебе первый роман принесла?

— Сама — лично мне, сумела как-то в кабинет прорваться. Вдруг входит девочка с косой, в кукольном платьице и говорит: «Дядя, хочешь со мной посмотреть «Школу Платона»?» Пока я опомнился, она включает мой компьютер и вставляет дискету. «Кто ж ты такая?» — спрашиваю. — «Прозаик Юлия Глан». Я даже умилился на момент…

Он замолчал, упала скорбная пауза.

— Джон, тебе известно содержание «Марии Магдалины»?

— А тебе? — он враз протрезвел.

— Нет.

— Мне — в общих чертах… Не жди! — замахал руками, засучил ножками. — Не скажу! Никому не скажу!


«Май фадэ аист»

Чудак Покровский предложил мне подарок: молчание — золото. «Взамен Громова они возьмут вас». Но если абсурдист и вправду невиновен, на свободе гуляет убийца. Убийца этих диковинных, новых для нас, как экзотические цветы, детей: Юлы и Дениса. Принесенное в жертву «дольче вита» поколение 90-х — констатирует в своих фоторепортажах Страстов, на что ему глубоко наплевать.

Недоступный для простецов вестибюль в коричнево-дубовых тонах с трепетными промежутками стекол и зеркал оказался для меня доступен. Старушка у входа за столом даже улыбнулась: узнала, ведь я хаживал сюда каждый вечер со «звездой» — драгоценной орхидеей, в стиле темы «дети — цветы жизни».

Донской гарсон Владислав тоже чуть-чуть улыбнулся. Поздоровались.

— Кофе?

— Кофе.

Принес.

— Владик, вы не скажете…

— Не скажу. Посторонние разговоры запрещены.

Эк ведь казака обработали: за все надо платить! Чтобы не разыгрывать предыдущую пантомиму, я показал ему десять долларов. (Вот так мы этих детей и развращаем!) Он поморщился.

— Сведения не секретные. Не крохоборничайте.

— Я не крохобор! — оскорбился официант и взял десятку.

— Юла, кажется, погибла. Это между нами.

Он как будто не расслышал.

— Ладно, спрашивайте. Только побыстрее.

— В прошлую среду, — забубнил я вполголоса, — здесь пили — вон за тем столиком у окна.

— Не мой округ.

— Дослушайте! Компания с Юлием Громовым, очень яркая, вызывающая: две девушки — по-моему, поп-звездочки, одна с длинными, черными волосами. Ну, вспомните! Волосы длиннее условной юбочки.

— Ага, мы как-то на кухне спорили: парик или натюрель…

— Так вы ее знаете?

— А вы нет? — поразился Владик.

— Послушайте, мне уже тридцать четвертый пошел…

— Ее все знают!

— Кто же она?

— Сусанна.

— Сусанна? А фамилия?

— Сусанна — и все. Теперь фамилии не котируются, как в Штатах. Певица, каждый день в ящике.

— Каждый день… — повторил я. — С нею будет трудно познакомиться.

— Да уж! Попросите Юлия.

— Юлий в КПЗ.

— Ни фига себе! — Гарсон повертел головой и спросил тихонько: — Как она погибла? Я — никому.

— Очень таинственно, мальчик. Я ищу его.

— Кого? — прошептал Владик.

— Убийцу.

— Черт! Меня зовут.

Он бережно расправил зеленую купюру, положил ее на стол, краешком под блюдце, взял с меня «наши» за кофе и удалился.

Я допил кофе, размышляя, прошел в вестибюль и с помощью уже другой женщины, при телефоне (которая тоже меня узнала — «Как там наша любимица? С нетерпением ждем «Марию Магдалину» — и любезно раздобыла три жетончика), сумел дозвониться до Тимура Георгиевича.

Сначала он меня слегка послал (от сплетника родителю преждевременно стали известны матримониальные планы), потом слегка оттаял. Тимур вообще мужчина снисходительный.

— …просьба, может быть, чрезмерная и невыполнимая, но вы, как влиятельный…

— Не тяните. Ну?

— Как бы мне встретиться с Сусанной?

— С какой еще?..

— С певичкой.

— А, Розенкрейц. И что вам от нее надо?

— Разрешить спор на кухне: волосы у нее настоящие?

— Самые настоящие. И Сусанна она, и Далила, и старцев, если надо, погубит, и Самсона. Не советую связываться, — последнюю фразу Страстов произнес серьезно.

— Что, так страшно?

— Так страшно. О ее интимной жизни неизвестно ничего, но чутье меня еще не подводило.

— Как быть, Тимур? Она мне нужна.

— Надеюсь, не в сексуальном плане?

— Конечно, нет.

— Почему «конечно»? Впрочем, экземпляр второй свежести.

— Сколько ей лет?

— Лет двадцать. Но если считать, что карьеру начала с четырнадцати — далеко не девочка. Вам ведь поговорить?.. Значит, так. Телефон я достану…

— И адрес, на всякий случай.

— Постараюсь. Перезвоните через полчаса. Дальше — действуйте сами. Меня не вмешивать.

— Спасибо. Вы сегодня в Холмы собрались?

— Да, едем. Кажется, наш классик собирает совет друзей.

(Непременно воспользуюсь!)

Полчаса истекли, сведения до ума доведены, я всегда знал, что Страстов — профессионал подлинный, первый у нас папараццо. Но дальше все пошло не так гладко.

Автоответчик вкрадчивым коварным голосом певички на двух языках предлагал оставить сообщение. О чем я мог сообщить этой законспирированной библейской блуднице? Прежде всего мне надо увидеть ее, ее лицо, ее реакцию на мои слова. И я отправился на Софийскую набережную, где надолго, как часовой, застыл у ограды напротив элитного дома в надежде на появление звезды. И она появилась.

Волосы Сусанны, блестящие бездонным мраком (о, «черный квадрат» старого абсурдиста, завороживший молодого… плюс какой-нибудь сверх-шампунь), прямые, разделенные на пробор пряди, действительно ниспадали до смуглых бедер в черных сетчатых узорах.

Даже я, редко включавший телевизор, видел ее не раз, однако вблизи впервые — тогда в ресторане певичка сидела к залу спиной. По нормальным меркам, она была страшна, как крокодил, разевающий пасть, но шоумены уже приучили публику к тому, что Сусанна — восточная красавица.

За красавицей тяжеловатой поступью двигался мужчина, почти элегантный в хорошо пошитом костюме — это «почти» имело классовый привкус и выдавало в нем телохранителя; прислуга не должна походить на господ.

Стайка девочек или мальчиков, не разберешь, словом — подростков — радужных попугайчиков с пестрыми цветочками, подлетела к певице, щебеча, подставляя кто открытку, кто ладошку для автографа; и я, как извращенец, смягчая мужественные движения и жесты, умильно улыбаясь, сгибаясь, втерся в теплую компанию и прошептал прямо в дико раскрашенное лицо: «Вы знаете, что грозит вашему Юлию?» Она сделала чуть заметное движение головой, телохранитель шагнул и провел опытными лапами по моей одежде: «Чист!» — и опять, повинуясь ее жесту, отдалился метра на три. «Ничего не знаю и Юлия не знаю», — шелестящая скороговорка, а в узких, чуть раскосых глазах полыхал такой ужас, который немедленно передался мне.

Между тем звезда продолжала все это время вертеться, сверкая улыбками (улыбищами), поглаживая по головкам деток, рассыпая автографы… Вдруг сказала повелительно:

— Вася! Я опять забыла носовой платок.

— Мой возьмете.

— Ты что, совсем уже?.. Поищи сиреневый с инициалами в сундучке или в комоде, а я пока с тинейджерами пообщаюсь.

Тинейджеры, как придворные фрейлины из сказки, захихикали и образовали круг, прикрывая нас с Сусанной в центре — принцессу и свинопаса. Мы говорили, почти прижавшись друг к другу, почти без голоса, по губам понимая…

— Что тебе надо?

— Знаешь Чистый лес?

— Нет.

Я словно превратился в точно настроенный прибор, принимающий вибрацию — едва заметная дрожь ее великолепного тела передалась мне; а разноцветные детки с песенкой «Май фадэ аист…» пританцовывают, а Вася все сиреневый платок ищет.

— Там в пурпурной комнате висела твоя фотография.

— Ну и что? Я поп-звезда.

— Убийца украл фото и мертвое тело.

— Из психушки сбежал, псих?

Но я-то чувствовал, что девушка со страху опирается об меня бедром, как о столб.

— Я вас видел с Юлием.

— Припоминаю, есть такой писатель — Громов. Может, я даже с ним когда разговаривала…

— Он целовал тебя и возил в лесную избушку.

Звезда наконец разъярилась, ощеря пасть; от нее даже запахло потом, пряным, острым, как от дикого животного; однажды в юго-восточной Азии у меня случилась встреча с пантерой, но почему-то я остался жив. И сейчас похожий, очень острый холодок страха предупредил: здесь смерть, надо отступать.

— Тебя кто послал?

— Никто. Извините за беспокойство. — Я сделал движение уйти, она не отпускала.

Сусанна — погубительница мужчин; понятно, чем она брала их (нас) — не красотой и талантом, Боже сохрани! — энергией первородной, инстинктом абсолютным, что немедленно заражало партнера; кровь во мне закипела, я оттолкнул чудовище (нет, в ночное окошко заглянула не она, нет!.. моя болезнь!). Отроки и отроковицы приняли новую игру, начали пихаться плечами, бедрами, уже и уличная публика собралась.

— Запомни, юноша, — шипела Сусанна, младше меня лет на тринадцать, — Громова я едва знала, разговаривала с ним один раз тогда в ЦДЛ. Запомнил?

— Да.

— А чтоб тебе память не изменила, скажу пароль. И сгинь с глаз, гнида, бабки от меня не получишь!

— Ухожу. Пароль!

— Сэр Джоуль, — она хохотнула.

Я медленно, незаметно отступал от опасной звезды, издали подходил Вася, держа крошечный платок в поднятой руке налету, на ветру, чуть ли не пританцовывая. Вдруг ощутилось, что и мои ноги работают в ритме двусмысленно-детской кретинской песенки, и взрослая публика разгорячилась, не говоря уже о тинейджерах. Это Сусанна всех завела, низко, будоражуще напевая «Май фадэ аист»; и все, кроме меня, знают слова. Такие кадры в «Магии кино» снимать, а она нас заряжала бесплатно.


Дядя Степа

Толстенький Степан Сергеевич развел короткие руки и поинтересовался с ласковым любопытством:

— А вы отдаете себе отчет, что эти сведения очень не в вашу пользу?

— Но что ж делать-то?

— Ладно, мы проверим подозреваемого на предмет крови, так сказать. Если надо — подключим психиатра. А вот зачем вы вчера тайно ездили на Кутузовский?..

— Не тайно, нас было трое, я не хотел пускать туда одного Вагнера. Третий роман — «Мария Магдалина в зеркалах» — изъят из компьютера.

— Мотив литературный? Надо же, проявился… не ваш мотивчик-то, археолог, Громовский.

— Вы лучше разберитесь с «литературным агентом».

— Я сам знаю, что лучше.

После моего рассказа Быстров заметно построжел, вернее — озаботился, ведь «дело» уже почти раскрылось, как ядовитый цветок.

— Тут — тупик, — пояснил он великодушно. — Звонили из телефона-автомата. Остальные звонки — и время не то (начало вечера, часов семь-восемь, по вашим словам), и «авторы» известны.

— А телефон-автомат можно определить?

— Можно: в вестибюле Дома литераторов.

— Господи, ведь чувствовал я, что за нами следят! А бутылку и бокалы исследовали?

— На одном бокале «пальчики» Дениса, на втором отпечатки стерты. В трупе, в бутылке и в остатках вина в бокалах обнаружены некие посторонние ингредиенты.

— Некие?

— Сбор разных трав, по действию не смертоносных, но с галлюциногенным эффектом. Четко разложить их на составные части, определить пропорции пока не удалось.

— Значит, в составе присутствуют не известные науке элементы?

— Уж прям неизвестные! Но видоизмененные под воздействием друг друга, как я понял. Словом, эксперт в недоумении.

— В этом состоянии он наверняка и останется: тут замешана черная магия. Степан Сергеевич, что вы на меня так смотрите? Вам не нравятся слова, обыгранные юмористами— атеистами, — скажу по-другому: оккультные опыты Марины Моравы. Ее допрос что-нибудь дал?

Быстров поморщился.

— Нет. Народный, елы-палы, целитель! По старости не практикует, болеет, умирает.

— Она в ту ночь полнолуния в лес за травами ходила.

— Не призналась. Обыск ничего не дал, или уничтожила свои «бальзамы», или припрятать успела.

— Я слышал из погреба ее голос, она звала кота Мура.

— На кой он ей в лесу понадобился?

— «Для беса подпольного», — старуха все хихикала. — «Рыжий, а хвост голый».

— Крыса, что ли?

— Да. Думаю, хозяйка принесла Мура поохотиться. Кот весь больной.

— Крыса разодрала?

Я пожал плечами, не уточняя: «оккультные штучки» прямодушного дядю Степу раздражали.

— Значит, вы настаиваете на участии Моравы в ночных событиях.

— Более того: она знает, где похоронен украденный труп дочери. Такое у меня сложилось впечатление.

— Дочери? — переспросил следователь.

— Там и мать ее лежит.

Он так и уставился на меня, выпалив:

— Где?

— Не выдала.

— Может, фантазирует?

— Черт ее знает! Но ведь мертвая действительно исчезла самым таинственным образом. Или вы мне не верите?

— Я уже не знаю чему верить, — в голосе задумчивость. — Старцева-Глан в избушке была.

— Отпечатки пальцев?

— Свежие. Идентифицировали по «кутузовским», так сказать. «Наследили» вы, Тихомирова, ее сын, Старцев и Громов. И еще один человек побывал в избушке недавно.

— Марина Морава?

— Нет.

— Интересно! — взволновался я. — Из той «юбилейной» компании остались неохваченными Вагнер, Покровский и Страстов.

— Сегодня как раз наш человек ими занимается. — Следователь посмотрел на меня ласково (жди подвоха!). — Однако вы не всех упомянули.

— Разве?

— Сестра убитой Мария Старцева на юбилее присутствовала.

— Маня? — переспросил я, чтоб выиграть время… Никогда не поверю, что она способна убить, но страшный ночной вопрос: «Ты зарезал ее из жалости?» меня жутко напрягал. — Что вы имеете в виду?

— Что вы не всех охватили.

— Вы сказали «сестра убитой».

— Да, преждевременно. Стопроцентной уверенности у следствия нет. Правда, косвенные доказательства первого преступления имеются. Кровь на ковре принадлежит двоим: вторая группа у Дениса Тихомирова, четвертая — у Юлии.

— Господи, я же говорил!..

— И я говорю: косвенные, факт убийства пока не доказан. Может, она ранена, а может, это не ее кровь. Кстати, вы сдали ту свою одежду на экспертизу?

— Сдал. И кровь сдал. Конечно, с четверга время прошло, но хоть слабые следы бальзама должны обнаружиться?

— Не беспокойтесь, обнаружатся. Если вы его выпили.

— Вы намекаете, будто я девочку усыпил, а сам… Да нужна ли мне фора? И так бы справился.

— Не сомневаюсь. Биография ваша в общих чертах мне известна. Сильный, смелый, вулканами ворочаете, пустыни покоряете…

Я засмеялся.

— Степан Сергеевич, вы лирик! Зелье предназначалось Юлику, который начал уже по девочкам бегать.

— Вот как? У него, кроме этой роковой матери Тихомировой, еще подруги есть?

Я неопределенно повел плечами; говорить о Сусанне мне было страшно. В каких «экстримах» загибался — не боялся, но эта двадцатилетняя эротическая женщина горячила меня, как смертный приговор!

— Допросите кровожадного Юлия.

— Кровожадность которого вы ставите под сомнение, — подхватил лукавый Быстров. — Сомнения возникли и у меня в процессе общения.

— Он уже идет на попятный?

— Ни-ни, долбит, точно дятел: убил и убил (свою юную возлюбленную — не Дениса!), но как-то неубедительно. Мне не хватает деталей, то есть их вообще нет.

— А что есть?

— Вначале он встал в позу нигилиста.

Убил, мол, сажайте, не приставайте. На каждый вопрос отвечал: Silentium — на латыни «молчание», сам перевел. Но не молчал, а виртуозно матерился. Ну, я провел с ним разъяснительную работу: срок зависит не только от суда, но и от результатов следствия: как вы с нами, так и мы с вами. Тон его сразу и резко переменился. Хотите послушать?


Странная исповедь

«Я любил Юлию безумно, поверьте! И следил за ними, сидел вечерами в Дубовом зале, покуда гнев мой…» — «Погодите. В вечер среды вы были там с веселой компанией, это так?» — «С какими-то случайными людьми, из которых ни одного не помню. А помню, как не выдержал, подсел к ним. Говорили о титанах Ренессанса, о Рафаэле и Форнарине, их бесстыдной любви, что осталась навсегда на бессмертных фресках. Но она смотрела только на него, на этого супермена… праведника из пустыни». — «Вы ненавидите Алексея Черкасова?» — «Не его, он меня не предавал, он — никто!» — «Вы сказали Тихомировой, что встречаетесь с издателем?» — «Соврал. В четверг днем мы с ней виделись в «Библио-Глобусе», а потом я поехал домой работать, но не смог, запил. — Глубокий вздох. — И черт меня дернул созвониться с Юлой, назначить встречу в лесной избушке. Предстоял роковой разговор». — «Да, это согласуется со словами, сказанными девушкой Черкасову, что сегодня их ждут какие-то испытания. Вы ей звонили каждый день на мобильник?» — «Я человек гордый». — «Да или нет?» — «Позванивал». — «Какие отношения связывали вас с Ладой Алексеевной Тихомировой?» — «Те самые, что связывают мужчину с женщиной, но я любил только Юлу. Она взяла псевдоним из Гамсуновского «Пана», и казалась мне переменчивой таинственной Эдвардой. А перекличка наших имен — одно имя на двоих — разве не знак рока?» — «Вам виднее. Где вы взяли вино?» — «Какое вино?» — «Бутылку бордо, которое вы налили в два бокала». — «В погребе… где ж еще? Как мы любовались его цветом в отблеске свечи!» — «С кем и когда?» — «С Юлией… впрочем, с Ладушкой тоже. Когда пили». — «В четверг вечером вы поехали в Чистый лес, уже задумав зарезать жертву?» — «Я ни о чем не думал, я почти ничего не помню». — «Расскажите, что помните». — «Как вонзил нож». — «Куда?» — «В ее тело». — «Точнее». — «Не помню!» — «Где в это время находился Черкасов?» — «Поймите же, я много пил накануне и столько принял в четверг, что практически был в невменяемом состоянии. Помню только блеск ножа». — «Вы заранее приготовили орудие убийства?» — «Нет, что вы! Все получилось спонтанно». — «Между тем, нож свежезаточенный — откуда ж он взялся?» — «Колдовские чары. Не иначе ведьма наточила, подложила, а я где-то в избушке взял». — «И второй, тоже заточенный, где-то взяли? Тихомирова свидетельствует, что таких ножей в доме не имелось». — «К убийству Дениса я не имею никакого отношения и говорить об этом отказываюсь!» — «Ладно, продолжим по первому эпизоду. Вы знали, что в вино добавлен некий препарат — «бальзам», как называет свои смеси Морава? Бутылка, по уговору с Тихомировой, должна была стоять на комоде». — «Про уговор не знал. Бабка грозила ей: «Не веришь?» — «Поверишь!» Воспринималось как шутка. А бутылку, выходит, я с комода взял». — «Что-то ничего у нас с вами дельного пока не выходит». — «Это все старухины штучки! Энергетика — стихия духов той ужасной комнаты — способствовала преступлению. Больше я ничего не могу по этому поводу сказать». — «Ну а кроме Старцевой-Глан и Черкасова, вы кого-нибудь в доме, в лесу, на опушке видели?» — Громкий стон арестанта. — «Господи, я и Юлу-то толком не видел! Помню живую плоть, в которую вонзил железо!» — «Что значит «живая плоть»? Во что девушка была одета?» — «Гражданин следователь, вам случалось напиться в стельку?» — «Для «стельки» вы действовали слишком предусмотрительно и аккуратно. Вспоминайте! Вы взяли спящего Черкасова за руку и охватили его безвольными пальцами ручку ножа». — «Я был в исступленьи!» — «Витой узор мешает идентифицировать отпечатки на орудии убийства, но там, где узор кончается, перед лезвием отчетливо отпечатался большой палец вашей правой руки. Оставить такую улику — все равно что паспорт свой в лужу крови положить. Впрочем, кое-что вы действительно…» — «Да, паркер! Какие вам еще нужны свидетельства, что я был в дымину? Уронил и не заметил». — «Вы были в очках?» — «Я очки только в машине надеваю, мне они не идут». — «Соперника своего вы не тронули». — «Что мне до него? Он ее не любил. Это я сейчас пускаюсь в анализ, задним числом». — «Да вы на него убийство хотели повесить! А теперь припомните, задним числом, где вы спрятали мертвое тело девушки?» — «Я спрятал?.. Не помню, хоть убейте!» — Плач, переходящий в рыдания. — «Ну, ну, мы проведем реконструкцию эпизода на месте преступления, авось это оживит вашу память. Дальше». — «Проснулся дома…» — «Вы живете один?» — «С мамой». — «Учтите, придется ее допросить». — «Понимаю… Как я тогда доехал — уму непостижимо! Головка, конечно, в аду и такой страх меня разбирает… Выпил граммов сто виски, постоял под холодным душем — физически ожил, но что-то в подсознании, как ночной кошмар, мешает жить. Вдруг звонок: Пицунда в перспективе!» — «Понятно. Вы были б счастливы сбежать». — «Степан Сергеевич, я уже никогда не буду счастлив. Я вам очень благодарен». — «За что?» — «За арест. Я б руки на себя наложил от беспамятной тоски. Вечером звоню Ладушке — опять сюрприз: мы уже не едем в Пицунду! И пустынник лезет в трубку: поговорить, мол, надо». — «О чем же вы разговаривали с Черкасовым?» — «Он меня пытал и так и сяк… наверное, видел там, на месте преступления. Не впрямую — незачем тогда в кошки-мышки играть — мою тень… промельк за окном, отражение в зеркале…» — «Кстати, не вы взяли фотографию, засунутую за раму зеркала?» — «Какую фотографию?» — «Женскую. Тихомирова сдала, говорит, все вещдоки, кроме этого снимка». — «Ничего не могу сказать по этому поводу. Так вот, кажется, он меня ловил, но почему-то археолога больше интересовало мое творчество». — «Да, это один из предполагаемых мотивов — литературный, так сказать. Не забывайте, что жертва была не только переменчивой Юлой, но и мировой знаменитостью». — «А что, уже шумят?» — «Пока нет. В сводках значится просто пропавшая без вести Юлия Старцева».

— «Зашумят. Знаете, всякого дерьма во мне навалом, но только не сальеризма». — «Чего-чего?» — «Смертельной зависти». — «Бывает, на себя трудно взглянуть со стороны». — «Мне нетрудно. Я сам гений». — «Гений так гений, мне все равно. Ближе к делу». — «От пустынника я к Ладушке пришел, мы пили чай». — «Как она держалась?» — «Держалась?» — «Не забывайте, что утром Тихомирова нашла в лесном доме кровавую лужу, в ней окровавленный нож и ваш паркер неподалеку».

— «Мне она не сказала, что ездила в Чистый Ключ». — «Еще бы! Она догадывалась, что имеет дело с убийцей, боялась вас…» — «Вы не совсем понимаете Ладушку…» — «Но Тихомирова отказалась ехать с вами на Кавказ». — «Конечно, ей хотелось знать, как развернутся события, ведь место преступления — ее дом». — «События развернулись убийством ее сына». — «Да, все ужасно!» — «Думаю, писательница переживет, такое у меня впечатление». — «Лада — человек очень сложный». — «А вы на нее зла не держите — это редкость в такой ситуации». — «Не держу. Сегодня после того, как вы известили ее, она позвонила мне и наговорила ужасных вещей. Но тем самым подтолкнула к явке с повинной. Ей неведома любовь-агапэ, только эрос… — «Говорите по-русски». — «Извините, забылся. Это древнегреческая терминология». — «Про эрос телевизор научил, а вот первое словечко…» — «Ну, как бы попроще… Любовь не к телу, а к Божьему образу, который отражается в человеке». — «Сложная теория». — «Это не теория». — «Христианство, так? Вы-то в него верите?» — «Отдаю должное тысячелетней красоте, хотя мы существуем при культе безобразия. А чтобы поверить по-настоящему, надо по христианству и жить. Что для смертного почти невозможно; а для кого возможно — те святые. Я же управляюсь по жизни низшими стихиалиями, а Ладушка еще круче: она горит чувственностью, как саламандра в огне. Вообще Ладушка…» — «Красиво говоришь, Иудушка!» — «Ну, вы меня уж совсем…» — «Приношу извинения, нечаянно вырвалось. Это вы все: ладушки, ладушки, где были? — у бабушки. А сын ее где?» — «Вы меня уели Иудушкой Головлевым, с вашей точки зрения справедливо. Но я не убивал его! И за что, Господи, чем мне мешал мальчик?» — «Вот это мы сейчас и постараемся выяснить. Вы видели Тихомирова в тот вечер пятницы?» — «Нет. То есть да». — «Как это понимать?» — «Я проходил по коридору мимо его комнаты. Он лежал на тахте, глаза открыты, но дух явно витал в астрале». — «Фу-х, как вы неестественно выражаетесь. Парень был под «балдой», так?» — «Зато вы естественно». — «Тоже верно, привык тут со шпаной всякой. Скоро русский совсем забуду… Вы знали, что Денис — наркоман?» — «Нет, я его почти не видел, очень редко бывал у Лады в присутствии сына. Она не любит этого, привыкла жить своей сокровенной жизнью. Не удивлюсь, если и она не знала». — «О чем вы с ней в тот вечер говорили, мог вас подслушать Денис?» — «Да ничего интересного — в смысле криминального — он бы не услышал. Я ее все уговаривал насчет Пицунды, а она все — нет да нет, без объяснений. Теперь мне понятны ее взгляды и намеки… типа: в нашей лесной комнате дурно пахнет…» — «М-да, бесстрашная женщина». — «Вот такая она: ей хотелось переспать с убийцей, новые ощущения, понимаете?» — «Тихомирова вам так и заявила?» — «Ну нет! Это потом я понял, я понимал ее: она не вульгарная баба, ей нравится тайна». — «По мне так лучше вульгарная, чем извращенная. Так потерять сына! Почему вы уговаривали Тихомирову ехать в Пицунду, почему сами не сбежали в ту же ночь?» — «Я же еще не знал, что оставил столь обличающие следы. А уговаривал — я с ней хотел поехать, с Ладуш… с Тихомировой».

— «Она вас содержала?» — «Мужчина содержит женщину или наоборот — зависит от ситуации. Но мы были независимы, оба зарабатывали примерно на равных. Просто мне с нею было хорошо». — «С кем лучше? Вы б сначала разобрались в своих чувствах, а потом нож точили! Повторяю вопрос: какой компромат мог подслушать Денис в вашем разговоре с его матерью?» — «А с чего вы взяли, что он подслушивал?» — «Предполагаю: парень шантажировал убийцу и был в воскресенье зарезан вашим способом: вино с галлюциногеном, нож под лопатку». — «Я чистосердечно раскаиваюсь в бешеном взрыве эмоций, что привело к кровопролитию. Но чужую вину брать на себя не собираюсь!» — «Тогда отвечайте: где вы находились в воскресенье с девяти до десяти утра?» — «Дома».

— «Кто-нибудь может это подтвердить?» — «Моя мама».


Реконструкция

В результате проявленной настойчивости мне разрешили присутствовать на следственном эксперименте; я катил на «копейке» по шоссе за милицейским микроавтобусом; утопал в пыли проселка и затормозил на опушке, когда действующие лица уже вышли. В центре Громов в черном стильном пиджаке, как во фраке, и белой рубашке с отложным воротом. Эффектно на фоне нежной весенней зелени, будто бы Байрон приехал стреляться; в воображении восстали тени знаменитых дуэлянтов. Божественный Юлий стоял, как памятник Пушкину, смиренно склонивши голову. Тут заметил я, что абсурдист прикован наручником к сопровождающему в форме лейтенанта, что ж, он опасный преступник или сумасшедший, на нем кровь юных жертв… Нелепые литературные реминисценции улетучились, пижонские покровы опали, когда я встретился с ним взглядом и меня потрясло выражение животного ужаса: так, наверное, глядят под дулом пистолета. Он слегка дернулся — и вспыхнувшие солнцем стекла очков скрыли страх.

В это мгновенье на опушку со стороны леса (тропки в папоротниках) выступил другой персонаж — еще больший пижон, но в другом роде: в тельняшке и узеньком шелковом кашне, многократно обмотанном вокруг шеи. Тимур Страстов успел щелкнуть шикарным японским «Никоном», прежде чем Быстров отреагировал — жест-запрет, вопрос:

— Кто вы такой?

— Пресса!

— Тайна следствия! — гаркнул майор в том же лапидарном стиле; двое из группы уже подскочили к Тимуру, а я открыл рот, чтоб раскрыть «тайну прессы», как Быстров что-то заподозрил:

— Документы, пожалуйста! — взял протянутую корочку и задумчиво засвистал. — 11 мая вы были на юбилее писателя Старцева?

— Был.

— Ладно, останьтесь. Но — услуга за услугу.

— Вас понял. Через меня никакая информация никуда не просочится. Зато потом — полный эксклюзив.

— Договорились. Как вы сюда попали?

— Я сейчас гощу в Холмах у Старцевых. Отец поведал мне жестокую историю, и я решил поискать заколдованную избушку.

— Нашли?

— Нашел. Но не вошел. Все окей. Привет, Юлий. (Арестант кивнул.) Здравствуйте, Черкасов.

И я кивнул, наблюдая, как с Юлика снимают наручник, он потирает правую руку, озираясь по сторонам.

Майор:

— Где вы оставили свою БМВ вечером 23 мая?

Подследственный:

— Наверное, где всегда… вон там, за кустами орешника.

— Там стояли «жигули» Черкасова.

— Не помню. У меня от солнца кружится голова.

— Хорошо, пошли.

Майский лес распахнулся, одаривая духом ландышей, прохладой и соловьиной трелью. Мы с Тимуров замыкали эскорт сомнительного убийцы.

— А вы как здесь? — голос Страстова прямо в ухо. — На подхвате у дяди Степы?

— Вроде того.

— Сусанну нашли?

— Да, спасибо, — отвечал я отчужденно, давая понять, что он мешает мне. Страстов замолчал.

Деревья расступились, открывая поляну с избушкой; Быстров заговорил, обращаясь к Юлию:

— Как вы вошли в дом?

— Своим ключом открыл дверь.

— В сумочке Старцевой-Глан обнаружен идентичный ключ.

— Да, она сделала копию.

— Сколько раз вы возили ее сюда?

— Раза три-четыре.

— Что вы делали дальше?

— Почти не помню. Кажется, свечку зажег и налил вина в бокалы, но не успел выпить, как мне померещились в лесу голоса… Подумал, спьяну, но выполз наружу и спрятался за угол дома. Она идет — не одна, а с новым другом. Я и до этого был почти невменяем, а тут совсем осатанел. Помню только, как ворвался в сени, на кухню… как вонзил нож. Больше ничего.

— И все-таки после допроса ваши воспоминания несколько прояснились.

— Стараюсь.

— Вот, возьмите свой ключ и действуйте! — приказал следователь и — помощнику: — Включай видеокамеру!

Громов отпер дверь и удалился во тьму; через минуту в глубине тьма слегка просветлела — значит, загорелась свечка в пурпурной комнате. Он возник на порожке-валунчике и быстро прошел за угол. Майор кивнул лейтенанту (тот на секунды заскочил в избушку), потом — громко:

— Второй заход!

На этот раз и мы вслед за обвиняемым с солнца погрузились во мрак сеней; он открыл дверь на кухню, перешагнул через высокий порог. Быстров удержал его за руку, чуть дернув назад.

— Не хватало еще, чтоб вы ноги переломали!

Пауза. Глаза Громова (и наши, конечно — и мои, о Господи, проклятое место!) свыкались с темнотой, чуть рассеянной свечкой в пурпурной комнате, в которой окна сейчас затянуты плотными, в цвет гардинами, чтоб создать иллюзию ночи убийства… Атмосфера давила на психику — может быть, сейчас преступник расскажет, где спрятал… Услужливо и дословно вдруг вспыхнул в памяти «текст»: «Вижу (кого?) мертвого — вижу (что?) труп. Мертвый еще одушевленный — труп уже предмет. Я создатель, я требую предмет — великое ничто». Да, такой «создатель» способен зарезать!

— А теперь продемонстрируйте, — раздался ласковый голос дяди Степы, — как вы пронеслись через кухню.

— Юла открыла люк, вы хотите сказать? Странно. — Глаза Громова отыскали мое лицо; в отличие от меня абсурдист чувствовал себя куда увереннее на месте преступления, чем на опушке. — Или вы открыли?

— Нет. После убийства, когда я пошел «сдаваться», то свалился в погреб.

— Ну, так этот момент прояснить несложно: наверняка я и открыл, убегая. Назло. Пьяный — я безобразник похлеще Есенина…

Быстров перебил сухо:

— Не впутывайте в свою уголовщину…

— …святые имена! Пардон. Главная загадка — проклятые провалы в памяти! — где я взял орудие убийства. Я думаю, в кухне.

— В какой кухне?

— В такой вот! — огрызнулся Громов. — В адской кухне, где бабушка зелье варит.

— По показаниям свидетелей — Моравы и Тихомировой — в этом аду подобных ножей не было.

— И у меня дома не было! Вы допрашивали мою маму? Она подтвердила?

— Мама подтвердила. Мама все подтвердит.

— И обыск вы, конечно, делали. Нашли точилку? Нет, потому что у нас в квартире ее никогда и не было. Это ведьма наточила нож и вот сюда, должно быть, подложила, на стол.

— И второй сюда подложила?

— Мальчишку мне не «шейте»!

— Молчать! Откуда Морава знала, что пьяному в лоск писателю придет в голову зарезать…

— Оттуда: «с того света», в старину говорили. Из параллельного мира, называют теперь. Недаром все в ее доме произошло. Флюиды! Это оккультная фигура, возьмите бабушку в оборот… а то лучше не трогать. Для вас лучше. А я помню только, как вонзил нож.

— Как? — Следователь коснулся крышки люка, и она захлопнулась, закрыв подземелье. — Подойдите сюда. Вот я кладу на стол… Нет, даже вручаю вам тот нож, заточенный, как скальпель. Осторожнее, в темноте можно порезаться!

С легким лязгом на пол упал нож.

— Плохо ориентируюсь, темно, — в осипшем вдруг голосе подследственного послышалась паника.

— Пошарьте, подберите… Леня! — позвал следователь помощника. — Принеси-ка свечку на минуту, а то тут черт ногу сломит.

Тревожное мерцание слегка озарило удивительную картину на старинный сюжет: русскую печь, лавку, бревенчатые стены, лица словно в масках, с провалами глаз, дощатую крышку люка… в центре поблескивал нож.

— Ну, смелее!

Божественный Юлий подобрал нож, держа его за кончик рукоятки кончиками двух пальцев.

— Как это ни постыдно, — заявил с гримасой, — должен признаться, что от острых предметов мне становится не по себе.

— Может, вы и крови боитесь?

— Истинная правда! — Громов с облегчением положил орудие убийства на кухонный стол. — В нормальном состоянии я б цыпленка не зарезал, но тогда мне было море по колено, — ниспровергатель классики сыпал самыми забубенными фразеологизмами. — И вот сейчас, на месте преступления, меня наконец осенило!

— О чем вы?

— Гипноз! Ей-богу! Однажды Ладушка придумала новую игру — спросите у нее, спросите! — и уговорила Марину. Та помолилась то ли сатане, то ли матери сырой земле… неважно. Важно то, что я все забыл.

— Все?

— Все, что касается Тихомировой. Мы с ней как бы заново познакомились. Такая свежесть чувств вернулась. Через неделю — не по моему хотению, а по бабкиному велению — чары развеялись.

— Так вот кто повлиял на ваши «тексты»! — вырвалось у меня. — А ту неделю вы помните в подробностях?

— Как бы сказать — в редких вспышках, будто в проблесках молнии. Вдруг — лицо Ладушки и мой ужас: кто такая?.. красное вино просвечивает, точно кровь. В общем, как теперь: помню блеск ножа и как я его вонзил…

— Хватит! — вмешался Быстров. — Берите нож.

По знаку следователя Юлий прошел в красную комнату; «камера» за ним; мы столпились в дверях.

— Что было дальше?

Громов пожал плечами.

— Скажите, разве в вашей практике такого не случалось: проспавшись (в моем случае еще и гипноз!), преступник ощущает провал в памяти?

— Случалось. Что мне — вас напоить или загипнотизировать, чтобы правды добиться?

Абсурдист наконец взорвался, швырнув нож на пол:

— Абсурд! Я им должен доказывать, что я убийца! Да почему такое недоверие ко мне, к моим словам?

— Есть такой момент, — признал майор. — Не убеждает меня ваше рвение.

— Это субъективный фактор.

— Согласен. Может, я неправ.

— Я знаю, чего вы добиваетесь! Вам мало моего признания, вы хотите повесить на меня убийство юноши. Но Бог видит: я виноват только перед возлюбленной моей!

Прозвучало с предельным отчаянием, очень искренне; однако не произвело впечатления на ласкового следователя, который поинтересовался жестко:

— И куда вы ее дели?

— Кого?

— Убитую возлюбленную.

Юлий вдруг опустился на колени, облокотился о тахту и зарыдал.


Смертью пахнет

Я вез Страстова в Холмы, воспользовавшись оказией проникнуть на дачу, где обещан сегодня «совет друзей». Молчание прервал он:

— Какой мрак!

— Что именно?

— Да та красная комната в духе первого декадента Эдгара По.

— Я ее называю «пурпурной».

— Темно-багровая… Пожалуй. Драгоценная античная краска из пурпуровой улитки.

— Вы там раньше не бывали?

— Лада не в моем вкусе. Я люблю целомудренных женщин.

— И все-таки вы не ответили на мой вопрос.

— Не бывал. Ее проза с дамским, понятно, оттенком, но в целом — здравый крепкий психологизм. Даже в последние десять лет она, не в пример многим, не унизилась до истерии и извращенства. И надо же — такое «подполье»!

— Выходит, благопристойное творчество компенсировалось развратом жизни.

— Чаще бывает наоборот, — обронил Тимур.

Больше всего меня сейчас интересовало: как фотокор сумел получить приглашение на дачу… а может, и благословение на брак? Но, в качестве «сплетника», я и заикнуться об этом не смел. И опять молчание нарушил он:

— Где тут местная нечистая сила живет? Давайте заедем.

— Зачем?

— А я ее сфотографирую.

Мы как раз спускались с холма, влача за собой шлейф пыли.

— Колоритная избушка — тот же стиль, что и в лесу! — Страстов щелкнул «Никоном».

Во дворе хозяйки не было, котик так и лежал в траве, отмучился, видать, бедняга. А изба — я подергал за железную ручку — заперта изнутри.

— Марина Петровна! — позвал громко и — шепотом: — Ведь дома, ведьма!

— Что-то здесь смертью пахнет, — тихо откликнулся фотокор; да уж, у него нюх натренирован… впрочем, у меня тоже.

Мы подошли к грязному окну, долго вглядывались в полумрак, мне все ковры красные мерещились, и вдруг я различил белое запрокинутое лицо. Тимур воскликнул:

— Вон она лежит, видите? На возвышении.

— На столе, — уточнил я, и таким тайным, тленным ветерком потянуло. — Будем дверь ломать?

В ответ на слова мои старуха подняла восковую руку в черном рукаве и погрозила кулаком; одновременно Тимур защелкал фотоаппаратом — в моментальных вспышках костлявый жест и красные отблески будто и вправду ковров (или костров — вообразилось). Внезапно она села на столе, я потянул фотокора за руку.

— Все, уходим! А то и впрямь из-за нас загнется.

— Кабы не мы из-за нее… Давайте отъедем немного и понаблюдаем — вдруг она выйдет? Боюсь, у меня слепые кадры получились.

Я затормозил неподалеку за толстенной, тоже небось вековой, березой.

— Вы сами делаете фотографии?

— Если есть время и черт не гонит в очередное пекло.

— Вам такая жизнь нравится?

— Нравится. Такая жизнь быстрее проходит. — Тимур усмехнулся. — И у вас такая же, только я имею дело преимущественно с живым материалом, а вы всегда с мертвым. Я изначально журналист, а фотографией занялся — лень статьи писать. Дал наглядное изображение — и минимум текста. У меня дома целая лаборатория, и теперь я в одном лице журналист, фотокор и даже кинооператор. Вот для журнальчика Покровского недавно снимки делал на Афоне.

— Интересный журнал?

— Интересный. Года два назад Платон объявил крестовый поход против Юлии Глан.

— С одобрения отца, он говорил.

— Не сомневаюсь. В нравственной сфере Платоша зависел от Федора и на его творчестве сделал карьеру приличного литературоведа, а на творчестве дочери — блестящего критика-полемиста. — Он засмеялся. — Значит, Юлия Глан давала больше простора для роста. Покровский еще не осознал, кого потерял… Но интересней всех, конечно, выступили вы.

— Когда?

— Когда шел «Русский Логос».

— А какова была реакция остальных на передачу?

— Если помните, сразу спор возник, когда отец произнес пугающее слово «порнография». Как сказал Толстой: он пугает, а мне не страшно.

— Вам не страшно?

— Нормально.

— Так ведь автора убили.

— Я фаталист, — бросил Тимур, на лице его выразилась усталость.

— Спор-то я помню, — заметил я, — но атмосфера страха возникла, по-моему, раньше.

— У трепещущих интеллигентов… — начал Страстов с улыбочкой, я перебил:

— Кажется, вы меня немного знаете.

— Это да. Вы не нервический субъект. Но ежели вы ясновидящий, — опять улыбка, — то ощутили убийцу среди нас. Хотя он себя, пожалуй, ничем не выдал.

— А вы знали о связи Юлия и Юлии?

— Вы меня и впрямь за какого-то папараццо держите! Мы с девочкой не общались годы, а тут такие потаенные отношения, прямо цыганские страсти, Алеко какой-то… Я вообще не считал этого юного пижона способным на кровопускание.

— Юного? Да он мой ровесник.

— А вам сколько?

— Тридцать три.

— Ну, не юны, так молоды…

Меня так и подмывало заговорить о «младшей». Но я продолжал по «делу»:

— Странно, что Юлий вел себя куда хладнокровнее в доме, где кровь пролил, чем в том лесу.

— «В том лесу белесоватые стволы…» — подхватил неутомимый поклонник поэзии. — Ладно, Черкасов, поехали. Бабушку в белых тапочках нам, видно, не дождаться, а к ужину есть шанс опоздать… «выступали неожиданно из мглы, из земли за корнем корень выходил, точно руки обитателей могил…» — Мы двинулись в путь, на этот раз под «гумилевское» мурлыканье: — «Только раз отсюда в вечер грозовой вышла женщина с кошачьей головой…» Притормозите на секунду, щелкну храм… «И скончалась тихой смертью на заре перед тем, как дал причастье ей кюре…» О, батюшка на порог вышел, легок на помине… «Это было, это было в те года, от которых не осталось и следа…» Замечательно, колоритный старикан!

Я заглушил мотор и направился к о. Киприану, а вслед неслось:

— «Может быть, тот лес — душа твоя, может быть, тот лес — любовь моя, или, может быть, когда умрем, мы в тот лес направимся вдвоем».


Странная болезнь

На галерее терема прозаик со своим литературоведом яростно дымили. Журналист к ним с жадностью присоединился, а снизу из кухни возникла Маня с большим расписным подносом, который я поспешил принять из рук ее, подивившись на его тяжесть… Не такая уж она и слабенькая — Манюня, в «простом» черном с белыми мелкими пятнышками платье, оно ей еще больше шло, чем изысканные кружева, еще сильнее она напоминала Анджелу из пронизанного солнцем леса, только в трауре.

Как самый молодой из мужской компании, я принялся ей помогать и проник в полуподвальную кухню. Единственное овальное оконце выходило в сад на уровне земли. (Здесь Мария услышала телефонный звонок и поднялась в высокую башенку, откуда открывается пленительное пространство озер, низин, холмов, куполов и леса.)

— Здесь все так и осталось, — сказала Маня.

— Как при маме, да?

Она кивнула.

— Федор Афанасьевич называл вас троих семафорчиками. Знаешь, почему?

— Не знаю.

— Вы с Юлой и Денисом были в ярких зелено-желто-красных одежках.

— В зеленом комбинезончике, — вдруг сказала она.

— Ты была в зеленом? Ты помнишь?

— Денис в желтом, Юла в красненьком. Вы отнесете?

Диалог прервался на самом интересном месте, но я не посмел раздражать больную продолжением и потащил поднос с супницей и тарелками наверх по скрипучей лестнице, обернулся: Маня стояла словно в трансе с ножом в руке… нож — не похож, не тот!..

— Уха! — ахнул Покровский, затронув нечаянно очень актуальную тему: — Господи, кому ж достанется такое сокровище?

Все трое уставились на девушку, которая приближалась к нам с ножами. «Сусанна и старцы» — совсем не к месту взбрело на ум. Старцев нахмурился.

— Не надо портить мне ребенка. Садись, Маня.

— Папа, мне не хочется.

— Ты должна поесть.

Она привычно повиновалась, присев на дряхлый диван. Страстов вдруг заявил, прищурившись:

— На столе кое-чего не хватает.

— Не хватает? — Маня встала.

— Принеси, голубчик, стопочки или рюмочки, словом, емкости для… — в руках фотокора, как у фокусника, внезапно возникла бутылка коньяка. — Пока Алексей Юрьевич общался со святым отцом, я сбегал напротив…

Платон заворчал:

— По какому, собственно, поводу надо…

— Без повода. Просто расслабиться. И не делай проблему из пустяков.

— Маня, — сказал отец, — принеси, пожалуйста, три стопки. Я не буду.

(А у Вагнера глаз наметан: великий реалист, видать, свое уже выпил!)

— Мне еще в Москву… — начал я.

— Можете переночевать у нас.

Маня принесла что надо, мы втроем выпили за «прелестное дитя» (тост Покровского).

— Рано ей еще думать о замужестве, — ответил рассеянно отец на какие-то свои мысли.

— Я не хочу, ты же знаешь, я останусь с тобой.

Теперь понятно, как Страстова сюда допустили — на условиях полной капитуляции!

— Ну, ну, что за крайности. Старые девы и бобыли вроде вас, — Федор Афанасьевич улыбнулся, смягчая слова свои, но и соединяя нас троих взглядом, — вызывают подозрения.

— Твой ребенок может Бог знает что о нас подумать, — заметил Платон серьезно. — Вот я — старый книжный червь — живу в мире воображения и женщин, честно, побаиваюсь.

— Тимур, и ты побаиваешься? — прозаик остро взглянул на фотокора. Тот засмеялся.

— А как ты думаешь?.. Чистая романтическая девушка в момент такой бабищей становится — как тут не испугаться?

— Не обобщай.

— Разумеется, присутствующие исключаются. — Страстов всем налил и быстро выпил. — Помню одну пару. Вот представьте: катастрофа в горах, страшный смерч сметал все живое на своем пути, словом, гибель Помпеи…

— Материал для репортажа, — предостерегающе вставил я, но журналист не унимался.

— Обязательно. Был и репортаж. Мужа, со сломанной ногой, уже несло в каменном потоке к краю пропасти, жена бросилась наперерез стихии (что практически человеку не под силу) и сумела вытащить его на выступ скалы, где находилась пещера с захоронениями.

— Она погибла? — спросила Маня.

— У меня, свидетеля, создалось сюрреалистическое ощущение, что эта очень красивая юная женщина отдала себя взамен мужа какому-нибудь гималайскому божеству. Ради достойной концовки, которая превратила бы репортаж в миф, ему полагалось бы стать монахом-отшельником в той пещере, в духовной брани с языческими мертвецами.

— А почему вы так говорите? — Манечка слушала всем существом своим — так слушают дети — и я простил ей любопытство.

— Как?

— Как будто издеваясь.

— Ну, извините, ежели звучит так. — Тимур смотрел на меня, и я произнес:

— Извиняю.

Маня перевела на меня голубой взор.

— Это про вашу жену?

— Про мою.

— Как замечательно.

— Ты употребила не то слово, Маня, — заговорил Старцев. — Примите и мои извинения за развязность тона. Вы не идейный холостяк, но и жениться вам будет непросто. Кто пережил подобную жертву, меряет атрибуты земной жизни иными мерками. Когда погибла ваша жена?

— Семь лет назад. Она была двадцатилетней студенткой-медичкой и уговорила меня взять ее на каникулах в экспедицию.

— Как ее звали?

— Анна.

Старцев плеснул себе немного коньяку в чайный стакан.

— За упокой Анны.

— Тогда и Дениса, и Юлии.

Выпили. Отец сказал отрешенно:

— Мне еще не доказали, что она убита.

Я вспомнил Вагнера — «пока не увижу ее истлевающий труп» — и не счел нужным настаивать. Старцев продолжал:

— Я им сказал: пусть ищут! Пусть обыщут весь этот страшный лес. А они: ливень в пятницу уничтожил все следы.

— Вы любили этот лес, там и сейчас цветут ландыши и поют соловьи.

— А я вчера даже не заметил, — подхватил он с мрачным волнением. — Я там давно не бывал.

— С тех пор, как исчезла ваша жена?

Он кивнул. Покровский удивился:

— Разве Мария в лесу исчезла? В том же лесу? Господи, какой ужас!

— Мне неизвестно! — хозяин все больше мрачнел. — Преднамеренно или нет ты повторил ее слова?

Покровский так и ахнул.

— Нечаянно, клянусь! — помолчал. — Вот так работает подсознание.

— Папа, ты в том лесу гулял?

— Я доходил до опушки и там сидел на подгнившем стволе, слушал птиц.

— А какие были последние мамины слова?

Отвечал Платон — все так же ошеломленно, но обстоятельно:

— Она разговаривала со своей обычной холодноватой любезностью. Я сказал, что выезжаю к ним. Она — что Федор ее предупредил и что меня ждет жареная утка с яблоками. «Потрясающе!» — подхватил я шутливо — и вдруг услышал искаженный, словно не ее голос: «Господи, какой ужас!» — и короткие гудки. Конечно, сразу перезвонил — безответно — и поехал в Холмы. Выхожу на платформу: Федор. Никогда не видел тебя в таком ажиотаже. Но я не связал… нет, не связал последние события с той давней загадкой.

— Что ж их связывает? — уточнил Тимур.

— Ключевой символ: лес.

— Повторю тебя: разве Мария в лесу исчезла?

— Не знаю, но дочь ее… Алексей уверяет, что в лесу.

— А вот Маня помнит, — вставил я, — что на ней был зеленый комбинезончик.

— Никогда ничего не расскажет, — нахмурился отец, — слова лишнего из нее не вытянешь.

Журналист пробормотал с нежностью:

— Великое достоинство для женщины, а главное — редкое.

— Я помню, как мама звала: «Маня!» — а я не могла ответить.

— Почему? — удивился Старцев.

— Денис запретил.

— Да почему?

— Я не знаю. Он мне рот зажал.

— Когда это происходило?

— Я не знаю. Папа, можно я пойду к себе?

— Пойдем, я уложу тебя, — отец явно испугался.

— Не надо, пожалуйста, я сама.

Тоненькая легкая фигурка в черном проскользнула в одну из дверей, выходящих на галерею. Мы втроем, не сговариваясь, выпили; Покровский заговорил вполголоса:

— Когда мы вернулись на дачу — помнишь, Федя? — детки играли в саду и Маня вдруг так горько заплакала, и ты их уложил в детской спать, — он кивнул на дверь, за которой скрылась Маня.

— Помню. Все помню.

— А что если, — предположил Страстов, — они пошли вслед за матерью и явились свидетелями самоубийства?

— Нет. Наша соседка выбежала за Марией на улицу, где оставалась, по ее словам довольно долго: с соседом напротив разговорилась. Детей не было.

— А что значит «Денис запретил»?

— Я в первый раз обо всем этом слышу!

Платон заговорил осторожно:

— Этот несчастный… Я уважаю Ладу за тонкость психологического рисунка, но… Материнство, как и творчество, требует полной самоотдачи. Вспомните двух великих поэтесс нашего ушедшего столетия — какие они были матери? Никакие. Лучше б Дениса забрал к себе отец.

— Вы говорили, известный психотерапевт, — заинтересовался я. — Когда Тихомировы расстались?

— Давным-давно… Ты не помнишь, Федя? (Федор Афанасьевич пожал плечами) Чуть ли не тогда же.

Фотокор сказал задумчиво:

— Не понимаю, как такая умная баба не разглядела в своем друге черты убийцы.

— Я слышал его показания. — Все на меня так и уставились. — Он утверждает, что ее это возбуждало.

— Убийство сына Ладу возбуждало?

— В этом убийстве Громов не признается. Вот Платон считает, что абсурдист вообще пошел на самооговор.

— Зачем? — отозвались хозяин и Тимур в один голос, Покровский начал в раздумье:

— Я предположил творческий эксперимент…

Но Страстов перебил:

— Юлик, конечно, продвинутый, но не до такой же степени! Лет пятнадцать в зоне…

— Погодите! — призвал нас к порядку хозяин. — Громов сознался в том, что проводил над собою опыт?

— Местная колдунья над ним опыт проводила, — фотокор хохотнул, — вот в чем он сознался.

— Ну, это дурная мистика.

Я вмешался:

— Гипноз — дурная мистика, или магия, Федор Афанасьевич. Но он существует, в него даже атеисты верят.

— А вы верите Громову?

— Кое-что в его показаниях было убедительным, научно говоря, подтвержденным по аналогии. А насчет пятнадцати лет в зоне… у меня есть предположение, зачем ему понадобилась такая серьезная «крыша».

— Ну, ну! — подначил фотокор с хищным азартом, который удовлетворять я не собирался.

Повисла пауза. Писатель не выдержал первым:

— Но как моя дочь была связана с Громовым?

— По-моему, никак.

— Но улики!

— Они доказывают, что Юлий был на месте преступления.

— Был, но не убил, вы намекаете?

— Намекаю… потому что мало знаю.

— Но разве не от Громова Юла узнала про этот жуткий дом?

— «Загадка этой дачи занимает меня с детства» — вот ее слова перед смертью. Дети бывали там. Денис мне соврал.

— О чем вы?

— Дважды я почувствовал, что он врет либо недоговаривает. Они детьми следили, по его словам, за Моравой до опушки, в чащу не забредали, избушку не видели, но тем не менее придумали сказку про заколдованный замок, где живет злая фея. Он проговорился.

— Что-то я не соображу, — признался Тимур. — Что заставило его скрыть, соврать?..

— Сначала он меня принял за папараццо. Ведь «желтая» пресса интересуется Юлией Глан?

— Не то слово! Но девочка была очень дельно законспирирована. Заслуга, должно быть, Вагнера с Зигфридом, — не смог не сыронизировать фотокор над «нашими сверхчеловеками». — Юноша захотел вас прогнать?

— Если бы! Нет. «Мы другие», сказал он. «Вы пижонили, а мы умираем». Ему нужны были деньги на героин.

— И он умер. Что же получается: в разговоре с вами он придержал какой-то секрет, собираясь шантажировать свою мать, которая снимала этот «замок»?

— Мать? Это уже кино. Однако убийцу Денис чем-то раздразнил.

— Но в чем криминал? Неужели в тех далеких событиях?

— В них — тайна, которая, сильно задела детские души. Они подросли и Юля раздружилась с товарищами по играм, ее соблазнили.

— В смысле?

— Судя по ее прозе… во всех смыслах: и в физическом, и в духовном. Можно выразиться сильнее: растлили. А потом убили, — проговорил я с отчаянием. С каждым днем — как это ни парадоксально! — мертвая становилась мне все ближе, дороже. Таинственный яд, не иначе, старухин бальзам.

Тягостное молчание прервал чудак Покровский, не теряющий самообладания:

— Вы сказали, что в разговоре с Денисом дважды почувствовали ложь.

— Он не назвал конкретную причину, по которой разрушилась их многолетняя дружба, туман напустил: детские игры кончились, так было надо ее ангелу-хранителю…

— Мальчишка над вами посмеялся, — сказал Платон печально. — Не ангелу такие романы нужны, а демону.

Сверху, из открытого окна мансарды, донесся телефонный звонок. Хозяин покинул нас, а минут через пять вернулся мрачнее тучи, что надвигалась на Холмы, лиловая с желтобархатным брюхом (я вглядывался в горизонт и вслушивался в его реплики по телефону: «Вы должны назвать причину!» — «Нет, вы обязаны!» — все в таком роде).

— Марию на завтра вызывают.

— Марию? — переспросил Тимур. — Маню?

— Маню… — отец тяжело опустился в скрипевшее от старости кресло, выпил коньяку. — Я назвал ее в честь матери.

— Следователь вызывает?

— Да.

— Зачем?

— Черт его знает! Темнит что-то. Фотокор и Платон заговорили одновременно, успокаивающе:

— И я на завтра вызван… Я тоже!.. Ничего страшного… Таков порядок!

— Но мы сегодня с нею там были, у нее сняли отпечатки пальцев — почему сразу не допросить? И вообще: у меня дача тут, мы с Алексеем обнаружили второй труп — а вы оба при чем? Тем более девочка!

Я встал — «Можно позвонить?»— и устремился в писательскую «башню из слоновой кости», не дожидаясь разрешения.

— Степан Сергеевич! Черкасов вас беспокоит.

— Говорите громче.

— Не могу. Вы на завтра вызвали к себе Марию Старцеву?

— Быстрая у вас реакция! А что, она неприкосновенна, как королева?

— Уже поздно, вы просто сгорите на службе.

— За меня не переживайте. Что вам надо?

— Вы собираетесь отпустить Громова?

— Пока нет.

— Подержите его как можно дольше, мне кажется, он у вас спрятался.

— Я требую объяснений.

— Подождите. Это не телефонный разговор.

— Что еще?

— Мне пришла в голову немыслимая идея. Вы как будто намекнули…

— Ну?

— Там ведь нет отпечатков Мани? В лесной избушке?

Наступила нехорошая пауза, в которой, казалось, я ощущаю его дыхание.

— Где вы, Черкасов, находитесь?

— У них на даче. Вы не ответили.

— Вот потому и не ответил. Рот держать на замке.

На галерее уже горел маковым цветом сборчатый абажурчик низко над столом, над тремя полными стопками (плюс приличная порция в стакане хозяина), дымок клубился, уплывая в плотные мерцающие гроздья персидской сирени — мужчины сосредоточенно курили, писатель поинтересовался отрывисто:

— Что он сказал?

— Кто?

— Быстров.

Опять — врать! У меня вырвалось с ожесточением:

— Он приказал держать рот на замке.


Пятна крови

В лунных лучах обступивший галерею сад казался серебряным, как в ледяную стужу — таков был мой душевный настрой. Я попросился ночевать на старом диване с круглыми валиками и лежал одетый; напротив у перил отливал натуральным серебром самовар, чуть дальше по галерее — дверь в детскую, где спала Маня.

Научно доказано, что она была в лесном доме, в пурпурной комнате. Требуется доказать: ее действия не имели криминального характера. Их источник: болезнь или гипноз, или контаминация этих вариантов — болезнь как следствие гипноза. Вспомни слова отца о душевной близости сестер — нечто вроде телепатии — у младшей началось обострение в ту ночь, как убили старшую.

Дважды я виделся с Маней наедине и дважды — невольно, но смертельно — напугал ее. В первый раз у нее дома, когда нагнулся за фотографией матери. «Уходите!» И безумное предупреждение с балкона: «Если не уйдете, я прыгну вниз».

У меня ночью: «Убийца сознался». — «Кому сознался?» — «Следователю». — «И вас отпустили?». «Вы здесь главное лицо». А потом в дверях — с искаженным от страха лицом: «Ты зарезал ее из жалости?»

Маня знала про способ убийства до того, как это стало общеизвестным. Она была в лесу и в пурпурной комнате во время или сразу после преступления и видела меня. Учти показания Громова о провалах в памяти и воспоминаниях: «в редких вспышках, будто в проблесках молнии». «Через неделю — не по моему хотению, а по бабкиному велению — чары развеялись». Когда же это случится с Маней?

Ты не колдун и не врач (заговорил во мне логик), поэтому обязан снять с себя ответственность, рассказать все отцу ее, на худой конец, доктору. Тому же психотерапевту Тихомирову, который более-менее в курсе событий. Да, сначала посоветуюсь с доктором, ведь существует врачебная тайна… то у них, а у нас Тихомиров тотчас доложит дяде Степе. Да тот завтра же безо всякого доктора поймает птичку в сети. А если я примусь толковать со следователем о гипнотическом внушении, ее отвезут в психушку на обследование.

Боже милостивый, почему столько скорби на этом свете? Неужели потрясение, глубоко и негативно пережитое в детстве, уродует личность, как прокрустово ложе плоть? Они выследили отца, мать закричала: «Господи, какой ужас!» — и звала, звала: «Маня!» Но Денис запретил откликаться. Трое детей в красно-желто-зеленых одежках бродили по полям-лугам-лесам в поисках Марии. Через тринадцать лет исчезла старшая дочь, погиб мальчик, «осталась последняя», как я сказал отцу.

Прощальная фраза Дениса прозвучала не советом, а предостережением: «На твоем месте я бы выбрал младшую». Разве я выбирал? Просто увидел ее под стеклянной аркой, увитой плющом, пронизанной солнцем, — все это как-то сразу и навсегда вошло в сердце. И я добровольно полез в их пекло.

Оригинальная (чересчур!), даровитая (да, но все «не туда»!) семья, по словам Покровского. «Но Юлька не талантлива» — кто это сказал? — «Она вся в грязи»! Кто счел нужным подчеркнуть свое алиби (на озерах с Тимуром) в ночь убийства?

Тимур: «Она сидела на берегу и дрожала от холода» — и в этот подходящий момент он ей сделал предложение, но самое удивительное, что оно было принято. Предложение «старого развратника», кипел благородный отец, а сегодня гостеприимно чокался с папараццо. «Все у вас будет хорошо, если вы его любите». — «Тимура? Нет, тут совсем другое». «Другое» — его молчание. О том, что он видел ночью… как в студеной воде она смывала кровь с одежды?

Я стоял за ее креслом, мы смотрели «Русский Логос», стало внезапно жаль блестящую Юлию Глан, таинственную, как скандинавские героини Бергмана, и знаменитую в самой престижной космополитической тусовке. «Ты сразу был пленен моей сестрой» — «Подходящее слово: плен. Но то была не страсть, а жалость». (Я сказал правду: страсть во мне вызывала как раз «уборщица», а жалость — «богачка».) Но я взял ее на руки нежно, как дитя, и меня смутил аромат «Опиума». А старшую я пожалел, потому что смутил страх, точно кто-то его внушил… внушил почти физически; так американский зверек скунс выделяет вонь. Нехорошо так говорить о высших достижениях парижского «парфюма», да и не «Опиумом» запахло, а… Чем? Все, спать! Это воспоминание о жене меня так завело…

Я не сразу понял, отчего на галерее посветлело… зажегся свет в детской. Бедная девочка, начал я о тебе во здравие, а кончил за упокой! И все же, как ни совестно мне было, поднялся и заглянул в окошко рядом с дверью: ночник озарял выдвинутый ящик комода, перед ним на корточках Маня в одной маечке, в руках у нее белая материя, чем-то замаранная… Я тихонько вошел, осторожно взял из рук ее длинную ночную сорочку, поднес к ночнику… весь перед в крови!

— Это твоя сорочка? — прошептал я; она не отвечала, глядя на меня с каким-то оцепенением. Легко рассуждать абстрактно, а вот когда видишь любимое лицо, словно мертвое… «Мертвая девочка», сказала проклятая старуха. До меня дошло, что Маня в трансе — сумеречное состояние, обусловленное аффектом страха. И уже завтра ласковый следователь возьмет больную на измор! — Манюня, я беру ее с собой, понимаешь? Спрячу.

Тут заметил я краем глаза, как в окошке мелькнула тень, и прошептал:

— Кто-то прошел по галерее!

Маня вмиг ожила, вскочила, скинула маечку, ослепила меня «бледною красою», не стесняясь, не осознавая… натянула махровый халатик на голое тело, сунула ноги в туфельки и кинулась вон. Я за нею, скрутив сорочку в жгутик. Молча мы пробежали через сад, за калиткою я задержался у машины (к счастью, ключи в кармане джинсов), спрятав белый комочек под сиденье, и бросился вслед легконогой тени, уже свернувшей за угол.

Под высокими звездами мы уже одновременно подбежали к обрыву и остановились, задыхаясь.

— За кем гонимся, Манечка?

И вдруг она ответила:

— За папой, он иногда гуляет по ночам.

— Ну и пусть гуляет… Почему ты за него боишься?

— Он может погибнуть.

— Каким образом?

— Не знаю.

Ее обычный ответ. Но меня мороз по коже продрал от всего этого сюрреализма.

— Ты же видишь: его нет. Нигде нет. Видишь?

Но мы все же спустились с холма и обошли три озера, всполошив птиц в камышах; и чайки завизжали, устремляясь к лесу…

— Маня, это ночная сорочка в пятнах крови твоя? Ты помнишь?

— Моя. Но я не помню, я боюсь. Если б ты только знал, как я…

— Девочка моя, ты больна. Я тебя не выдам.

Она больна, как и сестра ее, как, наверное, и мать с отцом — раздвоением личности («Доктор Джекил и мистер Хайд»). Тайна этой странной семьи.

— Теперь ты убедилась, что отец твой спокойно спит? Нет его здесь.

— Нет. Сходим к колдунье? Я хочу вспомнить.

— Пошли!

«Вот он — третий вариант! — ликовала душа моя. — Болезнь вследствие гипноза! Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, смилуйтесь над нами!..» Мы резко свернули к невидимому кресту на колокольне, спустились в Чистый ключ, миновали церковь, возле частокола Марины Моравы она помедлила — проскользнула во двор — приблизилась к окошку на секунду — отпрянула… И я догадался по движению рук ее, плеч, что за существо прильнуло в ночь убийства к решетке стеклом: мой прекрасный демон.


Парадоксальная фаза

Сакраментальное слово «убийство» открыло мне двери в приемную, где дожидалось двое пациентов, и — тут же — в кабинет психотерапевта. Сопровождавшая меня строгая женщина в голубой униформе успела шепнуть: «Надеюсь, вы ненадолго, после трехдневного траура у нас образовалась очередь».

Тихомиров (реанимированный лет через тридцать Денис — зажженная восковая свечечка) не шевельнулся за письменным столом, произнес пронзительно:

— Убийца моего сына арестован.

— Да. Но осталось много неясностей…

— Кто вы? (Я представился.) В воскресенье я вас видел с Ладой в коридоре милиции.

— Совершенно верно. Тогда вам, должно быть, известно, как я замешан в эту историю.

— Мне почти ничего не известно. Проинформируйте.

Делать нечего: пришлось очень кратко, очень осторожно посвятить его в суть дела. (Исключив, понятно, обстоятельства, связанные с Манечкой; ночью я доставил ее к своей сестре; а сорочку в пятнах крови поместил в автоматическую камеру на Белорусском.) К концу моего рассказа в кабинете возникла голубая женщина с укоризной на лице; доктор велел перераспределить визиты; кому уж совсем невтерпеж, пусть дожидаются.

— Все, все, Рената Артуровна, уходите! (неслышно закрылась тяжелая дверь) Немецкий «орднунг» иногда идет вразрез со славянской распущенностью и становится невыносим. Итак, вас интересует, можно ли в один миг преодолеть многолетнюю фобию.

— Да, патологическую боязнь крови и острых предметов.

— В жизни может быть все. Если преступник находился в состоянии стресса, отягощенного алкоголем, как он утверждает, и под руку случайно попался…

Я перебил:

— Не случайно. Ножи — и первый, и второй — только что заточенные, острые, как бритва. Правда, может, не он точил…

— Но воспользовался! Убийца психопат (столовые и кухонные ножи — орудия психопатов) плюс маньяк, исходящий из ритуала. В общем, абсурдист, сто тысяч раз повторивший, чем труп отличается от покойника, на эту роль годится.

— Однако я не могу избавиться от ощущения, что он все время врет, потому что смертельно напуган. Тайна глубока, доктор, мотив необычен.

— Так-таки необычен? Вот вам на выбор: болезненная зависть к чужому успеху, ревность к вам, псевдорелигиозный фанатизм.

— Это и мои предположения. А ваш сын знал если не разгадку, то путь к ней.

О, каким огоньком зажглись зеленые глаза напротив!

— Вы полагаете…

— Позвольте договорить. Лев Петрович, когда я сказал «тайна глубока», то имел в виду и загадочное место двух, не исключено — трех преступлений, и временную протяженность. Вы с женой тринадцать лет назад разъехались? (Он кивнул) Прошу прощения, но я по делу: из-за чего?

— Присмотритесь ко мне повнимательнее, Алексей Юрьевич. Вы не замечаете в моей еще густой шевелюре таких маленьких, но крутых рожек?

— Ну, Ладу я немножко знаю… И все же поконкретнее: что явилось поводом?

— Моя жена — в своем роде Мессалина с прямо-таки древнеримской ненасытностью, — заявил психотерапевт. — Естественно, я понял это с самого начала и не скажу, что мне это не нравилось… скорее, нравилось, ее вожделение было обращено к моей персоне. Так я думал. Она частенько навещала в подмосковном поселке свою престарелую тетку, с которой я был даже немного знаком. Но вот как раз тринадцать лет назад тетя Клара отдала Богу душу, о чем мне сообщено не было. Домик свой она завещала сыну, мичману с подводной лодки. Сын из-за службы на похороны не успел, а прибывши в Москву, позвонил нам и наткнулся на меня: когда, мол, Лада заберет свой гигантский ковер? Что за ковер? Жена сегодня ночует у больной тетки. На кладбище? Подводник оказался парнем простым и прямым: стало быть, супруга уже два месяца вам пудрит мозги.

— А что же Лада?

— Вы ж сказали, что ее знаете.

— Совсем не в том смысле, Боже сохрани!

— Мне это безразлично, а для вас — лучше, что не связались. Не как муж, а как врач говорю: не хочется эту женщину демонизировать, но из-за малейшей своей чувственной прихоти она способна переступить через все нормы. Тогда она, при ее уме, все поняла мигом и не стала унижать себя ложью. Никогда я не видел жену в таком волнении… разве что в это воскресенье.

— «В таком волнении» — она не хотела расставаться с вами?

— В сущности, я ей уже мешал, раз все раскрылось. Зачем вам эти пошлые подробности?

— Мне нужен ключ к событиям тринадцатилетней давности.

Доктор пожал плечами.

— Разве Лада уже тогда была знакома с Громовым?

— Не в нем дело.

Он поглядел на меня пристально.

— Ну что ж… Помню утро, проскрежетал замок, Лада, не раздевшись, в плаще, вошла в спальню. Я, одетый, сижу дожидаюсь, хотя уже должен быть на приеме.

— Число помните?

— Да уж врезалось в память: 28 мая.

— А вы знаете, что накануне исчезла жена Старцева?

— Да. У них гостил Денис. Но что это доказывает? Даже если они были любовниками и Мария покончила с собой, узнав, им ничего не предъявишь в уголовном плане.

— У вас есть доказательства, что Старцев и Лада были любовниками?

— Нет. Я спросил, где она провела ночь. Она тотчас поняла подоплеку моего вопроса, отвечала непреклонно, что не намерена быть откровенной, ни в чем никогда не раскаивается, что уйдет от меня. Ушел я. И больше ее судьбою не интересовался.

— А судьбою сына?

Он весь как-то перекосился.

— Что я мог? Любой суд оставил бы сына матери, формально она вполне уважаемый член общества, известная писательница…

— Почему вы не развелись?

Психотерапевт усмехнулся.

— Очевидно, статус кво полухолостяков-полуженатых нас обоих устраивает. Разумеется, деньги я давал.

— К вопросу о деньгах…

Он перебил:

— В своих расспросах вы зашли, по-моему, слишком далеко.

— Вам не хочется разобраться в своей жизни?

— Забавно, что вы мне тут консультацию устраиваете. Ну?

— Вы знали, что Денис — наркоман?

— Нет. Он навещал меня редко, на минутку.

— И вы ему давали деньги?

Не отвечая, Тихомиров довольно долго смотрел в потолок, потом промолвил глухо:

— Занимаясь всю сознательную жизнь психическими отклонениями, сам я три дня назад ощутил острое желание убить человека.

— Жену?

— Как она посмела довести сына до такого состояния!

— Вас обоих устраивало такое положение вещей.

Тихомиров не слушал.

— Вы сказали, что Денис знал путь к разгадке. Он шантажировал убийцу?

— По всей видимости, это мотив. Наркоману постоянно нужны деньги.

— Ну, предположим, Денис кое-что знал про свою подружку Юлию — что-то, связывающее девушку с убийцей. Но что связывает ее гибель с исчезновением матери?

— Место преступления. Загадка лесной избушки, по словам Юлы, занимала ее с детства. Вы там бывали?

— Никогда.

— Чистый лес — это заповедник с душистыми опушками и мрачными чащобами, с ветерком на полянах и ручьем со студеной водой. Там все есть, в первозданной, как пишут поэты, красоте.

— Неужели в Подмосковье еще сохранился такой поэтический ландшафт?

— Его сохранила местная колдунья Марина Морава. Элитный лес — ее лаборатория, где в майские ночи инфернальная старуха собирает травы.

Доктор кивнул.

— Я слыхал от следователя: некая смесь обнаружена, — он запнулся, но тут же продолжил, — в трупе Дениса, эксперт в затруднении. Говорят, она еще и сильный экстрасенс.

Итак, мы подошли к самой главной теме.

— По роду профессии мне приходилось изучать древнейшие жреческие ритуалы. Скажите, Лев Петрович, как на магические элементы и приемы смотрит современная наука? Например: в состоянии гипноза человек может совершить убийство против своей воли?

— Вы думаете, Морава загипнотизировала Громова?

Не Громова собирался я спасать — абсурдист сам выбрал свой абсурдный путь, — но перед этим проницательным специалистом не хотел даже упоминать имя Манечки.

— Он утверждает, что это с ним уже было, с его согласия. И Лада может подтвердить. Ну, там любовные игры… И опять повторилось в ночь с четверга на пятницу. Учтите, старуха тогда была на месте преступления, я свидетель. И преступник почти ничего не помнит: ни где взял нож, ни куда дел труп…

— Он был дико пьян.

— Непохоже. Очень уж осмотрительно и хладнокровно Юлий действовал.

— Так вы имеете в виду постгипнотическое внушение?.. Что ж, вот вам и объяснение, как человек с фобией к острым предметам и крови, мог зарезать.

— Можно пролить кровь по внушению?

— В самой глубокой, так называемой парадоксальной фазе торможения возможно полное подчинение адепту. Однако нож надо было наточить, то есть подготовить заранее — по-вашему, это проделала Морава?

Это был самый уязвимый пункт оправдания убийства!

— Старуха могла и заранее внушить.

— Ну, если она агент дьявола… Только вот цель: чем ей мешала бедная девочка?

— Бедная… Ее издатель возмутился бы.

Доктор проговорил задумчиво:

— Юлия была феномен в своем роде. Ее успех — не свидетельство ли соперничества с отцом?

— Эдипов комплекс в таком случае предполагает мальчика.

— Я и говорю, феномен. Комплекс Электры: девочка и мать. Но жизнь сложнее и загадочней любых фрейдистских схем.

— Вы читали Старцева?

— В молодости. Крупный реалист.

— Как я догадался по обмолвкам близких, он давно не пишет. История с женой его потрясла, с дочерью — доконала. Кстати, а Юлию Глан читали?

— Ну, знаете, такой чушью мне некогда заниматься.

— На основании чего у вас составилось такое мнение?

— Следователь сказал.

Я показал ему два пестрых томика, взятых у соседа, с просьбой… ну хоть просмотреть.

— Извините, мне правда некогда.

— Пожалуйста!.. Может быть, вы мне объясните психологию жертвы, ее тайну — за что?

— Если вы так ставите проблему… — Я поспешно положил книжечки на стол и придвинул к нему. — И если я сумею выкроить время… — Доктор с тоской посмотрел на «Школу Платона» в глянцевитой мягкой обложке, на которой два монаха оцепенело глядели друг на друга.

— Ухожу. Последний вопрос. Кто может снять постгипнотическое внушение?

— Выражаясь тавтологически: тот, кто его внушил.

— А если не хочет?

— Сельский экстрасенс не хочет?.. Можно попробовать перекрестным гипнозом… Нет, увольте, это не мое амплуа, пусть «органы» найдут врачей. Но предупреждаю: эти энергии очень опасно колыхать, да и нет гарантии, что получится.

— Вот и славно, — проговорился я в задумчивости.

— Что ж тут славного? — удивился доктор.

— Иногда человеку лучше про свои деяния не помнить.

— Боитесь за психику убийцы? Экий вы гуманист. Тогда молитесь, чтоб чертова бабушка скоропостижно окочурилась.

— Энергетика иссякнет?

— После смерти экстрасенса все его «сдержки и противовесы» рухнут в один миг и больные окажутся лицом к лицу с реальностью.


Дар другу

От мужа — к жене. Тихомирова попивала бордо, держалась стоически — «Не берет!» — курила, курила, курила в своей темнокрасной пещере, и не лунно-звездная пижама была на ней, а затрапезное старое платье, зато черное.

— Лада, неужели ты не замечала, что твой загородный вертеп посещают посторонние?

— В пятницу впервые заметила. Всегда чисто, Марина прибирала.

— Но как могла Юла запросто туда ездить? Ведь она рисковала тебя застать.

— Девчонка Дениске иногда позванивала, от него, должно быть, знала, что я бываю за городом по средам и выходным. Морава говорит, что всего три раза замечала чужие следы, для моего глаза практически незримые.

— Ты в эти дни виделась с Моравой?

— Мы перезваниваемся, она очень больна.

— У старухи же мобильник… — пробормотал я. — Совсем забыл!

— Ну и что?

— Не она ли сообщила тебе про убийство Юлы?

— Да, позвонила в воскресенье утром.

— Что сказала?

— Что у нас в избушке ЧП: в ночь на пятницу зарезали старшую дочку Старцева. Мы с Мариной когда-то давно девочек на опушке видели, я рассказала, кто такие. И сегодня, говорит, в доме найден убитый, сына не назвала, жди «органов».

— Ты позвонила Громову и все ему выложила?

— Кое-что. Я была вне себя.

Так вот от кого он мог узнать подробности преступления!

— А ты знала, что у него фобия Маяковского — страх крови и острых предметов?

— Что-что?.. Погоди! — Лицо

Тихомировой вспыхнуло сиюминутным оживлением. — Точно! Придурок хлеб ни разу не порезал, бутылку штопором не открыл… Ссылаясь на полиартрит: боли в суставах, ручки берегу.

— Никакого полиартрита у него нет.

— Понятно. Ручки берег для убийства. За тебя, Алексей! Теперь понятно, почему он жил в таком вакууме — ни жены, ни детей… Одинокий гений при мамочке, духовный странник, — она засмеялась, — а причина у всех про все одна — физиология.

— Тогда уж психика… Тебе-то зачем психопат был нужен?

— В той самой точке с физиологией у него было окей, я предмет не острый. Что так смотришь, Алеша, из каких небесных сфер? Ни разу с женщиной не спал? Все мы звери — ласковые и кровожадные одновременно. А может, у меня сработала банальщина — не реализованный полностью материнский инстинкт.

— Почему б тебе в сыне его не реализовать?

— Сейчас ты праведно ужаснешься: Денис не любил меня.

— В чем это выражалось?

— Всегда глядел волчонком, знал одно слово: дай!

— И ты откупалась деньгами.

— Что значит «откупалась»?

— Платила за индульгенцию на «дольче вита» и постепенно, с возрастом, становилась все менее требовательной. Начиналась твоя «сладкая жизнь» по-крупному, кончается — с инфантильным идиотом.

— А что, идут мои похороны? Алексей Божий человек, каким судом судишь?

— Прости за обобщения, но суть такова.

— Прощаю, ты сумел заинтриговать меня. «По-крупному» — законный супруг мой подразумевается?

— «Горькая полынь» подразумевается… И Старцев, и ты — оба потеряли своих детей. Еще тогда — тринадцать лет назад.

И тут она себя выдала (я не понял, расчетливо или опрометчиво), заявив:

— Ведь действительно: Юла у отца ключ от избушки стянула. Но откуда дети могли про нас знать?

— Кажется, я догадался. Но сначала — тебе слово.

Тихомирова выпила бокал, закурила.

— Лев жил здесь, мы приятельствовали со Старцевыми. Я — злая. Мария кроткая, с холодком, заполучить ее мужа не составило для меня труда.

— Зачем он тебе?..

— Захотелось. Желаниям своим я привыкла потакать. Месяца три мы встречались у тетки Клары, но она умерла. Вот тот мой ковер… тот, что в крови теперь… он не поместился в автомобиль.

Она замолчала, я дополнил:

— И наследник тетя Клары разоблачил тебя перед мужем.

— А, ты был у Льва. Остальное тебе более или менее известно. Я с Дениской гостила у Старцевых и встретила старуху… впрочем, я уже рассказывала: судьбу в образе старухи с охапкой желтенькой купавны. Знаешь? В мае цветет.

— Слышал, но не видел. Или видел… вроде в лесу…

— Этот цветок с той поры исчез, в «Черную книгу» занесен, наверное… такой чудесный пряный аромат с легкой болотной гнильцой, — она усмехнулась, — умирать буду — вспомню. С согласия Федора я сняла ту избушку. Уехала от Старцевых, а Дениска не захотел в Москву, они с Юлой были не разлей вода. Всего-то два раза мы встретились в Чистом лесу — и навсегда расстались.

— По какой причине?

Она ответила не сразу:

— То, что я расскажу тебе, он не знает. Никто не знает. Однажды майским вечером он был у меня в пурпурной комнате, как ты ее зловеще окрестил. Мы пили сухое красное вино, занимались любовью. Бутылка кончилась, Федор спустился в погреб, оттуда послышалось: «Вот так пахнет в могиле — сырой землей и гнилой доской».

— Так, — вставил я, содрогнувшись.

— Но эти слова нарушали радость, я засмеялась, отстраняя смерть (гадкую гнилую старуху), взяла из вазы цветок купавны… на мясце, на косточках цветет, шутила моя гадкая вонючая подружка.

— Это не шутка, Лада. Ты мне покажешь — где?

— Откуда я знаю… Вдыхая живую прелесть цветка, я вышла на порог кухни. «Хочешь, я к тебе в преисподнюю спущусь?» И вдруг увидела, как медленно, неслышно открывается дверь из сеней. Мария. Мы так и застыли, глядя друг на друга. Забавно, как в драме Ибсена. Снизу донесся голос «живого классика»: «Здесь грязно, поднимаюсь, я хочу тебя ласкать при свете».

— А дальше?

— Я бросила цветок в яму… и правда, как в могилу. Мария исчезла. Все. — Тихомирова неопределенно улыбнулась. — Она действительно исчезла, больше Марию никто, насколько мне известно, не видел. Из избушки ее никто не гнал, не было никаких сцен, — добавила Лада мрачно. — Она ушла сама. — Выпила бокал залпом. — Я рассказала — твой черед. При чем тут дети?

— Мне кажется…

— Так ты не знаешь!

— Твой сын пошел туда на смерть!

— Выкладывай, что тебе кажется.

— 27-го мая Старцев отправился в избушку на свидание. Жене, понятно, соврал и, на беду, поддразнил детей, играющих в саду: семафорчики, застряли в своей песочнице, как маленькие! Примерно через час Мария на кухне услышала телефонный звонок и поднялась в кабинет.

— Это всем известно: Платон звонил. «Господи, какой ужас!» И понеслось. Мистика.

— Нет, все проще. Твой сын в детстве, по отзывам, был лидер, то есть самолюбив, выпендривался перед девочками и т. д.

— И куда все делось? — Тихомирова вздрогнула. — Куда мы все «делись» после детства? Впрочем, продолжай.

— Словом, Денис обиделся на «маленьких в песочнице».

— И они пошли за Федором? Да? Но как ты понял?

— По отдельным репликам детей, уже выросших. Они затеяли новую «взрослую» игру. В высокой башенке терема мать разговаривает по телефону и видит ярких «семафорчиков», подходящих к Чистому лесу, пользующемуся дурной славой.

— Денис ни разу не заикнулся об этой игре. Ты считаешь, он затаился…

— Щадил тебя. Любил, наверное.

— Очень даже зря, — она выпила.

— Зря, — зло меня взяло на ее невозмутимость. — Услышав голос мужа из подпола и увидев голую гетеру с цветком — фаллическим символом совокупления, — Мария устранилась. А сын твой?

— По-твоему, он нас с Федором видел?

— Что-то видел, потому и запретил подружкам об их «игре» рассказывать. Да ты это и сама чувствовала, стеснялась «волчонка», «воскресила» подмосковных родственников… лгала, Ладушка.

— Ты винишь меня в его смерти?

— Я тебе не судья и не духовник, ты девушка взрослая, с десятью заповедями сама разберешься.

— Там нет! — Лада расхохоталась. — Там нет заповеди «почитай сына своего»!

— Не пей больше, ты мне еще нужна. В тот момент, понятно, ты не сказала Федору про явление Марии, чтобы не нарушать радость оргазма. Или сказала?

Она помедлила.

— Нет.

— А потом?

— Нет

— Почему? Он ведь жену искал. Или не искал, а знал, где она… ее труп?

— Искал.

— Ты не хотела выглядеть в его глазах стервой.

Она обратила на меня жгучие, мерцающие мраком глаза.

— Не хотела.

— Но это так мелочно и пошло перед лицом смерти.

— Алексей, не говори красиво.

— Что ж, конкретно: ты со Старцевым рассталась, по твоим словам, навсегда. Что тебе помешало направить его на истинный след?

— «Истинный след»! Ты обвиняешь меня или Федора, или нас обоих в убийстве Марии и сокрытии трупа. Что мой мальчик видел это изуверство и шантажировал Старцева. Ну, а тот его зарезал.

— Тебе страшно, Лада. Трагедию ты пытаешься перелицевать в «дружеский шарж».

— Я настолько цинична?

— И нигилистична — можно так сказать? Я обвиняю тебя и твоих прошлых, да и настоящих дружков не в убийстве…

— Юлий не убийца? — удивилась Лада.

— …а в порче своих детей, вы их нравственно изуродовали. Случайная твоя встреча с колдуньей в низине не случайна, на ловца и зверь бежит.

— Умерь пафос. Я просто снимала у нее дом.

— Просто? А какие эксперименты вы над Юликом проделывали, если он делал левый заход! Гипноз был? Глюкоген в вине был?

— Всего лишь из любопытства. Надеюсь, меня ты в убийствах не подозреваешь. Я и предположить не могла, что Юлий так намертво вцепится в Юлу, я б его отпустила на волю! Объясни, чем ему мешал Денис.

«Ему ли?» — рвалось у меня с языка, но я молча два словечка проглотил, потому что ответа не знал. Не дождавшись, Лада продолжала:

— Накануне… накануне его гибели я была в гостях, вернулась, значит, после тебя. Он разговаривал по телефону в прихожей. Увидел меня и говорит: «Нет, перенесем на утро».

— На утро? — переспросил я. — Он звонил убийце!

— Все может быть. А я мельком подумала: с кем-то из бывших одноклассников разговаривает.

— Он имя в разговоре упомянул?

— Нет. Почему я так решила… — она пожала плечами. — Загадка. Он сразу положил трубку, но поздно ночью (я совсем поздно заснула) еще кому-то звонил, брал аппарат к себе в комнату: утром часть длинного шнура завернулась под его дверью, я вытянула. — Лада залпом выпила бокал. — Шантаж не исключается, загадочен предмет шантажа. Само убийство сын видеть не мог, он в тот четверг дома сидел, да и вообще с детства, по-моему, в тех местах не бывал.

— У меня создалось такое же впечатление, — подтвердил я. — В единственный наш разговор Денис вспоминал то лето, Марию, колдунью — фею из волшебного замка… как дети пили холодную целебную воду по дороге в лес. Он сказал: «Вот бы туда съездить!»

— Зачем ты мне это говоришь?

— Ты должна знать про последние минуты его жизни. Может быть, он не только ради шантажа в Чистый Ключ приехал. Отец Киприан, настоятель тамошнего храма, описал мне, как рыженький тоненький юноша, напившись из источника, побрел к Чистому лесу, где его ждал убийца. Побрел один, он с детства знал дорогу в пурпурную комнату.

После тяжелой, как плита на могилу, паузы Лада сказала:

— У меня к тебе просьба, Алексей. Третий день сижу пью, но представь, никак не могу одолеть фобию.

— То есть?

— Войти в его комнату. Жуткое ощущение, будто он там на неприбранной кровати своей валяется.

— Господи, Лада!

— Потом привыкну, но в первый раз лучше с кем-нибудь… лучше с тобой.

— Ты притворяешься бесчувственной…

— Не притворяюсь. Я — злая.

Когда она толкнула дверь, я присвистнул: стеллажи оголены, по полу разбросаны распяленные книжки.

— Что тут творится, Лада?

Но она только выразительно повела плечами.

— Ты когда сюда в последний раз заходила?

— После его смерти не заходила.

— Я был в субботу… У кого есть ключи от квартиры?

— У Дениса и у меня.

— У Громова?

— Нет. Ах да, еще у мужа, если не выкинул. Но что здесь искали? Героин?

— У наркоманов запасов не бывает. Обрати внимание: стронуты только книги. Что можно спрятать в книге? Деньги, письмо, фото… вообще, любую бумажку. Посиди, я поставлю. (Она подняла орфографический словарь.) Будем перелистывать каждую книжку. Тут такой кавардак, он спешил — вдруг не нашел?

— Денис?

— Возможно, он сам искал улику.

А нашли ее мы! Почти сразу — в оранжевом томе детской энциклопедии под девизом «ЧЕЛОВЕК». Я подумал: в большом фолианте улику можно засунуть поглубже.

Это была фотография среднего размера: бумага, пленка (и фотоаппарат, конечно), как говаривал абсурдист — хай-класс! Цвет нежный, колорит мягкий, эротика невинная (уместно употребить оксюморон). Словом, снимал профессионал, в своем роде художник.

— Она и в жизни такая? — поинтересовалась Тихомирова.

— Я видел ее только в одежде. Здесь она совсем как девочка.

— Это взгляд самого фотографа. — Лада усмехнулась. — Знаешь, Ахматова сказала про своего первого мужа: «Он любил только девушек».

— То есть девственниц?

— Понимай как хочешь. Оттеночек такой есть, лукавая двусмысленность.

На обороте надпись: Дар другу в день совершеннолетия. И дата: 20 декабря.

— День рождения Дениски, — пояснила мать, призадумалась, вспоминая. — Он не захотел собирать гостей, они вдвоем ходили с нею в ЦДЛ.

— Их свободно пропускали?

— Я их провела и ушла, так Денис хотел. Ну а потом уж как знатных детей привечали. Отголоски былой славы, сейчас трудно представить, каким влиянием пользовался Старцев.

— Твой сын сказал, что секса у них не было.

— С ним, может, и не было… А ты догадываешься, с кем вот это вот, — она потрясла снимком, — было?

— Догадываюсь.


Инфернальный огнь

Я, уже не в первый раз с утра, позвонил Старцеву и окольным путем выяснил: предполагаемый фотограф-порнограф пока на даче (упорно не покидает «горячую точку»). «Но почему и где вы скрываете Маню? — кипел отец. — Мне пришлось врать следователю!» — «Маня была в ночь убийства в избушке. — Выразительная пауза. — Продолжайте врать, пожалуйста».

Я готовился к решительным действиям — любым путем проникнуть к Марине Мораве и мольбами или угрозами заставить ее снять заклятье — но даже «копейка» моя отказалась идти в поход на колдунью! Мотор не завелся, я плюнул и отправился в путь в полупустой дневной электричке — платформа «Чистый Ключ» — выскочил из последнего вагона, рванул на шоссе, оставив позади кучку пассажиров.

Несло меня как угорелого — к неведомой цели, хотя развязка страшила, пожалуй, не меньше, чем сама тайна. Несло не напрасно. Впереди (неблизко, видать, с предыдущей электрички) шла девушка в рубашке цвета хаки и зеленых шортах. Банально, но верно: одежда, ее стиль, действительно меняют человека. Только на подходе я сообразил, что это Маня в одежде моей сестры, а она… она побежала от меня в поле — легкая, как лань; я нагнал ее уже неподалеку от «якоря спасения». В маленькой лощине Маня упала, задыхаясь, на желтый, сплошь из одуванчиков, земной покров. Я тоже затормозил и замер, стараясь не спугнуть больную… румяную от бега, с распустившимися волосами, в ярком зеленом наряде, как никогда цветущую и прелестную.

— Больше не могу, — прошептала. — Не трогайте меня, пожалуйста.

Ах, вот как мы теперь — на «вы» — и дрожащую овечку изображать! Но тут же я напомнил себе: она невменяема!

— Не трону. Почему вы сбежали?

Она ответила долгим взглядом, и опять и вновь сердце мое смягчилось.

— Манечка, ну что ты?

— Будь что будет, — сказала она кротко и встала на ноги. — У тебя есть нож?

— Какой нож? — растерялся я. — Ты на что-то намекаешь?

— Я в ту ночь все видела.

Господи, помилуй! Все прежние страхи — пустяки по сравнению с новым чувством…

— Что ты видела? Я — убийца?

Маня молчала… а для меня даже в составе воздуха что-то переменилось, горький ветер проник в горло и легкие, почудился колокольный звон… Или не почудился? Не сговариваясь, мы подбежали к краю холма, где пыльный проселок низвергался к белому храму. А на другом конце села, симметрично, взвивался к небу дымно-огненный столп.

Горела изба Марины Моравы, стояла толпа. Пожарных, понятно, не дозовешься, сельчанам самим не справиться, а может, думают, так и надо ей, ведьме… Зрелище завораживало, было в нем нечто древнее, мистериальное. В игре пламенных языков временами проглядывало черное продолговатое пятно, наверное, тело; а колокола грозно звенели, созывая; и бежали к огню от Холмов и от полустанка; только от леса никто не бежал. В толпе сновал наш общий знакомый с роскошным «Никоном», выбирая ракурсы… Вдруг пятно внутри вспыхнуло разом, обрушились стропила, превратив труп в синий факел. Крик народа на мгновенье покрыл колокола.

— Она так хотела! — я опустился на колени в траву, внезапно устав. — Отец Дениса сегодня сказал, что после смерти экстрасенса защитные поля рухнут в тот же момент и его подопечные окажутся лицом к лицу с реальностью. Что скажешь?

Маня присела рядом.

— Значит, она умерла не сейчас.

— Не сейчас?

— В двенадцать часов дня я неожиданно почувствовала себя здоровой и свободной.

— И вспомнила, что я убийца? Но у меня нет ножа… тех ножей. И не было никогда!

Она заплакала горько, в голос.

— Манечка, я даже не знаю, где спрятан труп!

— Там кривая березка, — вдруг сказала она.

Я подумал: «Только б не сойти с ума!», и она подумала — вслух:

— Только б не сойти с ума! — и добавила: — Вон батюшка идет.

Для усиления мистического мотива от толпы перед пожарищем отделился отец Киприан в темном будничном облачении и пошел прочь по улице.

— Я его с детства знаю, он добрый. Давай, как он скажет, так и поступим, а?

Через считанные минуты мы втроем сошлись в палисаднике у родника, над которым возвышалась белая беседка, обрамленная по земле плитами и скамьями из белого камня и темно-зелеными вечно-печальными кипарисами. По моему настроению — нездешний колорит, библейский. Но заговорил я с нелепой, от волнения, игривостью:

— Огнь небесный колдунью испепелил?

На что отец Киприан отвечал со сдержанной простотой:

— Там бензином попахивает.

— Неужели кто-то покусился?

— Вряд ли. Она тут многим — и мне в том числе — на сегодняшний пожар намекала.

— То есть старуха сама себе аутодафе устроила? Господи! — содрогнулся я. — А Мур — кот ее?

— Спасся. Сидит в сторонке, наблюдает.

— И об этом Морава намекала: бедняга оживет, а к кому-то вернется его лихоманка.

Отец Киприан промолвил:

— Средневековые схоласты спорили: сколько чертей поместятся на кончике иголки. Господь после грехопадения одел человека в кожаные покровы, чтоб мы поминутно не видели несусветных монстров, не слышали безобразного визга тех, кто окружает нас, липнет к каждому открытому участку тела.

— И все же: как мертвая могла сама себя после смерти сжечь?

— По моему разумению, здесь не обошлось без чьей-то помощи.

Священник перекрестился. Маня смотрела на него, широко распахнув лучистые глаза, и у меня слегка отлегла от сердца моя «лихоманка». Мимо церковной ограды, наконец, промчалась ядовито-красная машина с таким трубным гласом, что заломило уши.

— Поздно, — сказал батюшка. — Все уже догорает.

— А избушка в лесу? — впервые подала голос Манечка. — Тоже сгорела?

Мы враз глянули на восток: Чистого леса из низины не видать, но и дыма над ним тоже. Незабвенное лето 2002 года дымилось и горело, и смрад в воздухе стоял великий, но позже — еще только-только кончался май.

Я проговорил просительно:

— Отец Киприан, мы с Марией нуждаемся в совете.

Он кивнул и указал приглашающим жестом на скамью у входа в беседку, под сводом которой непрерывной тонкой нитью стекала вода.


В грязи

— Отец Киприан, вы ведь никому не расскажете? — Старик наклонил седую голову. — В ту ночь на пятницу я видела в окошко, как Алексей вытирал носовым платком окровавленный нож.

— Да, я хотел стереть свои отпечатки пальцев. Это зафиксировано в протоколе.

— В протоколе?

— Да, следователю известно.

— Что известно, что?

Батюшка сидел меж нами с деревянными четками, поворачивая круглое лицо на каждую реплику; Маня спряталась за ним, я ее не видел.

— Еще до нас с Юлой кто-то побывал в избушке: зажег свечу на комоде и налил вина со старухиным глюкогеном в бокалы. Это не ты сделала?

— Не я.

— Мы выпили и отключились. Очнувшись, я увидел нож у нее в спине и выдернул его.

— Зачем?

— Плохо соображал. — Меня вдруг затрясло той противной мелкой дрожью, которую я заработал той ночью. — Я даже подумал, что в этом проклятом обмороке сам пролил кровь.

— Ты не виноват?

— Там был кто-то третий!

— Кто? Громов?

— Может, и… Не знаю. Я пошел сдаваться, упал в погреб, кем-то открытый, а когда выбрался из него, трупа на диване не было. На полу лежал нож… — тут я заметил ее взгляд из-за плеча батюшки, устремленный на дрожащие мои руки, и спрятал их под мышками. — Доказательств, что я не убийца, у меня нет. Расскажи, что ты знаешь про ту ночь.

Маня дала слово отцу, что со старшей сестрой видеться не будет. (Все-таки чересчур по-пуритански, обычно русские отцы и дети мягче.) И она буквально соблюдала условие — не виделась, — однако телефон оговорен не был. Нет, не сотовый, Маня и номера не знала. Культовая писательница повествовала о нашей с ней любви, пока не физической, но вот-вот… «Вот-вот» намечалось на четверг: на ночь мы едем в заколдованную избушку.

— Тебе была известна эта избушка?

— Всегда. Сколько себя помню.

— Но почему ты мне не призналась?

— Ты не спрашивал. Это была наша тайна. А почему тайна… не знаю. В четверг утром Юла сказала, что хочет проверить твою силу.

— Звучит двусмысленно.

— Она все посмеивалась, так по-взрослому. И на мой вопрос: «Ты собираешься заняться с ним любовью?» — ответила со смехом: «Любовь любовью, а дело делом». А ночью, в полудреме, я вдруг услышала крик: «Мария!» — и проснулась от страха.

От страха она пошла в самое сердце страха, в самое пекло преступления… Тут требуется или великая любовь, или равновеликая ненависть. Доброе умное лицо священника не выражало ничего, кроме доброты и ума, а я склонялся к любви — так мне было легче, — помня слова их отца: между сестрами всегда существовала необычная душевная близость, нечто вроде телепатии.

Промежутка между криком и черным провалом как будто не было. Она помнит, как удержалась на краю, закрыла люк и пошла на слабый свет: сестра на ковре в изломанной неестественной позе, с окровавленным ртом.

— А его не было.

— Кого? — прошептал я.

— Тебя. Теперь я знаю, отец Киприан, как невыносима тяжесть мертвых.

Батюшка кивнул и погладил Манечку по голове, точно ребенка.

— Вдруг — голос издалека, одно невнятное, но почему-то ужасное слово.

Я подсказал:

— Мур — умер.

— Умер, — повторила Маня. — Мне было страшно выйти из избушки.

— И ты задержалась на кухне? На крышке люка?

— Может быть. Но Юлу надо было отнести к папе. Я вышла, кто-то по тропинке идет к дому.

— Кто?

— Я ведь думала, ты, я только шаги слышала.

— Ты слышала шаги Моравы, она звала кота: «Мур!» А я был в погребе.

Мы разом нагнулись и взглянули друг на друга с напрягом, да, но не с тем, обреченным («Ты убила!» — «Ты убил!»), а с разгоравшимся доверием. Возможно потому, что между нами старый батюшка молча перебирал четки и наши страсти разбивались, не сталкиваясь, как о скалу.

— Я решила, что это идет убийца, и повернула назад, за дом.

Во мраке (я помнил тот лесной мрак на задворках, за сараем, за малинником — конец света!) чудилось, что за ней гонится убийца, она спешит из последних сил, как вдруг земля под ногами разверзается и затягивает ее вместе с трупом в ледяную глубину. Воды? Грязи.

— Нас с Юлой затягивала густая жижа, мне уже по грудь, и тогда… — Маня замолчала, я поднялся и встал напротив, но она меня даже не заметила. — Тогда я ее отпустила, оттолкнула, чтоб освободиться, и протянула руки.

Она протянула руки, молча умоляя кого-то о помощи, и почувствовала в пальцах живую листву, струящуюся сверху, тонкие ветви. Схватилась, подтянулась, сорвалась — и ее накрыло липкой грязью с головой. Но какая-то попытка удалась, она выползла в кусты, начала потихоньку подниматься. Звездный прогал меж древесными ветвями наполовину загораживала тень… тень человека, она шевельнулась. Маня бросилась бежать назад, на огонек к окошку…

— К решетке приблизилось чудовище. Я тебя называл: прекрасный демон.

Мы пристально смотрели друг на друга.

— Я увидела, как ты вытираешь нож. И позже, когда все забыла, эта картинка (ты в такой позе — слегка нагнувшись) раза два всплывала при виде тебя, как фрагмент сна.

— Понятно. А когда ты все забыла?

— Наверное, когда бежала через Чистый лес.

Вот в чем сокровенный смысл названия — Чистый. Она бежала, подгоняемая ужасом безумным, через росистые поляны, осинник, овраги и бурелом, через сплетенья стволов, сучьев и веточек с мокрым от росы майским пухом — глаза не видели в темноте, а плоть ощущала и очищалась. Слабый просвет — и вот осветился весь ландшафт, луна рассталась с облачком, озарила крест на колокольне. Маня пошла туда, но калитка и ворота были заперты.

— Ты пошла в храм?

— Бессознательно. Я плакала и говорила: Господи, почему я здесь, как я очутилась на опушке, мне страшно… Лес меня исцарапал, истерзал, но очистил от болотной грязи и заставил забыть.

— Старуха заставила, наверное, ты ее видела в кустах. А как же кровь на сорочке?

— Она длинная. Когда я вбежала в заросли, то запуталась и упала. Пришлось подобрать подол, я прижала материю к груди. Той ночью кровь на рубашке я не заметила. И Тимур не заметил.

— За него не ручайся, Тимур человек наблюдательный.

— Так ведь ночь. Во всяком случае, вида он не подал.

— Но, наверное, рассказал об этом твоему отцу. Старцев хотел убить старого развратника, как вдруг сменил гнев на милость.

— Я обещала папе, что не выйду замуж.

— Ты всегда отца слушаешься?

— Всегда.

«Ну, это мы еще посмотрим!» — подумал я и вернулся к «делу»; уж который день разжигали меня нетерпение и азарт.

— Кстати, фотокор мне очень нужен… Отец Киприан, можно Мане побыть у вас? Боюсь, она в розыске.

Батюшка, не отвечая, бросил на меня выразительный взгляд; Маня поднялась, покорно опустив голову. Я обернулся: в калитке, как вратарь расставив ноги, стоит ласковый дядя Степа.


Запах плесени

Я быстро подошел и зашептал лихорадочно, что Маня может показать место захоронения… она не виновата, разумеется, но…

— Все растрепали? — прошипел дядя Степа.

— Про отпечатки я ни слова…

— Ладно! С вами мы потом разберемся, — и тут же задушевно заулыбался: подошли батюшка с Маней. — Надеюсь (улыбочка еще та!), наручники нам пока не понадобятся?

Заговорил отец Киприан — по контрасту — со страдальческой серьезностью:

— Эту девушку я знаю с ее раннего детства, Степан Сергеевич. Она не убийца. Мария хотела помочь своей сестре, но в результате попала в трясину.

— В нравственную трясину, — уточнил следователь. — Кирилл Константинович, каждый делает свое дело, правда? — и заторопил Маню (и я, понятно, не отставал) к знакомому мне уже микроавтобусу в конце села. Где еще дымилось логово Марины Моравы, тяжко тянуло гарью и душком обгорелого мяса. И где нас поджидала неминуемая встреча.

— Пока — учтите, пока! — она привлечена в качестве свидетельницы, — уверенно отбивался Быстров от натиска советского классика. — Окровавленные отпечатки Марии Старцевой обнаружены в лесной избе.

— Я еду с вами!

— Пожалуйста. Ваша дочь нуждается в поддержке, она, видите ли, вдруг поимела желание показать нам, где спрятала труп своей сестры.

К чести прозаика, он не продолжил жалкие препирательства и почти внес ее в «газель»; за ними полез Покровский с мучительной гримасой от головной боли и, разумеется, наш порнограф-папараццо, дрожа от возбуждения в предчувствии совсем уж умопомрачительных сенсаций (а может быть, и по более личным мотивам). — «Добро пожаловать, — задушевно приговаривал дядя Степа, — всем места хватит», — и сел между отцом и дочерью.

Тронулись.

— Итак, ваша роль в убийстве Юлии Глан.

Мужчины нестройным, но горячим хором запротестовали против такой формулировки.

— Молчать!.. А вы, девушка — отвечать!

Сквозь гул «газели», потом в затишье на опушке восстала вторично, в сжатом виде история потрясающая, с поистине сюрреалистическим колоритом: крик из «ниоткуда», ночь, свеча, труп с окровавленным ртом, «умер-умер-умер», шаги в лесу, страх, боль, береза, монстр в зарослях… Я ожидал, но Маня про меня не упомянула.

— Неужели это правда было со мной?

— Подтверждаю, — вдруг сказал Страстов. — Гостя на даче у Федора Афанасьевича, я в ту ночь вышел прогуляться и с холма увидел, как бедная девочка бежит от Чистого Ключа к озерам. Я поймал ее и постарался успокоить.

— Впервые слышу, господин журналист.

— Мне в голову не пришло, что наша встреча имеет отношение к убийству, господин следователь.

— Вы хотите сказать, что такое поведение — бегать по ночам в окровавленной рубашке — обычно для Марии?

— Уж прям в окровавленной! — уклонился Страстов от ответа. — Пятен я в темноте не заметил и отвел Манечку домой.

— Почему ты мне ничего не рассказала? — отец погладил дочку по голове, она прижалась к нему.

— Мне тоже хотелось бы… — начал Быстров.

— Я ничего не помнила.

Следователь усомнился:

— И вдруг ни с того ни с сего вспомнили?

— Только сегодня.

Тут и я веско вставил свое слово:

— Известный психотерапевт Лев Петрович Тихомиров объяснил мне, что со смертью экстрасенса (в нашем случае — Марины Моравы) его власть над испытуемым кончается.

Дядя Степа хмыкнул, мы покинули автобус и проникли в предзакатный Чистый лес, который встретил нас прелестным пеньем и ароматом и — дальше вглубь — зеленой, сумеречной с солнечными пятнами тишиной.

Странность первая: перед избой, запертой на амбарный замок, разгуливали пестрый петух и курочка ряба.

— Кто их выпустил? — пробормотал

Быстров и переключился на Маню: — Покажите, куда именно вы побежали с трупом.

— Вон туда, за дом.

Растянувшееся шествие «вон туда» я замыкал, оглядываясь, покуда петух, горя глазом, не пропел. Все так, вот и свеча горит меж занавесью и рамой, озаряя пурпурным светом потемки памяти…

Однако! Это уже не странность, а диверсия! Я нагнал следователя, мы воротились.

— Что за чертовщина!

— Вот-вот вспыхнет, как в селе, — шептал я, — подсвечник-то из дерева. И там, должно быть, такой же был…

— Взломать дверь! — громогласно проявил оперативность дядя Степа.

На этот раз отличился я, пойдя на таран с найденным возле сарая бревном (лопнули уже починенные петли), нырнул в черное пространство, нахлынувшее наружу едким духом керосина, и успел в последнюю минуту задуть свечу. Так уцелел Чистый лес.

— «Свеча горела на столе, — завел, по привычке, Страстов пластинку из Пастернака, — свеча горела. На свечку дуло из угла и жар соблазна вздымал, как Ангел, два крыла крестообразно…»

— Да будет вам… — Быстров в раздумье по-стариковски жевал губами. — Кто ж это занимается безобразием…

— Господин следователь, та же картина наблюдалась в сельском доме дьяволицы. В предчувствии трагедии я обогнал своих друзей…

— А куда вы с друзьями направлялись?

— В храм, свечки, по совету Платона, поставить за здравие младшей сестры, за упокой старшей. Вместо храма я побежал к Мораве и успел в окошко сфотографировать ведьмину свечу за секунды до пожара. Фотографии вам представлю.

— Вот и не верьте после этого в магию, — сурово вставил Покровский.

— Надеюсь эту вашу «магию» словить, — проворчал дядя Степа. — Девушка, где ваша березка?

За «волшебным замком», за сараем, малинником, ельником (на краю света, вновь подумалось) пряталась в густых зарослях та крошечная лужайка с нежной муравой — на самом деле болотце, округлое, как колодец, с ряской, отливающей изумрудным золотом.

— Вон там я упала!

Лужайка-ловушка была окружена желтыми цветами купавны, занесенной в «чернокнижие», и молодая плакучая береза склонялась над ней. Листья кое-где оборваны, веточки обломаны, но в целом деревце=спаситель за неделю уже оправилось и сейчас под вечереющим ветерком, раздувающим зеленое кружево, охорашивалось перед нами. Все так красиво, и такой ирреальной жутью веет от этой могилы «в грязи».

Быстров, сдвинув рукав пиджака, взглянул на часы.

— Вот-вот в лесу стемнеет. Прошу всех покинуть место происшествия.

— Не проверив, здесь ли останки? — угрюмо спросил Старцев.

— А как вы сейчас проверите? Если ваша дочь настаивает на своих показаниях…

— Настаиваю!

— …завтра проведем эксгумацию.

Тут глаза археолога, привыкшие различать микроскопические детали, засекли серебристое пятнышко… еще одно… пять серебристых точек на желто-зеленой пленке. Я рванул к березке, лег плашмя на твердую землю и опустил руки в жижу, нарушив равновесие воздуха и воды — радужные пузыри начали лопаться на поверхности, взрываясь миазмами.

— Ведьмина лаборатория! — закричал я, отвернувшись, оглушенный вонью. — Трупом пахнет!

— Плесенью, — Быстров принюхивался, как ищейка. — Ну-ка встать, пошел отсюда!

Но руки мои уже нащупали склизкие, мягкие пальцы с серебристыми ногтями; я потянул труп на себя, высунулась белая кисть, раздался всеобщий вопль, и почудилось, будто мертвая тянет за собою…

— Помоги, святой Пантелеймон! — нечто совсем неожиданное у меня вырвалось. И услышал я Страстова: «Помешался археолог!» И Покровского: «Это сон, в момент убийства Алексею приснился остров из романов Юлии…» И вдруг — в самое ухо: «Держи, не отпускай, я тебе помогу!»

Но и вдвоем с отцом мы не справились, трясина не отпустила ее; что-то ухнуло в глубине, и белая рука скрылась… и я б, наверное, следом (не помешался археолог, но был очень не в себе), меня оттащил от ведьмина омута Старцев.

Опомнился я уже на исходе чудовищного эпизода: скорбный отец прижимал к себе Манюню (сейчас ангела из старого фильма), фотокор неунывающе фотографировал, на лице Платона застыла гримаса ужаса…

— Алексей, — прошептал он, — вы не ошибаетесь? Это Юла?

— Рука распухшая, но я опознал наощупь, я всегда…

Тут видавший виды дядя Степа подал команду:

— Сейчас вы все отсюда слиняете! Немедленно!

— Смените тон! — оборвал знаменитый романист. — Я останусь здесь до эксгумации.

— Нельзя, Федор Афанасьевич. Я вызову охрану, не беспокойтесь.

— За что не беспокоится — за трупы?

— «За трупы», вы сказали? За какие трупы?

В их нервное препиранье врезался низкий женский голос:

— Федор, то была Маня?

По эффекту страха новый эпизод почти равнялся предыдущему: в оглушительной тишине слева от меня зашевелились заросли — сейчас появится Мария, прятавшаяся тринадцать лет в заколдованном лесу.

Дрожащими руками я раздвинул ветви — черная шляпка на ней и лицо полускрыто вуалью. Когда трепет присутствующих достиг накала, из кустов вышла Лада (что было немедленно и навечно зафиксировано расторопным папараццо). Напряжение чуть-чуть спало.

— А-га! — ласково пропел дядя Степа. — Добро пожаловать, поджигательница! Не отрицайте, вас видели выходящей из дома Марины Моравы за полчаса до пожара и описали. Что скажете?

Она подошла к роковой березке и подняла черную сеточку с глаз на шляпу.

— К этой трупной яме я не имею никакого отношения.

— А к пожару? Что вы здесь делали?

— Попрощалась с Чистым лесом и пошла на станцию, как вдруг услышала ваши вопли и вернулась.

— Да кабы не наше появление здесь, от элитного леса пепелище бы осталось!

— Может быть, покойная именно этого хотела, мне неизвестно.

— Вот как? Вы же попрощались с лесом.

— Как всегда: до следующей встречи. Лес — мой. Но я не прогоняю вас отсюда, а объясняю: мною выполнена — всего лишь, безо всяких «поджогов» — последняя воля хозяйки: зажечь после ее кончины две свечи. Что я и исполнила.

— И запах керосина и там и сям не почувствовали?

— У меня насморк.

— Не играйте — доиграетесь! Как вы узнали о ее смерти?

— Марина по мобильнику позвонила мне домой, как и условлено было: наступает агония. Я приехала, старуха была уже мертва.

— Как вы узнали?

— Прощупала пульс. — Тихомирова схватила ближайшего, то есть меня, за руку и продемонстрировала. — Вот так.

— Вот почему доктор, — забормотал я, — там на острове был доктор, потому что…

— Черкасов, не заговаривайтесь! Вы убедились, — уличал следователь поджигательницу, — и зажгли свечу на деревянном подсвечнике, пропитанном горючим…

Я уже не слушал, простая информация (как Тихомирова слушала у бабки пульс) вогнала меня в ту дикую дрожь, в ту ночную, подземельную трясучку, что еще накатывает редко, но метко… Господи, неужели я нащупал путь к разгадке?


Орудие убийства

Я затаился. Проверку (мою собственную, субъективную) провести несложно. А вот добыть веские объективные доказательства — потребуются уловки и ухищрения… и как можно скорее, сегодня, сейчас — уличить и сдать… промедление смерти подобно!

Я попросил у Федора Афанасьевича разрешения позвонить — авось сработает! — и еще посидел немного за письменным столом, собираясь с мыслями, созерцая из окна мансарды разнообразный ландшафт с холмами, низинами, водами, птицами и спасенным Чистым лесом на горизонте.

Как только мы прибыли на дачу Старцевых (следователь подкинул и никого пока не арестовал), я помылся до пояса и надел чистую рубашку хозяина — но все казалось, от меня пахнет трупом. «Плесенью», — уточнил Быстров. Плесенью пещер и склепов с древними захоронениями, среди которых лежало тело возлюбленной моей жены. Боже мой, Боже, не дай воротиться той муке, тому отчаянию… Страстов меня туда вернул!

Я очнулся от собственного стона. Хватит! Перейти «мост вздохов» и думать. Тот душок разложения много лет назад и недавний… да, в погребе — вот почему померещилось, будто я замурован. С чем ассоциируется ужасный запах — предельный душок на земле… с могилой, пещерой, погребом, дьяволовым болотцем, доктором… Теперь разберемся: почему после смерти — «доктор»? Пусти память в обход, дай волю подсознанию… Доктор приснился мне в момент убийства Юлии Глан! Правильно. А за его образ, образ Святого Пантелеймона, цепляется евангельское: «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Что прозвучало тогда в «Русском Логосе»: «Блаженство кротких и нищих духом — оригинально, чудно, блеск!» — и я ощутил приближение смерти и сказал… ведь говорил же я им всем: ей грозит опасность! Они меня высмеяли — ясновидящий внук адмирала — и правда претенциозно, но действительно погибли и девочка, и мальчик — в том доме, что пугал их и притягивал с детства…

— Черкасов! — донесся с галереи бодрый голос фотокора. — Заждались!

Понятно, он опять подпольно пронес бутылку в дом, где царствует «сухой закон». А такие нервные встряски, как сегодня на болоте, чрезвычайно возбуждают аппетит, и Манечка собрала на стол что было в закромах, в частности, копченый окорок. Как раз в момент моего появления справедливо порезанные порции уже лежали на тарелках и хозяин протягивал своему литературоведу нож; и словно специально для меня разыгралось зрелище: лязгнуло железо, Платон, чертыхнувшись, поднял руки над своей тарелкой, на которую закапала кровь.

— Федь, я у тебя попросил…

— Да кто ж за лезвие хватается!

— Ты ж за ручку держал!.. Артерия, должно быть задета…

Тут подошла Манечка с бинтом и йодом; Покровский умудрился обе руки задеть и ворчал:

— Не ножи у вас, а скальпели…

— Ну-ка! — как боевой конь, встрепенулся я и взял нож в крови. — Острый, как скальпель, кончик заточен, веточка на ручке, глядите!.. Федор Афанасьевич, вот вам орудие убийства, готовое к делу.

Пронесся не вопль (как там, у трупного омута), а горький вздох: интеллектуалам, жаждущим прильнуть к чарке, пришлось настраиваться на продолжение следствия. Они не заслужили передышки.

— Ничего не могу сказать по этому поводу, — сказал Старцев. — Я его не готовил. Манюня, это ножи из кухонного стола?

— Я взяла шесть штук… машинально, не приглядываясь.

— Да ведь те два — у Быстрова, — прошептал Платон.

— Это третий, — констатировал Старцев очевидное. — Его подложили. На кухне или тут.

— Папа, зачем?

— Обелить Громова и очернить тебя, — писатель говорил устало, без гнева, без чувств.

— Я его посадила, — у Тихомировой слова вылетали изо рта клубочками дыма. — Надеюсь, тут я вне подозрений.

— А кто в подозрении? — азартно вмешался фотокор; Лада продолжала, его игнорируя:

— Алексей, ты не отдал вещдок следователю?

— Пока нет.

— Ты ведешь какую-то отдельную изощренную игру.

— Может быть.

— Ну, не стесняйся, тут все свои. Пусть знают.

Мы разом (все, кроме Мани) выпили водки, я бросил небрежно:

— Вы слишком любите фотографировать, Тимур.

— Почему «слишком»? Остановленное мгновенье бывает прекрасно, его блеск или убожество воспринимают через мой взгляд.

— Это правда, — кивнул я. — Денис так увидел свою подружку Юлу.

— Как?

— Я вам потом покажу, поверьте на слово.

— Вы покажете мне, — вмешался Старцев угрожающе. — Ну?

Что было делать? Знаменитый писатель глянул мельком и засунул фото в карман рубашки.

— Папа!..

— Тебе незачем это видеть. — Что-то жалкое почудилось мне на миг в его облике; он повернулся к фотокору, обратился на «вы»: — Негативы у вас?

— Я все пришлю. Мне уйти?

— Как угодно.

— А мне неугодно, — вмешалась Тихомирова, — потому что мне неясна его роль в убийстве.

— Твой Юлий в этом качестве, как видно, вас всех не устраивает, — усмехнулся фотокор. — Так за что он сидит — за юродство?

Ответил я:

— Громов не юродивый и сел по делу, но не по нашему.

Все на меня так и вытаращились.

— По какому? — изумилась Лада.

— Знаешь такого: сэр Джоуль?

Она покачала головой; у Страстова затрепетали ноздри, как у хищника, чующего дичь.

— Интересно! А следователь в курсе?

— Пока нет. Пусть пока Юлик посидит. Вернемся к нашим местным баранам. Тимур, в субботу поздно вечером вам позвонил Денис и сказал, что у него есть пикантная фотография. И что он готов ее продать, так?

— Уверен, что вы всего лишь блефуете. Однако мне скрывать уже нечего: он был готов продать, но я не был готов заплатить. Я стреляный волк…

— Воробей, — поправил я. — Но проговорка правильная: надежнее было его убить.

— Да чего ради? Мы живем в таком «отвязанном» мире, что «обнаженная маха» уже никого не шокирует. Кроме близких. Приношу свои извинения, Федор, и в свое оправдание скажу: она сама захотела, я был против, честно. Не накачивал спиртным или наркотиками, вглядись в ее лицо. Они — такие, поверь.

Старцев отрешенно молчал, на лице — отвращение… не к папараццо даже; как бы сказать — философское, к жизни. Мне захотелось оживить его, пусть в гневе!

— Федор Афанасьевич, и Денис мне говорил: «Вы нас не знаете, мы другие». «Вы пижонили, а мы умираем», — вот что он сказал. И наутро умер. Их обоих зарезали, — я поднял нож со следами крови, — таким вот ножом.

Наступила завороженная пауза.

— Понимаете? Среди нас убийца.

— Ну что вы так смотрите? — усмехнулся Страстов. — Лада, у меня не было причин убивать твоего…

— Маньякам не нужны причины!

— Я — маньяк?

— В своем роде. Ты страдаешь по девственницам и ради чистого ангела пойдешь на все. (Федор, спрячь от него Маню.) Да, шантаж — старомодная чушь, в твоем случае. Ты, паскудник, не смог простить детям их любви.

— Любви? — переспросила Маня.

— Не смог, — заявил паскудник и выпил водки, — потому что о ней даже не подозревал.

И я высказался:

— По выражению Дениса, секса с подружкой у него не было.

— Значит, было юное невинное чувство, — резюмировал идеалист Платон. — Ты растлил детей. И за это ответишь.

Откровенный вызов в его голосе наконец пробил брешь в циничной уверенности папараццо.

— Дети? Наркоман со стажем и мировая знаменитость, которая занималась порнографией! И если до сих пор вы живете без прессы, благодарите меня! Впрочем, труп найдут — начнется вакханалия.

— Не переводи разговор, — в негромком голосе Платона звенела сталь. — Когда ты соблазнил ее?

Страстов как-то странно рассмеялся.

— Не я! Она, Федор! Твоя Лолита — меня, стареющего Гумберта. Обойдемся, надеюсь, без подробностей?

— Наверное, они нужны для следствия. — Старцев кинул на меня ледяной взгляд (чем сильнее распалялись друзья его, тем больше «холодел» классик), я кивнул. — Маня, выйди.

— Я же знаю.

— Скажи, что ты знаешь и от кого.

— От сестры. Три года назад здесь, на даче, Тимур сделал Юле предложение.

— Сначала Юле, потом тебе, — не выдержал я. — Как он к семье вашей сердечно привязан!

— Истинная правда. Помню, все куда-то ушли…

— Мы с папой пошли на литургию, было воскресенье.

— О, черт! Ведь помню: по всей округе звон колоколов, во всю силу благоухание персидской сирени… «Никогда я не был на Босфоре…» — по привычке затянул было фотокор из «Персидских мотивов». — Впрочем, был. Я везде был. Так вот. Сижу, пью чай, ни о чем не помышляя, на галерее. Выходит из детской девочка с распущенными волосами, такими пышными и длинными, как у леди Годивы, что до меня не вдруг дошло: девочка — голенькая. Садится ко мне на колени и спрашивает: дядя Тима, что такое любовь? Весь в огне я попросил ее руки с условием…

— Маня, выйди.

— Да я знаю, папа: Тимур и мне предлагал.

— Господи, кому я только ни предлагал: по всем континентам… и беленьким, и желтеньким, и черненьким. Никто не согласился, кроме твоих дочерей, Федор. Но и тут, я вижу, облом.

— Что же это за сатанинское условие? — чрезвычайно удивился Платон, выразив всеобщее чувство.

— В твоем духе — платоническое — моя жена, которой я буду верен до гроба, навсегда останется девушкой.

Все как-то призадумались. Я смотрел на нее, она отвечала доверчивым взглядом. «Эту девушку я знаю с ее раннего детства», сказал священник. Поверим отцу Киприану, ее воспитали в изоляции от грязного грешного мира, который все-таки ловил ее, но пока не поймал.

— Тоже мне Блок с Софией Премудростью! — фыркнула Тихомирова. — Ну, его Любовь показала ему премудрость. И поделом.

— Эксперимент рискованный, — кивнул эрудит Покровский, — непрестанное неутолимое вожделение. У Лондона есть новелла на эту тему «Боги смеются» с печальной концовкой. Потому что условие монастыря в миру — подвиг, который ты извратил. И не ври, будто девочки согласились…

Страстов перебил:

— Юла согласилась. Известное выражение «девочка с огоньком» переиначим: «с холодком». Да, она была такой снежной королевой. Год мы с ней встречались — тайком, романтично, по-студенчески…

— Будет врать-то! — опять не выдержал я. — Семнадцатилетнюю школьницу вы развратили до того, что через год уже она написала свою непристойную «Школу». И тема ваша — эротика в монастыре.

— Я тут ни при чем! Свои литературные занятия Юла от меня скрывала, а через год — весной мы должны были пожениться — я с ней расстался.

— Почему?

— У нее завелся мужчина.

— Кто такой? (фотокор пожал плечами) Маня, может, ты знаешь?

— Нет.

— Вот и мне она его не назвала, просто призналась, что нарушила условие. Но я ее не убил. Юла прожила еще два года.

— Позвольте поблагодарить вас за это. — Я приподнялся и с шутливым поклоном протянул ему руку, но ответного движения не дождался.

— Что за юмор?

— Вы чего-то боитесь?

— Уберите от него нож!

Так вот чего испугался фотокор, побывавший во всех «горячих точках»! Странно. Платон осторожно взял нож забинтованными руками (Старцев умудрился порезать ему ладони — тоже странно, «странности» нарастали… здесь убийца!), вглядываясь в засохшее пятнышко собственной крови:

— Чик-чик — и нет человека! Какая тончайшая заостренная сталь, почти ничто, почти прозрачная паутинка отделяет нас от вечности. Пожмите друг другу руки, друзья, ведь там, может быть, мы уже не увидимся, козлов отделят от ягнят. (Под «платоновским» взглядом мы обменялись рукопожатиями.) А что касается мужчины, — продолжал литературовед, — догадаться нетрудно.

Я конкретизировал:

— Имеется в виду издатель?

— Вы ж его созерцали: своего (и чужого) не упустит. Вдруг — девочка, публике неизвестная, без поддержки, под изысканным псевдонимом, приносит весьма смелую вещь. Талант и красота, увы (или ура! — чтоб авторы не отвлекались), редко совпадают, а тут налицо утонченность нордических героинь Ибсена, Гамсуна в сочетании с творческой страстностью Рафаэля… Ведь так, Манечка?

— Юля была прелесть, но про издателя ничего не рассказывала. Вообще о своей работе ничего, потому что мне «Школа Платона» сразу не понравилась… может быть, я не поняла, я виновата…

— Нет, нет! Кто соблазнит малых сих, тому отлучение, огнь адский!

Кое-кто улыбнулся на «чудачество», Тихомирова ядовито заметила:

— Какой вы милосердный «Ангел-хранитель»! А «Зигфрид» — мелкий мошенник.

— Крупный, — вставил фотокор. — Не интеллигент, вульгарен, с криминалом связан, но!.. не убивают издатели авторов бестселлеров.

Издалека, приближаясь, послышался шум, будто кто-то за кем-то гнался. Я подошел к ступенькам, спускающимся в сад: по аллее меж гроздьями и левкоями гнался за своей химерой «Зигфрид» в полосатом мелкобуржуазном пиджаке.

— Я ж не вас звал!

— А явился незваный, хуже… знаете кого! И званый будет, не волнуйтесь, попозже. — Вагнер вскарабкался на галерею. — Привет. — Мы обменялись рукопожатиями. — Привет, элита! Чего пригорюнились? Добили талант! Археолог вас предупреждал две недели назад: смертью пахнет.


Дети и их родители

С появлением издателя драматическое действие на золотом закате (на галерее, где сидели за поминальным столом «те же и Вагнер») чуть усмехнулось «в сторону» фарса и вновь проявило стихию страха и суровую стройность трагедии, но… но все-таки и усмешечка осталась, притаившись в складках старинных декораций: вскрывать постыдные тайны в присутствии Джона Ильича — все равно что запускать козла в огород. Он присел на перила, должно быть, потому, что его не пригласили за стол — и отвечал всем с полной бесцеремонностью. Но никто не покидал место действия.

— У Юлы на Кутузовском — помнишь, археолог, ты раньше меня смылся? — я нашел ее фото в экстремальном виде. Это кто упражнялся?

— Вот он, — я указал на Тимура.

— Когда?

— Три года назад, — невозмутимо ответил фотокор. — До вас.

— Твое счастье. Ты что — сутенер?

Страстов поморщился; у Вагнера была неприятная привычка орать.

— Нет, я для себя снимал. Точнее…

— Значит, импотент?

— Вагнер, «это было и прошло, все прошло и вьюгой замело». Девочка захотела сфотографироваться в стиле «ню».

— Она была женщиной. Ты сделал…

Тимур перебил:

— Во-первых, не я. Во-вторых: откуда вам известно, что она была женщиной?

— Оттуда!

Тихомирова расхохоталась. Платон заметил грустно:

— Самцы уступают друг другу первенство.

Фотокор ушел в дальний угол галерейки, пробормотав «досмотрю до конца»; Вагнер перекинулся на новые жертвы:

— «Ангел-Хранитель», вы затравили юный талант, вы не ангел, а монстр! А вы, мадам, устроили бордель для детей в своем Чистом лесу! А вы, «великий писатель земли русской», турнули из дома родного ребенка…

— Помолчи, Джон! — Я понял, что вот-вот его действительно турнут, а он был нужен мне. — Всех обличил?

— Только начал, еще не добрался до внука адмирала. С твоего появления бесы закрутились!

— Я невольно ускорил развязку, а бесы закрутились гораздо раньше. Убийца — не Громов.

— А кто? — спросил издатель тихо, даже смиренно.

— Вот мы как раз и вычисляем. Похоже, он среди нас. Видите вон тот нож со следами крови?

— Разве нож не у следователя?

— Это третий, идентичный орудиям убийства. Не знаю, зачем его принесли сюда, — упредил я вопрос. — Помнишь свои слова: «Пока не увижу ее истлевающий труп, не поверю». Помяни рабу Божию Юлию.

— Ты видел?

— Сегодня. Видел ее кисть с серебристыми ногтями.

— Одну кисть? Где?

— Она торчала из болотной жижи, пахнувшей трупами, то есть плесенью. Я наощупь узнал руку…

— Ты мог перепутать!..

— Нет. У меня профессионально чувствительные пальцы.

Вагнер внезапно пошатнулся, чуть не опрокинувшись в сад, пересел на пустующий стул Страстова, схватил его стопку, налил и выпил залпом.

— Странно. Мне не по себе.

— Что ж тут странного?

— Сколько я народу похоронил… нормально. А тут… Где это болото?

— Оно мое, — с усмешкой вмешалась Тихомирова. — Мне досталось десять гектаров леса по завещанию Анны Моравы.

— Опротестуем! Заповедник — народное достояние! И за какие ж заслуги вас ведьма вознаградила?

— По давней дружбе.

— По давней, — подтвердил я. — В том омуте не один мертвец, правда, Лада?

Вместо нее заговорила Манечка:

— Мама меня звала, меня и Юлу. Она кричала: «Маня! Юла!»

Я испугался: монотонная заторможенная интонация — не признак ли прежнего «ступора», как вдруг она заплакала, слава Богу, по-детски всхлипывая.

— А Дениска зажал мне рот.

Я обратился к отцу:

— Юноша вас шантажировал?

Прозаик во всеобщем ажиотаже не участвовал, а все больше угрюмел, глядя на закат.

— Федор, очнись! — воззвала Лада. — Это правда?

Наконец он отозвался:

— Правда. Он звонил ночью, но я ничего не понял.

— А в воскресенье понял?

— Лада, мы не встречались, я увидел его вместе с Черкасовым уже мертвым.

— Юла у тебя позаимствовала наш ключ от избушки?

— По-видимому, так. Я вчера искал его — не нашел. Скажите, — он взглянул на меня, — в чем, по-вашему, заключалась суть шантажа?

— Федор Афанасьевич, ваша дочь не больна, подсознательно ее мучают воспоминания о матери. Давайте освободим ее хотя бы от той детской фобии.

— Давайте. Как?

— Откровенностью.

— Пожалуйста. Я убил жену, а спустя тринадцать лет — старшую дочь и Дениса, который меня шантажировал.

— Папа!

— О боги! — содрогнулся в своем углу Страстов. — Не надо, Федор, там шутить, ведь кто-то вправду это сделал!

Включился Вагнер:

— А что, мать тоже убили?

— Марию никто не убивал, — твердо заявила Тихомирова.

— Но бедная дочка не может что-то вспомнить?.. Конечно, она помоложе сестры, та давно хотела жить отдельно от отца. Потому что, извиняюсь, Федор Афанасьевич, он ее достал.

— В каком смысле? — удивился я.

— Черт его знает. Совсем недавно она на него разозлилась: технику траханья, говорит, от папы узнала. Как это? — я обомлел. А ребята за вами подсматривали — по доктору Фрейду, это самое нормальное дело для детей, я и значения не придал. Но мать! Болото! Жуть!

— Не надо так говорить, вы папу слишком разволнуете.

— Маня имеет в виду, — пояснил Старцев бестрепетно, — что у отца начнется очередной запой и ей придется разыскивать меня по ночам. У нее очень трудная жизнь, но она не променяет ее ни на какую другую.

— Не променяю, папа, нет!

— И куда же это вы по ночам бегаете? — Я едва сдерживал раздражение. — Уж не к ведьмину ли омуту в Чистом лесу?

— Этот омут я увидел сегодня впервые.

— А ты, Лада? Помнишь, ты рассказывала о сюрреалистической встрече? Старуха несла охапку пахучей купавны и согласилась показать место, где растут желтые цветы.

Тихомирова глядела пронзительно, разминая крупными пальцами сигарету.

— Но я не знала точно, оттуда ли донеслись крики Марии.

В наступившей паузе вскрикнула Маня, точно раненая чайка; мне хотелось взять ее за руку и увести от местных монстров… желание несбыточное и мгновенное: мною владел азарт следствия.

— Папа, ты ведь не узнал мамин голос?

— Не волнуйся, детка, не узнал, — ответила за него Тихомирова.

Я попросил:

— Раскрой, Лада, эпизод поподробнее.

— Алексей, у тебя уже и лексика и интонация милицейские. Ладно. Помню, как мимо окна к сараю прошла Марина.

— А, старушка тут как тут! Не к сараю, а к омуту.

— Не знаю, никогда на эту тему с ней не говорила. Федор поднялся из погреба с бутылкой вина и спросил: «Как будто где-то кричат?» Я предложила пойти посмотреть, только надо одеться, старуха тут бродит. Он вообще не хотел, чтоб нас кто-то видел, да и крики не повторились. Эпизод, как ты говоришь, заглох сам по себе.

— Вам обоим Мария не снится?

— Это трагическая случайность, — отчеканила Тихомирова; сообщник ее продолжал молчать.

— Но ведь был розыск! И тогда и сейчас вы эти важнейшие подробности скрыли. Боялись за свои кристально-чистые писательские репутации?

— Хватит об этом, папе станет плохо.

— Не волнуйся, детка, — машинально я повторил Тихомирову, — больше не буду, — и пожаловался: — Туго соображаю, двое суток на ногах, сегодня приму снотворное и свалюсь. Поедешь, Манечка, в Москву?

— Нет, я с папой.

— Только учти: кто-то тут у вас играет в садистские игры, — я кивнул на заточенный нож. — Все учтите: я знаю, кто это… Никаких расспросов! Завтра узнает следователь.

— Назовите его сейчас, Алексей! — взмолился Покровский. — Как они тут с отцом останутся? Третья жертва? Ведь жуть берет!

— Сейчас не могу, в Москве последнее доказательство. А тут полагаюсь на вас… ну, заберите друзей с собой, моя «копейка» сдала не вовремя. Джон, ты меня отвезешь?

Застоявшийся в непривычном молчании Вагнер дернулся.

— О чем речь!

В какой-то судорожной суете (и фотокор уже давно подвалил к столу, за которым опозоренный «классик» возвышался, как скорбная статуя) вдруг раздался скрип ступенек под тяжелыми шагами. На галерее возник охранник Жора.

— Что делать, Джон Ильич?

— Что прикажет этот господин. Ты его знаешь.

— Это сотрудник издательства «Зигфрид», — пояснил я, — Дежурил у Юлы на подхвате, когда она работала над «Марией Магдалиной». Так вот, Жора, вы узнаете кого-нибудь из присутствующих?

— Конечно.

— Кого?

— Босса и вас.

— Это само собой. А больше никого? Всмотритесь в лица, повспоминайте, подумайте.

Я включил свет, абажур с кистями налился розовым уютом, все на миг зажмурились… В затянувшейся паузе Тихомирова пробормотала:

— Джоуль — это что-то из электричества?..

Вчерашняя школьница откликнулась машинально:

— Единица измерения энергии тока.

— Тока? Значит, берутся показания счетчика…

Тихомирова не договорила — Жора уже наметил жертву, проткнув воздух пальцем:

— Вот этот. Кажется, вот этот ночью (у меня уже дежурство заканчивалось) вошел в подъезд, запросто, то есть знал код… дней десять, неделю назад.

— Кажется?

— Я приходил.

— Правда? — Манечка обняла отца, прижалась лицом к лицу: нежным, светлым — к старому, обожженному жизнью. — Ты простил ее?

— Нет.

Я подошел к ним.

— Позвольте пожать вам руку на прощанье, Федор Афанасьевич.


Писательские гонорары

Покровский остался телохранителем при Старцевых, наследница болотца из чертова копытца унеслась на красном «феррари» фотокора, меня прихватил издатель, прилично набравшийся (Жора за рулем). После нескольких неудавшихся попыток вырвать из меня имя убийцы у нас с ним завязался любопытный разговор.

«Зигфрид» переводил гонорары самого доходного (и, сообразно, оплачиваемого) автора на пластиковую карточку Юлии. Однажды Вагнер с возмущением убедился, что ее мобильник отключен за неуплату. Как это могло случиться, коли все платежи производились автоматически, с карточки?

— И тут выясняется такая дикость! — Вагнер в волнении даже схватил меня за руку, и я ее с чувством пожал. — Юла всегда снимала большую часть денег, дома хранила: после дефолта, мол, никому не доверяю. И несмотря на все мои мольбы и слезы…

— Понимаю твои чувства, Джон. (Он всхлипнул.) Ты с ней расплачивался, как теперь говорят, прозрачно?

— Абсолютно чисто! Только по документам, все налоги платились тютелька в тютельку, я ж понимал: всемирная звезда, на виду… Словом, денег нигде нет. Черкасов, не ты взял? — В свете встречных фар вдруг уловились его внимательные, будто не пьяные глаза. — Да не ты, понимаю, что не ты… Вот такой вот казус.

— Ну а если Юла на себя деньги потратила?

— Если потратила, то не только на себя. Мы ее сколько раз переиздавали? И Запад уже начал платить, и премии, и «Зигфрид» одевал и кормил, то есть я покупал «ананасы в шампанском». Сквалыгой девочка не была; чего не было, того не было.

— Но ведь где-то она их хранила? Ты знал, где именно?

— Что ты! Кто ж про деньги скажет… Говорила: в квартире. Но даже «оперы» (я их настроил) все вверх дном перевернули — не нашли!

— Да уж, после тебя-то…

— Я обыскал, но не для себя — для справедливости… с «мокрыми» бабками связываться — ни-ни! Эта загадка меня прямо с ума сводит. Ты говоришь, не брал? Допускаю. Значит, отец. Не буду утверждать: спер. Но выпросил, он же приходил? Факт. Скрыл? Тоже факт. Наркоману нужны свободные деньги, но и алкоголику нужны. Такие приличные суммы! — прямо по-бабьи запричитал издатель. — Такие суммы!

— Да разве не видно, что они в обрез живут? Маня полы моет в чужих домах!

— Наградил же Господь соцреалиста такими детьми! Все улики против него, а она: люблю и верю. Я навел справки, поскольку сразу заподозрил: русский писатель — и в рот не берет! Правильно: до белой горячки допивается, а девочка за ним по ночам крадется, чтоб не утопился! Где ты такое видел?

— «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

— Сказано красиво, но куда классик деньги дел? Такие суммы! Такие приличные…

— А ты не подозреваешь тут более сложных чувств и помыслов?

— Подозреваю. Бабки взял убийца.

— Отец?

— Нет! Может, все-таки абсурдист?

— У него при обыске ничего подозрительного не обнаружено.

— В камере спрятал.

— В камере?

Вагнер зашелся от смеха.

— В камере — в смысле на вокзале! А чего он в тюряге торчит, если невиновен?

— Прячется.

— Ну и черт с ним! Отца с дочерью я категорически отметаю — по чувству, поскольку я сам отец и у меня дочки.

— Но ведь ты не алкоголик?

— Ни-ни, некогда! Сейчас я тебе скажу — и держу пари, ты подтвердишь.

— Ну?

— «Ангел-Хранитель». Подтверждаешь? Ну и черт с тобой! — Вагнер обиженно замолчал, но продержался минуту. — Черкасов, верь мне, это такая сволочь.

— Ты хорошо знаешь Покровского?

— Очень хорошо. Лично я с ним не общался, не имел чести быть представленным… фу-ты, ну-ты, лапти гнуты!.. но именно он, религиозный изувер, возглавил травлю бедной девочки. Бил в набат: сатанинский сериал, трилогия отчаяния… Уже и «Марию Магдалину» успел взять в оборот. Ну конечно, мы старались, рекламировали.

— Загадочное название «Мария Магдалина в зеркалах». Почему в зеркалах?

— Кабы я знал. Это она уже незадолго до смерти «зеркала» добавила.

— Рукопись так и не найдена?

— Кто теперь возится с рукописями? Деревня!

— Дискета, город.

— Извиняюсь. Ничего не нашел. Ничегошеньки. К Громову путь нащупал… да ты говоришь: он пустышка. — Издатель опустил стекло на боковом окошке, жадно подышал. — Кажется, я допер! Отец не деньги, а дискету спер. А может, заодно и деньги.

— Но как? При авторе?

— После убийства автора.

— Тогда у Старцева должен был ключ от квартиры.

— Почему нет? Перед нами разыграли мелодраму, я почти заплакал. А на самом деле? Сестрички общались….

— По телефону.

— Верь больше! Папаша по ночам общался. Я ж не говорю: убил. Но боролся с порочным творчеством. Тогда труба дело. Представляю, с каким сладострастием два старых и когда-то знаменитых идиота стерли текст. Навеки! Мы никогда не узнаем про «Марию Магдалину в зеркалах».

— И слава Богу. Меньше мусора на земле.

— Ну, ты, археолог, в пыль сотру!

— Не тот случай, издатель. И запомни на будущее, вечно только евангельское: «В первый же день недели Мария Магдалина приходит ко гробу рано…»

— Знаю, слыхал! — засучил ручонками Вагнер. — Камень от пещеры отвален, Ангел на гробе сидит… и т. д.

— Джон, зачем она извращала святыни?

— Не для всех они святыни… даже в этой стране. Для меня, например, нет. А для нее… для нее это была как бы игра. Острая, возбуждающая игра.

— Ты же был ее любовником. Признайся, наконец.

— Не я первый, не я последний.

— А кто был перед тобой?

— Как кто? Страстов — она мне сама призналась.

— Он же любит целомудренных, девственниц.

— Кто ж не любит… Она такой и была в семнадцать лет. Он у нее первый, совратил и бросил. Нормальное дело… если б не касалось меня.

— Фотокор не так рассказывает.

— Да что ж ты всем веришь-то?

— Ну хорошо. А после тебя кто — знаешь?

— Как кто? Ты. Она мне сама призналась.

— Джон, ты надо мной издеваешься?

— Я хотел тебя убить, — проговорил он просто и серьезно, словно сняв пьяную личину. — Мне это ничего не стоит. Кроме, понятно, долларов. Потом решил предложить их тебе, помнишь?

— Помню. Почему не убил?

— Юла запретила. Был скандал: если что с археологом — ни ее, ни ее книг я больше не увижу. — Он помолчал. — И правда не увижу.

— Неужели это было так серьезно?

— А то ты не знаешь!

— Не знаю. Мы были как брат и сестра.

Вагнер вдруг легко согласился:

— А может, и так. Юла к этому делу была равнодушна. Как и мать ее, судя по всему (тут папашу можно понять, из сутенерши прямо искры сыплются). Характер нордический, холодна, как лед из Гренландии.

— Вероятно, сублимация: вся страсть тратилась на «великие кощунства» — термин из Серебряного века, декаденты забавлялись и умирали. Но скажи, Джон: что привлекательного в такой любовнице?

— Тут свой шик. Меня ее проза заводила. Писательница и девчонка. Жар и холод. Словом, двуличный ангел.

— Некое раздвоение в ней было.

— Тайна. Как она говорила: «Оригинально, чудно, блеск».

— Не про себя — про кротких и нищих духом. На юбилее по телевизору слышал?

— Мы позже подвалили. Но у меня все интервью записаны — какой там у нищих блеск? — по ночам смотрю.

— Как она тебя зацепила.

— Юла была мне ровней, — повторил Вагнер любопытную свою фразу. — Русский мужик — это такая баба. Вот сегодня за столом, не считая, понятно, нас с тобою… ты хоть и русский, но исключение подтверждает правило… О чем я?

— О бабах.

— Точно! С нами сидел один настоящий мужчина — и тот стерва.

— Лада — «языческая богиня», которая внушает мне ужас, — признался я. — Стерпеть предсмертные крики, удержаться, не броситься на помощь — есть в этом нечто нечеловеческое, что иногда возникает в античной трагедии рока.

— По-твоему лучше спиться, как ее соцреалист!

— Не соцреалист, а писатель. Не знаю, что лучше: бесчувствие или слабость. Муку я в нем ощутил.

— Да брось ты! Просто нервные твари — все. Но особо — импотент-фотограф.

— А если Тимур не врет?

— Ну?

— Тогда после него и до тебя у Юлы кто-то был.

— Кто?

— Судя по всему — убийца.


«Мария Магдалина в зеркалах»

Над крышей на фоне звездного неба внезапно возникла голова; силуэт безликим призраком проскользнул в комнату; на секунду застыл, осваиваясь, и прокрался к дивану вдовца. Я поднялся с пола за столом и нажал на кнопку зеленой лампы. В ее отблеске проступил, вдохновляя на подвиг, адмирал при полном параде, засверкал острый нож и черный балконный провал дохнул смертным сквознячком.

— Вам со мной не справиться, я вас ждал. И назвал ваше имя Вагнеру.

— Согласен. Поиграли — и баста! — ночной гость с неожиданной силой вонзил нож в мой «прообраз» из двух одеял на диване. И сел, сжимая рукоятку.

— Сколько у вас ножей?

— Сколько надо.

— Вы не «поиграли», а пролили кровь. Я в недоумении.

— «В недоумении»? — печально передразнил он. — Тоже слабовато.

— В ужасе! — меня уже настигла, как фурия, дикая дрожь «из подвала». — Не будем изощряться в словах. Скажите только: за что?

— За порнографию. Когда вы догадались?

— Поздно. Только у ведьмина омута картина преступления начала для меня проясняться.

— Поговорим? — он был загадочно спокоен, как бы уже неподвластен нашему миру. — Скажите, на чем я ловился, — и я вам кое-что поведаю.

Я сказал:

— Трупный запах.

— От меня пахнет трупом?

— Временами.

Он откинулся на спинку дивана.

— Решили меня с ума свести? Я не хочу.

— Вы пили настойку Марины Моравы?

— От стресса. К сожалению, она кончилась.

— Принимали внутрь?

— Внутрь. Изредка, в момент обострения, протирал виски. Но настойка не пахнет!

— Неужели? Незабываемый аромат, который в конце концов выдал вас безошибочно, как клеймо на лице раба.

— Ну, мракобесие, — поразился убийца, — ну, сатанизм!

— С которым боролся ваш «Ангел-Хранитель». Юлия Глан сказала мне при первой же встрече, что знает религиозных фанатов.

— Меня никто не знает.

— Не заноситесь. Вы зарезали ее, исходя из теории?

— Исходя из вечности. Спаситель заповедал любовь к своим врагам и гнев к врагам Божьим. «Не мир — но меч!»

— У меня странное чувство, что вы надо мной смеетесь.

— А сколько времени? — Мы взглянули на напольные часы: четверть двенадцатого. — Еще так рано.

— Для чего рано?

— Для смеха сквозь слезы.

— Да, слез в вашем безумном смехе не чувствуется. Юла переходила из одних дружеских рук в другие. Вы были у нее первым?

— Формально — я. Девчонка, которую я знал с рождения, была уже порядочно испорчена отцом (что они там подсмотрели?) и фотолюбителем.

— А когда вы с ней познакомились в новом качестве?

— Почти два с половиной года назад.

— На даче?

— Наша любовь началась в ЦДЛ. И окончилась после публикации первого романа.

— Юла назвала его «Школой Платона»! — ахнул я.

— Я не смог простить такого кощунства и начал борьбу.

— Вы звонили ей из телефона-автомата в холле ЦДЛ?

— У меня есть мобильник. Должно быть, новый обожатель-издатель за ней следил.

— У него тоже есть мобильник. И не Вагнер зажег свечу в ту ночь. Приготовил бордо и бокалы. И наточил нож.

— Вот это сделал я. Мы с Юлой договорились встретиться наедине. Она сказала, что научилась водить автомобиль и приедет самостоятельно.

— Вы ж давно расстались.

— Но она продолжала свое богомерзкое творчество! И на юбилейном вечере вы меня подтолкнули: ее надо остановить.

— Я ж не имел в виду — зарезать. И как Юла могла согласиться на свидание в лесу!

— О своем крутом намерении я ее не уведомлял. К тому же она привезла защитника и при вас хотела унизить меня: помните открытый погреб?

— Сколько раз вы там бывали с нею?

— Один-единственный. Историю этого Богом забытого, магического места я не знал; когда мой замысел только зародился, то приехал осмотреться и сделал слепок ключа. В четверг я оставил свою «волгу» на другой опушке в зарослях, все приготовил…

— Вино с зельем Марины Моравы?

— Понятия не имел! И вообще не связывал Тихомирову с Чистым лесом.

— Лекарство от стресса выпили?

— Последнюю порцию использовал, для этой цели хранил. Христианину нелегко решиться на убийство.

«Сумасшедшему, наверное, легко!» — подумалось мельком; я слушал фанатика жадно, с неистовым вниманием; но все казалось мне: какая-то тайна ускользает… А он продолжал спокойно и просто:

— Все приготовив, я вышел на воздух покурить и услышал ваши голоса, и спрятался за угол дома. Юла спросила, влюблены ли вы в нее, вы что-то промямлили, и она сказала четко и резко: «Так разберитесь в своих чувствах, потому что сегодня нас ждут кое-какие испытания».

— Таким образом, вы поняли, что Юла мне о вас ничего не говорила.

— В этом я был уверен. Если б я еще знал, что вам не она нужна, а младшая… но вы заявили об этом только на другой день, — Платон засмеялся. — Выбрав меня в конфиденты, вы нечаянно попали в самый нерв.

— Так ревность причина…

Он перебил:

— Юлия Глан подлежала уничтожению — примите как данность. В окошко было видно, как вы с ней выпили вина, разом упали на тахту, она ничком, вы навзничь — и остались странно недвижимы. Что за черт! Меня опередили? — пришла мысль о мгновенном яде… Выждав, я вошел, чуть не провалился в подземелье, но обошлось. На пурпурном ковре лежат два трупа. Но сердца ваши продолжали упорно биться, я прощупал пульс: у нее, у вас.

— Жест доктора. Вот почему в тонком сне мне привиделся целитель Пантелеймон, склонившийся над трупом — это уже запах бальзама навеял… Вы довольно неловко порезали себе руки.

— После вашего заявления про уникальную осязательную память я понял: вот-вот начнутся рукопожатия.

— И я понял, как вы решили их избежать. Точнее, впервые заподозрил простодушного литературоведа, увидев третий нож из той серии и кровь на руках…

— Блеск! — перебил он меня ее словечком. — Серийный убийца!

— Это недалеко от истины. Почему тогда в избушке вы меня не прикончили?

— Еще не стал серийным, — усмехнулся Платон. — Я решил, что вам больше подойдет роль подсудимого. Я ошибся.

— У вас были возможности исправить ошибку.

— Не было. Спать вы не ложились, свет не гасили, сколько я ни проверял. Ночью на даче тоже сумели ускользнуть, с Маней, а после ведьмина омута я стал опасаться обыска и подложил нож в общую кучу на кухне.

— Вы ненатурально спокойны сейчас и хладнокровны, — вырвалось у меня.

— Натурально. Не будем касаться моего душевного состояния. Что еще вас интересует?

(Про его «интерес» я догадывался: Платон не выпускает из рук нож, а меня «заговаривает».)

— Все!

— После отмщения, так сказать, я пошел к машине, остановился закурить, издалека приближались шаги, очень легкие, очень быстрые. Нырнул в подлесок. Белый ангел, не иначе глюки начались. Но тут же сообразил: это сестра спешит на помощь. Сюрреализм. И уже почти на опушке — ведьма в черном. О, думаю, духи сбираются к трупу, как птицы… И вы подтверждаете утром на балконе: мертвая исчезла, унесли ее. Волшебная сказка для детей, от которой я был разбужен наркоманом.

— За что вы убили Дениса?

— За шантаж.

— Чем он вас достал?

— Он угрожал донести вам о нашей связи, Юла выдала тайну другу детства.

— Что тут криминального?

— Я же скрыл наши отношения с жертвой от вас, ото всех — и вдруг так невовремя, так трагически все выйдет наружу! Мы с ним говорили по телефону, он — не понижая голоса, непринужденно. Я понял, что шантажист дома один, и хотел было подойти, потому что шантаж наркомана кончается только с его смертью. Триста баксов — для начала. Но слышу, он огрызнулся в сторону, ага, мама домой явилась! Парень позвонил позже и проговорился, что поедет завтра утром в Чистый Ключ. Понятно, классика нашего обобрать… хотя там и брать-то нечего.

— Денис вам про Старцева сказал?

— Нет, я позже сопоставил, вы навели на завязку: «волшебный замок», дети, исчезновение матери… Ну, утром отправился за ним следом. А мальчишка пошел к источнику, в лес… Мы встретились возле чертовой избушки.

— Денис потребовал у вас триста баксов?

— Он, видите ли, передумал брать деньги. У одержимых это сиюминутное настроение.

— Вы не поинтересовались, как он нашел дом в лесу?

— В детстве они с девочками Старцевых выследили двух голых гадов, которые занимались здесь любовью с желтым цветком. Так Денис выразился.

— И он, не опасаясь вас, вошел в дом?

— Бестрепетно. Выпил вина, которым я угостил его. И так далее.

Вот теперь я ясно различал в нем признаки душевного распада.

— Мальчик пошел в храм, Платон! И его вы зарезали, «исходя из вечности»?

— «Мы другие», сказал он вам. У «других» нет вечности, назавтра он любой ценой достал бы героин.

— Так вы ж еще не знали, что Денис колется!

— Не знал. — Покровский задумался. — Нет, непохоже, что он был «под балдой». Я смотрел на него и дивился, как вы на меня сейчас: сумасшедший… А теперь уверен: Денис давно заметил мою слежку, он хотел, чтоб его убили.

— Господи, какая тоска! — вдруг выговорилось. — «Вы пижонили, говорил он мне, а мы умираем». — Я помолчал. — Но не надейтесь, Платон, что я вас убью.

Платон засмеялся. Наверное, я никогда не узнаю, за что на самом деле погибли эти «другие».

— Вы украли на Кутузовском дискету с «Марией Магдалиной в зеркалах»? — вопрос второстепенный, поскольку ответ очевиден. — Вы уничтожили ее?..


Дух пещеры

Психотерапевт констатировал с профессиональным удовольствием:

— Не я, а вы сами выстроили нечто вроде «ассоциативного ряда». Вот основные звенья, как я понял: запах плесени — пещера — труп — ангел-хранитель — доктор — Чистый лес. Вы в состоянии расшифровать эти символы?

— Естественно, я же не больной. А вы в состоянии объяснить механизм «черной магии»?

Тихомиров засмеялся.

— Начните с «плесени».

— Семь лет назад после страшного камнепада мне пришлось провести почти неделю в пещере на Тибете. Вход завалило, сильно пахло плесенью.

— В пещере имелись захоронения?

— Древние. Уже остались скелеты.

— Ну а почему труп?

— Моей жены. Она погибла, спасая меня.

— Суровое испытание.

— Чтобы жить, надо было забыть. Это почти удалось, но Страстов вовремя расколыхал мою память.

— Стало быть, запах плесени с тех пор ассоциируется у вас с духом тления. Дальше!

— Дальше начинается история современная, не менее, наверное, мрачная.

— «Ангел-хранитель», — напомнил доктор.

— Или демон-искуситель — кто из них гений Юлии Глан? Так они с ведущим шутили в «Русском Логосе». Я-то пошел за Маней, поражало явное сходство сестер и тайное различие. Загадочная нордическая героиня Гамсуна или Бергмана со снисходительной иронией восхищалась «блаженством нищих и кротких». «Блеск!» Внезапно меня охватил ужас. Я что-то говорил им про опасность, грозящую «культовой фигуре», но подоплекой был животный ужас, как там, в пещере.

— Запах, — кивнул психиатр, — самый острый раздражитель для памяти.

— Да, подсознательное ощущение смерти, но я ничего не понял (я ж боялся вспоминать!). Хотя позднее сам Платон признался, что выходил в ванную освежиться — на самом деле принять «эликсир сатаны» от стресса. Он бесшумно прошел по ковровой дорожке и остановился за моей спиной. А потом и вся компания подвалила.

— «Доктор», — подсказал доктор.

— Это кульминация убийства Юлии Глан. Платон склонился надо мной прощупать пульс. Потом взял мою правую руку и обвил пальцами ручку ножа. Мне в это время снился Пантелеймон-целитель, который пытается оживить труп.

— Иначе говоря, от убийцы пахло плесенью.

— Он принял последнюю порцию: впоследствии по запаху, как ищейка, я его вычислить не мог.

— Понятно. В том сне объединились мучавшие вас идеи-образы, такое единство называется «сгущением». Они получили развязку в последнем звене — «Чистый лес»?

— Он давно не чистый. «В том лесу белесоватые стволы выступали неожиданно из мглы. Из земли за корнем корень выходил, словно руки обитателей могил» — вот так, словами Гумилева, мое ощущение выразил с редким своим чутьем фотокор. Неподалеку от избушки был вырыт когда-то давно глубокий колодец, сруб почти сгнил, а яма превратилась в желтое болотце. С трупами.

— Марию тоже нашли?

— Скелет. И еще останки нерожденных детей.

— Морава делала аборты?

— Да, в то время, когда они были запрещены. Я предупредил вашу жену, что она получила опасное наследство, энергетика колдуньи может перейти…

— Давно перешла! — перебил Тихомиров с каким-то презрительным сарказмом. — Когда-то она не спасла свою подругу… сейчас не побоялась поджечь старухины свечи, по принципу: гори оно все синим пламенем! — Он помолчал. — Ну и как, Юлия Громова освободили?

— Выпустили, но никто не знает, где он. Желаю ему удачи.

Тихомиров промолчал.

— Лев Петрович, почему в экстремальные моменты настойка без запаха становилась пахучей?

— Покровский принимал лекарство внутрь?

— Внутрь. Но иногда виски протирал, если уж совсем напряг.

— Ага! — доктор кивнул с удовлетворением. — Причины, полагаю, чисто физиологические: именно в такие моменты — тревога, страх — у подсудимого, как и у многих, особенно у мужчин, начинается обильное потоотделение. Капли пота мешаются с бальзамом и дают свой эффект. Не «черная магия», а химическая реакция.

— Мы с Платоном активно общались — по жутковатой иронии именно соседа я сделал доверенным лицом! — но только в двух случаях возник тот смертный дух. В ночь убийства, понятно: сверхвозбуждение. И вот тогда на юбилее перед телевизором… — я умолк.

— Ну ну?

— Наверное, тогда он задумал преступление.

— Тоже понятно, переволновался, — подтвердил психотерапевт. — Исступленный фанатик видит бывшую возлюбленную и не может вынести публичного поругания своей веры. (Тихомиров слово в слово повторял неиссякаемый бубнеж по телевизору и в прессе.) На этой почве они когда-то расстались, годы он неистово боролся с ее творчеством, даже основал журнал для борьбы.

— Православный публицист! — вырвалось у меня с горечью. — Мне его безумно жаль.

— Убийца моего сына! — напомнил Тихомиров угрюмо. — Однако факт: с религиозной точки зрения, деятельность Юлии Глан страшнее и опаснее любой порнографии — тут кощунство, святотатство.

— Вы прочитали? — я кивнул на два ярких томика за стопкой папок на столе.

— Даже с интересом. Я — атеист, точнее, агностик: утверждаю непознаваемость Бога, метафизики вообще. Продукция Юлии Глан заставила меня задуматься об обратной связи… какой-то очень глубинной зависимости творца от своего творчества. Осквернение святынь ведет, в конце концов, к дисгармонии, психопатии. Или, еще серьезнее, к раздвоению личности. — Он взглянул вопросительно.

— Я ее предупреждал! И Юла подсознательно чувствовала: «Двуличный ангел» — ведь недаром двуличный… Я предупреждал про опасность подобных экспериментов для психики. Психопаткой по жизни она не казалась, весь негатив уходил в творчество по принципу вытеснения…

Психотерапевт перебил:

— Здесь, скорее, механизм сублимации — более мягкий способ. Страстная энергия не загоняется в глубь подсознания, а преобразуется в эстетические формы.

— Разновидность «Цветов зла», — вставил я.

— И все-таки «цветы», язык богатый. Наследственные гены. Впрочем, что уж теперь, ничего не исправишь, ничего она больше не напишет.

— А дискету с третьим романом маньяк, видимо, уничтожил.

— «Мария Магдалина»… «Мария Магдалина в зеркалах» — она успела переименовать перед смертью, издатель говорил.

— О! Напрямую взялась за Евангелие, чувствуете?

— Вот на этом витке Божий гнев все и испепелил.

Тут распахнулась дверь и явилась Рената Артуровна; доктор замахал на нее руками, но она с упрямым стуком опустила металлический поднос на стол — «Вы просили чай!» — и удалилась.

— Видали? Чтоб быть ведьмой, необязательно заниматься черной магией. Фанатик признался насчет «Марии Магдалины»?

— Платона выдала его реакция. В ответ на мой вопрос: «Вы уничтожили ее?» — он бросился на меня с ножом.

— Однако! Вы ждали преступника?

— Надеялся. Прием банальный — не могу уснуть, приму снотворное, — но сработало. Сосед знал, что я сплю при открытом балконе.

— Ну и что дало бы ему новое изуверство?

— Я думаю…

— Погодите, — перебил Тихомиров. — Почему вы сами оказались безоружным, коли дожидались серийного убийцу?

— Я приготовил адмиральский кортик, деда моего, но он не пригодился. Покровский, скорее, сымитировал нападение, я легко вырвал нож. Руки у него поранены, забинтованы…

— А, он был сильно ослаблен.

— Ничуть. Ночами, по его словам, он чувствует приливы энергии. Убийца начал душить меня, провоцируя на убийство.

— Вот оно что!.. — протянул психотерапевт.

— Вот: не выдержу и пырну. Наконец я его связал, с большим трудом: с виду хилый, а энергия дьявольская.

— Вы полагаете, фанатик искал смерти, но религиозные установки запрещают самоубийство. Феномен известный.

— Я полагаю, ваш сын навел Платона на идею погибнуть от чужой руки.

— Ишь чего захотел — прямо в рай, мученик за веру! Нет уж, пусть пройдет все круги с товарищами по палате. Это для него покруче будет, до самой смерти, я позабочусь. У меня есть связи.

— Лев Петрович, позаботьтесь, пожалуйста, о моем свидании с Покровским, меня к нему не пускают.

— Зачем вам, скажите ради Бога!

— Поверьте, необходимо.

— Для чего необходимо?

— Для истины.


Литературный агент

Богоборческое безумие сотрясало средства массовой информации; заразил их Тимур Страстов. Он был главный информатор, но не дирижер — чувствовалась рука Вагнера, а потом и вовсе ситуация выскользнула из-под контроля, словно раскрылся ящик Пандоры. С утра до вечера мировые агентства, бесы мелкие, средние и покрупнее, дудели в одну дуду: религиозный изувер, православный фашист и идейный издатель христианского журнала «Ангел-Хранитель», сначала затравил, а потом зарезал «кумира 21-го века» — юную и прекрасную, как нордический ангел, Юлию Глан.

Серийный убийца не пощадил и ее товарища по школьным годам, наркомана Дениса Тихомирова — сына известной создательницы дамских романов. Ближайший друг убийцы, беззубый соцреалист (постоянный, хотя и безосновательный в данном случае, фразеологизм вроде фольклорного «добрый молодец») Старцев, горький пьяница и автор «Горькой полыни», также активно участвовал в травле родной дочери. А его любовница Лада Тихомирова («да, да, господа, мать Дениса!») с другим своим любовником, абсурдистом Громовым, с помощью покойного экстрасенса Марины Моравы основала натуральный бордель в заповедном лесу (шли прозрачные намеки на «любовь втроем»), где в болоте были найдены труп Юлии Глан и множество костей замученных ведьмой жертв. Одна из этих мучениц — мать Юлии, погибшая тринадцать лет назад (шли намеки на причастность к ее гибели любовников).

Вот в какой стихии росла будущая писательница (лауреат престижных премий!), вот из какой пучины черпала краски для своих бестселлеров, разрушающих все и всяческие табу!

Но конечно, разоблачение «богемы» было цветочками по сравнению с ягодками, предназначенными православным, извечно страдающими нетерпимостью и фанатизмом. Не собственные больные «фэнтези» воплотил гениальный ребенок, а вполне правдоподобно воссоздал монастырские нравы новых извращенцев — со времен Дидро никто не дерзал… да и француз Дидро — не то, устарел, века протекли, наконец раздалось новое слово на пороге нового тысячелетия — «мистика конца»… И главное: на какие, спрашивается, шиши содержал маньяк убыточный клерикальный журнальчик? (Следовали тонкие намеки на «князей церкви».)

Словом, мир (его влиятельная космополитическая тусовка) обрадовался и возликовал, услышав про «Великого инквизитора» — кличка, данная Платону невежественной желтенькой прессой и подхваченная как косматыми и бородатыми «интеллектуалами», так и публикой попроще, не читавшей, но слыхавшей (перефразируя шутку Набокова) про «Братьев Карениных». И в радости этой сквозь ликованье уже проступала тоска и скука — тема иссякает — и тайный ужас.

Я вслушивался, вглядывался, сопоставлял и думал.

Дело о «ритуальных убийствах» взял на себя «центр», как только запахло «мировой общественностью»; и когда преступник заявил с телеэкрана (видеозапись допроса демонстрировали на пресс-конференциях столичного следователя), заявил, что покарал юных, но «великих грешников» (отсюда по аналогии пошла его кличка), и будет впредь судить и карать, его послали на обследование в известную клинику, известную также строгим режимом. Однако корпоративные связи психотерапевта в отношении меня сработали.

Там был сад, точнее, парк, и в нем одуряюще отцветала сирень напоминанием о тереме, в котором «отрада»; горячились голубизною небеса и разговаривали птицы. Все, как у нас за высокой каменной оградой, но на скамейке напротив покуривал толстый санитар в белом и глухом, как у мясника, одеянии.

Платон демонстративно сел подальше от меня. Я было придвинулся, однако он каким-то испуганным жестом остановил мое движение… ну, у них тут свои порядки. В литературоведе (диковатое лицо, неухоженная борода и в целом как бы налет пыли) появилось нечто от юродивого, который вот-вот обернется монстром. Он шепнул, дернувшись:

— Купите у него сигарет. Мою пачку психи украли.

— Я вам принес.

Он сладострастно закурил.

— Что ж вы так обеднели-то?

— Я мученик за веру.

— Да ну? А вы свяжитесь с Вагнером и возьмите деньги.

— За что?

— За «Марию Магдалину». Быть не может, чтоб вы ее уничтожили.

Платон засмеялся.

— Издатель наймет самого крутого адвоката, который сумеет перевести вас в тюрьму, даже в отдельную камеру…

— Зачем?

— …где вы продолжите «сериал» или создадите шедевр о своих муках… и мировая слава коснется мученика золотым крылом. А там, понятно, помилование от президента.

— Вы надо мной издеваетесь!

— Я догадался, Платон. Но меня привело сюда…

— О чем? — он вскочил по привычке выплеснуть энергию в беге на месте, но грубый жест санитара усадил его обратно.

— Я догадался, кто был литературным агентом.

— Кто?

— Юлия Глан. А вы — автор.

— Вы хотите разрушить мой имидж. Не удастся, потому что в пользу вашей оригинальной версии нет ни одного доказательства.

— Имидж, который я вам предлагаю, сейчас гораздо выгоднее.

— Какой?

— Падшего ангела, оригинального борца с распинаемым Богом и его «лживыми жрецами» — «гуманисты» всех стран вас спасут.

— А вам-то что за выгода? Блюдете чистоту христианских рядов?

— Хотя бы.

— К сожалению, на данном этапе у нас нет смертной казни… — сказал Платон в раздумье. — В принципе, мне все равно, за что сидеть. Но нам не поверят, я правду говорю: нет доказательств.

— А ваш почерк?

— Какой почерк! Моя порнография компьютерная. А статьи для «Ангела-Хранителя» — заметьте! — я писал от руки.

— Вы закончили «Марию Магдалину»?

— Дискета мною уничтожена (между прочим, два ножа, оставшиеся из столового набора, я утопил в Москва-реке). И никаких следов в компьютере, все, все писалось на полном вдохновении, без черновиков и планов и, по мере издания книг, все стиралось. А у Юлы и никогда ничего не было.

— Должен быть выход, Платон. Давайте поразмышляем.

— Во-первых, как вы догадались?

— Противоречивые детали, странности, мелочи оседали в душе, покуда количество их не переросло в качество.

— Ну, например!

— «Прелестная двухкомнатная квартирка в центре», о ней вам якобы рассказывал Вагнер, с которым до юбилея вы вообще не были знакомы. А в квартирке, выходит, бывали! Или такой штрих: современная амбициозная девица хранит доллары, так сказать, в чулке. Естественно, большую их часть она должна была передавать истинному автору на содержание журнала.

— Да, Юла получала десять процентов ото всех гонораров как агент. Вполне прилично плюс Вагнер от себя подкидывал. А мне нужны были деньги не для себя — для борьбы.

— Для борьбы против себя? — уточнил я чуть не соболезнующе.

— Пусть так, — согласился он серьезно. — Мне жизненно важно было знать, кто победит: доктор Джекил или мистер Хайд. Христианство под покровительством Самого Творца или абсолютное зло сатаны — всего лишь Его твари… так что о «раздвоении личности» говорите, начиная с самых-самых верхов. А я провалил свою миссию — на чем еще? Договаривайте.

— Столовый нож — орудие убийства психопата — опыт следователя, подтвержденный доктором: осквернение святынь ведет к психопатии (Тихомиров о романах Юлии Глан) или, еще серьезнее, к раздвоению личности. Это не о ней — о вас. Юла заявила со смехом: «Моя литературная деятельность началась вот за этим столиком» — и ваши слова об отношениях, завязавшихся в ЦДЛ. Ее сестра (по отзыву Юлы — кроткая и доверчивая) не обличала порнографию, однако заметила с простодушным удивлением: «Но Юлька не талантлива» — имелось в виду, что создание концептуального «сериала» ей не под силу (отец: стишки, рассказики). И сцена с «Русским Логосом» — центральный момент, завязка! Юла с лукавой улыбкой выдает «тайну моего творчества»: — «Так это ж не я сочиняю, а мой гений, мой Ангел-Хранитель».

— Именно в этот момент я решил устранить ее, — признался Платон.

— И я почувствовал запах трупа. (Он весь передернулся.) А какие говорящие названия! Ваш журнал — и усмешка Дениса по поводу разрыва их детской дружбы: «Так было надо ее ангелу-хранителю». «Школа Платона» — о ней говорил вам юноша по телефону? (Покровский кивнул.) Мать услышала слово «школа» и решила, что он беседует с кем-то из бывших одноклассников. «Двуличный ангел» — опять вы о себе любимом. Наконец «Мария Магдалина в зеркалах».

— Ну и что?

— Именно от вас я услышал это новое название.

— «В зеркалах», я сказал? Я так проговорился?.. Вот черт, не заметил.

— И я не обратил внимания, когда Вагнер пояснил, что «зеркала» вставлены Юлою перед смертью. То есть о них никто не знал, кроме издателя, автора и его литературного агента. В «Зигфриде» имеются номера вашего журнала, сегодня ночью — и что б мне раньше это сделать! — я прочитал статьи Покровского. Конечно, я не филолог, но стиль, пафос (с противоположным, понятно, знаком), ритм, рисунок фразы и т. д. — выдают автора «Школы Платона». Как это не заметили критики?

— Серьезные критики не читают Юлию Глан; а макулатурные — «Ангела-Хранителя». Старцев заметил, что в полемике я впадаю в стиль его дочери.

— А почему, собственно, вы в свое время не стали «нормальным» прозаиком, ведь данные налицо?

— Сейчас — налицо, а тогда — ни фига. Пробовал. А «сериал» — сам лился. Я не прозаик, а Великий стилизатор, — произнесено явно с большой буквы.

— Кого?

— Того, — произнесено отрешенно; но я его вернул к реальности.

— Стало быть, ваша подпольная деятельность началась в Дубовом зале. Какой замечательный симбиоз!

— Они меня совратили.

— Кто?

— Дети.

— Ощущение, что вы надо мной смеетесь, меня не оставляет.

— Отсмеялся. Как-то зашел я в Дубовый зал поужинать. Вдруг — окликают: Юла с Дениской уютно устроились под лестницей, у парня сегодня совершеннолетие. «Смотрите, какой подарок я ему приготовила!» А он басит: «Русская мадонна. Блеск!» (Вот когда был задан тон понятий несочетаемых: Богоматерь — проститутка.) У меня в глазах потемнело, я сел за столик. Не голая натура потрясла (эка невидаль), а их абсолютная свобода. Они — другие.

— Они — соблазненные дети, не более того!

— Более или менее… не знаю. Ну, выпили, она — так лукаво: «Хотите, дядя Платон, иметь такую фотокарточку?» Я смотрю на нее и думаю: доченьку старинного приятеля грудную нянчил. И как под гипнозом говорю: «Хочу». Она: «При одном условии: вы ее покажете папе». — «За что ты его так ненавидишь?» — «Не твое дело!» Неожиданно я ощутил себя свободным и смелым, как они, «другие»… и во мне родился замысел, еще смутный, мистический… «Давай не будем папу напрягать. Взамен я подарю тебе одну равноценную штучку. Идет?» Они захохотали как сумасшедшие. «Едет!» Вообразили, что я свое изображение преподнесу — стареющего козла.

— Вы его и преподнесли — только в духовном плане!

— Так я заключил сделку.

— С кем?

Платон засмеялся.

— С агентом, — и подмигнул. — После этого у меня пошли стрессы и Лада предложила (за немаленькие деньги, между прочим) бальзам. Зато к совершеннолетию Юлы я закончил «Школу Платона» и преподнес ей дискету с текстом.

— Подразумевалось, что роман она издаст?

— Мне было достаточно завести пластинку — они все сами заплясали. Единственное, но абсолютное условие — тайна автора. Юла дала слово.

— Но почему вы сами отвергли свое авторство?

— Мне это связало бы руки. С самого начала я задумал параллельный ход. Но она тогда в первый раз предала меня, выдав секрет мальчишке. Конечно, я об этом не знал, а для нее все это так и осталось игрою. У Старцевых нет компьютера, Юла читала роман у меня. «Годится, говорит, блеск!» Я ей посоветовал богатое издательство: нужны были деньги для «Ангела-Хранителя».

— Вы стали любовниками?

— Я закрепил сделку, овладев ею физически, и очень удивился, что для меня блюли «право первой ночи». Мы оба холодны, как лед, нас возбуждало фривольное творчество. Я так завелся, что сразу засел за «Двуличного ангела». Тем временем бойкая девочка («литературным агентом» вы ее удачно назвали) сумела овладеть «Зигфридом».

— Вы ее ревновали?

— К Вагнеру? Нет. Это такая малость. А вас я возненавидел, предчувствуя опасность для моего предприятия, звонил, проверял…

— Звонили не по мобильнику, а из телефона-автомата!

— Боялся наследить, нас ничто не должно было связывать — игра перестала быть игрой. Понимаете, я задумал радужный мыльный пузырь, который на первом этапе и лопнет, но успех меня поразил. Сверхъестественный успех. Они этого хотели, они все жаждали унизить Бога и платили за это валютой! Со всего света слали.

— Не ваш успех. Вас не соблазняет слава сама по себе?

— Тайные пружины — еще соблазнительней. В сущности, я задумал журнал для «черного пиара», как теперь говорят… бешеная травля. Ночью писался «Двуличный ангел», днем обличался сатана и слуги его. Я так увлекся! Непоправимо.

— Мистер Хайд, за что вы зарезали своего агента?

— Я убил свой грех. Но явился мальчик. Потом вы. Нет, вы еще раньше почувствовали запах.

— О чем вы?

Он не слушал.

— О чем третий роман — хотите узнать?

— Хочу.

— Никто, кроме вас, не узнает. На острове св. Пантелеймона чудодейственным образом родилась Мария, что стоило жизни ее матери. А отцом был труп в могиле. Вы усмехнулись, и я с вами усмехнусь, но на миллионы читателей это действует… Итак, она росла в мужском монастыре и однажды к берегу подогнало потрепанное ветром и водою судно. Девочка впервые увидела зеркало, себя в нем и удивилась, что она — другая. Капитан переспал с нею и подарил на прощанье два «юности прелестныя зерцала», в которых таинственно отражались, уменьшаясь, бесчисленные образы Марии. Утром, днем и вечером она молилась в монастырском храме, а ночами входила в зеркала и становилась Магдалиной — иудейской проституткой. Которой удалось, однако, умаслить благовонным миром тело Жертвенного Агнца.

— Платон, — прошептал я, придвигаясь, — очень правильно, что этот «мыльный пузырь» лопнул.

— Не приближайся, я не могу вынести себя! — завизжал он. — От меня воняет!

— Господи, чем?

— Ты знаешь: трупом, трупом, трупом… — визг оборвался, обрубленный жестом санитара.


«Где будет труп, там соберутся птицы»

Вернувшись домой, я позвонил на мобильник Страстову: «жучок» фотокора сработал, «исповедь» убийцы записана, готовьте пресс-конференцию. А Тимур в ответ: включите телевизор, первый канал.

В комнату ворвался захлебывающийся как будто от «нечаянной радости» голос:… прямой репортаж с места происшествия!

Боже мой, я сразу узнал это «место» на Софийской набережной!

— Внимание! Смотрите кадры, заснятые нашим коллегой Тимуром Страстовым сегодня в «шесть часов вечера после войны» (Не удержался от каламбура, их все забавляет) скрытой камерой. Вот всеми нами обожаемая Сусанна в сопровождении телохранителя в последний раз спешит на свой концерт. Вот — глядите! — подходит к своему «шевроле»…

Все произошло молниеносно: к автомобилю «звезды» подкатил черный, как катафалк, микроавтобус, сзади раскрылись дверцы, чьи-то преступные руки в перчатках выбросили на мостовую абсолютно голого человека, рядом упали певица и ее охранник, сраженные автоматной очередью. Катафалк умчался. («Джоуль — единица измерения энергии тока». — «То есть берутся показания счетчика…» Я ж предупреждал Быстрова: не выпускать! Но следователь поступил «по закону».)

Крупным медленным «садистским» планом — застывающие в смертном оскале лица, голый гладкий труп. Возбужденный голос за кадром:

— По непроверенным слухам, известный прозаик-авангардист Юлий Громов перебежал дорогу небезызвестному в специфических кругах «авторитету» и был поставлен, как у них, а теперь и у нас, выражаются, «на счетчик». Результат, увы, перед вами. Три жизни за одну ночь…

Я не выдержал и нажал на пульт, возвращая в мир молчание. Страстов — стервятник, выследивший падаль в «горячей точке» (вот уж действительно: «где будет труп, там…»). Цепь предыдущих событий развернулась как на ладони. Сусанна успела предупредить — но ничто не спасло их обоих; Юлий помчался в Чистый лес за ее фотографией — но наследил; сел в тюрьму — но его выпустили; уехал — разыскали… «Вижу (кого?) мертвого, вижу (что?) труп. Мертвый еще одушевленный, труп — уже предмет. Я — создатель, я требую труп — великое «ничто». Но Господь милосерднее нас, несчастный абсурдист, Царствия тебе Небесного!


Развязка

В квартире Покровского обнаружили точилку, и, как ни странно, водолаз нашел нож (один из двух — вещдок) в том месте, где указал убийца — напротив храма Василия Блаженного. Средства массовой информации обрели новое дыхание и заработали на новой волне («русский Ницше», «реинкарнация Розанова», «волк-одиночка» и т. п.), и я позволил себе от них отключиться.

Мы с Маней тихо разговаривали в детской; классик сидел в своей «башне». «Он сумел преодолеть гордость и приехал к Юле поговорить. Но она его высмеяла: «Когда мне надоест эта игра, я с нею покончу, да так, что все вздрогнут». — «И все вздрогнули». — «Папа надеялся на тебя, ты сказал: ее надо остановить. По его решению я дала тебе телефон сестры».

— «Я и остановил — насмерть!» — «Наверное, Юла хотела покончить с липовым литературным агентом при тебе, но не успела».

— «Манечка, она знала, как ты доверчива и простодушна». — «Но вспомни: «сегодня нас ждут кое-какие испытания». Она полюбила тебя…» — «Пусть ее чувства останутся тайной, которая меня не волнует. Ты — совсем другое, ты жила жизнью сестры и отца. И этот буйный запойный, на которого ты пашешь и за которым по ночам гоняешься, тебя не отпускает!» — «Если ты будешь так говорить про папу…» — «То что будет?» — «Мне будет очень плохо… Слышишь?» — «Что?» — «Скрип половиц». — «Ничего не слышу». — «Ступеньки скрипят!» — «Тебе мерещится…»

Мы подошли к окну: действительно, желтое пятно — толстовка — мелькало в кустах, удаляясь к калитке. «Куда он?» — пробормотала она изменившимся голосом. — «Нет, так жить невозможно! Ну куда пойдет «писатель земли русской»? В храм или за водкой».

Маня проворно (я — за нею) поднялась в мансарду. Прекрасный пейзаж с птицами в полдень. «А как жить возможно?» — «Вот так!» Такого со мной не было с юности, я, как безумный, целовал ее, ласкал, а она гладила горячими руками мой затылок и шею… но все отворачивала лицо к окну. Она любила его.

«Смотри!»

Я встал с колен и увидел Старцева уже на подступах к Чистому лесу. «Ты на машине?» — «Копейка» опять отказала». Она понеслась «быстрее лани», я едва поспевал, вниз, в сад, к озерам, к «якорю спасения»… на ходу: «Девочка моя, ну что ты боишься? Яму осушили…» — «Она опять набухла». — «Ты туда ходила?» — «Мы с батюшкой вчера поставили крест». — «Где?» — «Где мама погибла».

Легкий на помине священник стоял в распахнутых воротах на фоне печально-черных кипарисов. «Ваш отец прошел мимо, я окликнул его, но он не отозвался!» Но уже не было сил бежать, мы побрели дальше — «Ты слышал крик?» — «Нет!» — миновали пепелище… Какие-то «секреты» Марины Моравы пропали… или магически рассеялись в эфире искрами, угольками, мельчайшими частицами сажи, чтобы как в сказке попасть в глаза ребенку и исказить мир… Мы взобрались на холм, как когда-то дети, которые искали свою мать. Мы вошли (они вошли) в Чистый лес, мы прошли (они прошли) по тропинке в папоротниках, (мы подошли) они подошли к избушке и посмотрели в окно. Он лежал на земле, упершись ногами в подножие деревянного православного креста, опустивши голову в желтую жижу. Неожиданно прокричал петух, и мы словно проснулись.

Отца спасти не удалось. Через год траура Мария согласилась стать моей женой.

©Инна Булгакова, 2010, 2002


Оглавление

  • Литераторы
  • Пурпурная комната
  • Платон
  • Лицо в окне
  • О. Киприан
  • Языческая богиня
  • Абсурдизм
  • Младшая сестра
  • «Зигфрид»
  • Любовники для Юлии
  • Контрольный звонок и зажженная свеча
  • Детская тайна
  • «В том лесу белесоватые стволы…»
  • Труп внутри
  • Добрый, ловкий и быстрый
  • Убийца
  • Гедонистка в трауре
  • «Мур, Мур, Мур!»
  • Отец
  • Таинственное исчезновение
  • Мои сомнения
  • Двуличный ангел
  • Страх крови
  • Горе Джона Ильича
  • «Май фадэ аист»
  • Дядя Степа
  • Странная исповедь
  • Реконструкция
  • Смертью пахнет
  • Странная болезнь
  • Пятна крови
  • Парадоксальная фаза
  • Дар другу
  • Инфернальный огнь
  • В грязи
  • Запах плесени
  • Орудие убийства
  • Дети и их родители
  • Писательские гонорары
  • «Мария Магдалина в зеркалах»
  • Дух пещеры
  • Литературный агент
  • «Где будет труп, там соберутся птицы»
  • Развязка
  • X