Анна Данилова - Любовь насмерть

Любовь насмерть 2255K, 176 с.   (скачать) - Анна Данилова

Анна Васильевна Данилова
Любовь насмерть


1

Она появилась перед дверями моего бара примерно в половине первого ночи. Я уже закрылся после того, как ушел последний посетитель, скучный и неразговорчивый писатель Аркаша Ванин, и начал прибираться, поднял уже несколько стульев на столики и стал протирать полы.

Она стучала в стеклянную дверь, зеленую от подсвеченной фонарем листвы моего сада, стучала едва слышно, редкими осторожными ударами, и я даже не сразу расслышал. В баре довольно громко звучала музыка, и я, орудуя шваброй, напевал себе что-то под нос.

Когда же я все-таки понял, что стучат, подошел к двери и увидел бледно-зеленое лицо девушки, словно оживший кадр фильма про десять негритят, — мне показалось, что голова ее покрыта тиной.

Я распахнул дверь, и первое, что мне бросилось в глаза, — это залитая кровью белая рубашка незнакомки и невероятно бледное лицо. Она была страшно напугана. Откуда она взялась в нашем поселке, что здесь делает? Ясно было, что с ней случилась беда. Я схватил ее за руку и втащил в бар, поскольку вполне мог допустить, что она либо ранена, либо ее кто-то преследует. И запер за нею дверь.

— Что с вами случилось, сударыня? — спросил я, пытаясь определить источник крови и вообще ее физическое состояние.

— Мне надо спрятаться.

— Да это понятно. Считайте, что уже спрятались.

Я взял ее за руку, причем скорее для того, чтобы удостовериться, что она не призрак, а вполне себе реальная девушка. Нет, я, конечно, не верю в призраки, но кто знает на самом деле, существуют они или нет. Я все-таки склонен думать, что мы ничего о потустороннем мире не знаем. Если бы их не было, то с чего бы все о них говорили, писали. И вообще я увлекся.

Девушка была живая, реальная, но очень холодная. Просто замерзла. А еще у нее зубы стучали. Вот этот звук я слышал отчетливо. Нервы, ночной холод.

Я усадил ее за столик, предварительно опустив стулья, принес ей стакан с виски, придвинул молча к ней — пусть сама решает, выпить или нет.

Она взяла тонкой бледной рукой стакан и поднесла ко рту. Зажмурившись, выпила.

У нее были длинные каштановые волосы, узкое белое лицо и большие темные глаза. Понятное дело, что волосы были растрепаны, она явно бежала, да и ночная рубашка ее была снизу бурая от грязи и травы. На ногах у нее были смешные цветные калоши, какие носят садовницы. Я знаю многих жителей нашего писательского поселка, но эту девушку ни разу не видел. Скорее всего, она приехала к кому-то в гости. Возможно, этот «кто-то» ее обидел. Так подумал я, потому что ничего другого мне в голову тогда не пришло. Наш поселок небольшой, часть его расположена на ровной местности и очень хорошо проглядывается, и там живут в основном «аборигены», как я их называю, то есть коренные жители, преимущественно фермеры, да работники железной дороги. Писательская же братия и художники проживают в лесистой части, можно сказать, в лесу. Высокие ели едва скрывают один коттедж от другого. Но поскольку мой дом находится тоже в лесу, и бар я открыл, чтобы поить и кормить своих прозаиков и поэтов, потому что «аборигены» пьют водку в маленьком ресторанчике на берегу озера, а это далеко от нас, то я и решил, что эта девушка все-таки имеет отношение к «нашим».

— Что с вами случилось?

— Доктора убили, — сказала она, уставившись в одну точку.

— Доктора Селиванова? — В последнее время я общался лишь с одним доктором, он был постоянным посетителем бара, и я очень ему симпатизировал. При слове «доктор» я представил себе именно его лицо — милое, бородатое, с лучистыми веселыми глазами. — Макса, что ли?

— Да, — сказала она, поджав губы.

— Когда?

— Думаю, примерно час тому назад. Я уже легла, как вдруг услышала какие-то голоса, крик… Точнее, все не так. Сначала я услышала шум, крик, затем звук, похожий на выстрел. Затем еще один. Это потом уже более отчетливо услышала крик… женский… Или же одновременно, я не могу точно сказать… Потом закричал Макс… Я выглянула в окно, там горел фонарь, мощный такой фонарь, и я увидела там, на дороге, ведущей к дому, какое-то белое пятно. Я вышла на крыльцо и позвала Макса, но он не отвечал. Тогда я пошла к этому пятну. Это была девушка в белом свитере и джинсах. Совсем молодая. Она лежала на обочине дороги, в траве. Ее убили выстрелом в сердце, там вот такущее красное пятно на свитере. А рядом, я потом уже заметила, лежал Макс. И он тоже не дышал. Его тоже убили.

— Но я ничего не слышал. Дом доктора Селиванова не так далеко от меня. — Я очень хотел, чтобы доктор был жив. Пусть лучше девушка окажется сумасшедшей.

— Это как в кино. — Она подняла на меня глаза с расширенными зрачками и усмехнулась, как бы понимая, что я не желаю ей верить. — Возможно, днем я бы и не услышала его, но ночью он прозвучал особенно четко. Я же проснулась.

Она сделала еще один глоток виски и откинулась на спинку стула.

— Если вы не поможете мне, то меня арестуют, решат, будто это я его убила.

— А вы кто?

— Да в том-то и дело, что я — никто. И это продолжается уже два года.

Я ничего не понимал.

— Назовите хотя бы свое имя.

— Оля.

— Давайте поступим так. Я отведу вас сейчас в комнату и уложу в постель. А утром, когда вы проснетесь и окончательно придете в себя, мы и поговорим.

— Вы не сдадите меня? Я же никого не убивала. — Голос ее поплыл от слез. Ей так хотелось верить.

— Нет, не сдам. Не выдам.

— Вы можете сами пойти туда и убедиться, что я не сумасшедшая, что не придумала все это. Или что мне это не приснилось. Ну и вызовите полицию, что же делать?

Она встала и, запрокинув голову, словно для того, чтобы виски точно попало в горло, допила его. Вздохнула.

— Я дам вам и одежду. Свою рубашку или пижаму, что хотите.

— Да мне как-то все равно. Просто холодно.

Ее одежду, выпачканную в крови, я сжег в камине.

Я дал ей свой свитер и уложил наверху, в маленькой спальне, которую использовал как комнату для гостей. Она, как ребенок, молча подчинилась, легла, закрыв глаза и подложив под щеку ладони. Я выключил лампу, вышел из спальни и подумал, что и эта сцена могла бы быть фрагментом моего сна. Однако, спустившись в бар, я взял фонарь и вышел из дома, отправился в сторону дома доктора Селиванова. Макс Селиванов, доктор-терапевт, купил коттедж в нашем поселке у одного спившегося нашего товарища Миши Аронова, своего приятеля, за сущие копейки и был счастлив от покупки. Сначала он наведывался сюда лишь на выходные, а после, выгодно вложив свои деньги в какой-то строительный проект, позволил себе в свои пятьдесят с хвостиком бросить практику и всерьез увлечься живописью, в связи с чем окончательно переехал в поселок. Встретили его у нас почти с нежностью — да и как не радоваться, если под боком теперь был человек, который в любую минуту мог спасти от запоя, извлечь занозу, промыть желудок, дать таблетки или микстуру от кашля, перевязать рану или просто выпить за компанию. Доктор Селиванов был спокойным улыбчивым человеком, вполне себе довольным жизнью, и производил очень приятное впечатление. Поговаривали, что у него в Москве осталась квартира, которую он сдавал каким-то американским журналистам, и молодая любовница, к которой он время от времени ездил. Но в мой бар он приходил неизменно один, садился возле кадки с пальмой и заказывал либо водку с малосольной селедкой, либо виски, к которому я неизменно подавал ему блюдце с засахаренным лимоном. Он был очень милым, приятным человеком, любил живопись и часами пропадал в мастерских наших художников, завел себе друзей, работами которых искренне восхищался, подружился с натурщицами. Свои же работы показывал редко и ужасно стеснялся, когда его хвалили. Он осваивал венецианскую акварельную технику и время от времени, когда мы оставались с ним вдвоем, рассказывал, какое удовольствие он получает, глядя, как умно и красиво растекается вода, как ему удается получать нежные цветовые растяжки.

И поэтому, когда я шагал по аллее между мерцающими малиновым блеском еловыми стволами, уходящими верхушками к мглистому зеленовато-синему небу, по направлению к его дому, мне не верилось, что его больше нет в живых. Я почему-то был уверен, что, постучавшись к нему, тотчас услышу шаги за дверью, а потом и увижу его пусть и заспанное, но все равно милое, подсвеченное радостью лицо.

Рядом с каждым коттеджем, а их было пятнадцать, горели мощные фонари, и лишь небольшие участки аллей оказывались в полной темноте. Я шел, вдыхая сырой лесной запах и чувствуя себя совсем маленьким среди высоченных елей. Почему-то подумалось тогда, что жизнь наша чрезвычайно хрупка. Что у нас нет ни плотной чешуйчатой кожи, которая могла бы нас защитить от холода и ран, ни мощных когтей, ни клыков. Удивительно, как мы вообще доживаем до старости.

Оставалось примерно метров двадцать до освещенного домика доктора, когда я увидел светлое пятно на аллее. Остановился. Не хотелось дальше идти.

…Девушка в белом свитере с большим пятном крови в области сердца действительно реально существовала. Она была мертва и лежала на обочине аллеи. И неподалеку от нее я нашел тело доктора Селиванова. Признаюсь, я даже ущипнул себя, все еще не веря, что это происходит в действительности. Уж слишком тихо и мирно мы все в этом поселке жили и особых тревог не испытывали. Как-то так случилось, что здесь собрались исключительно зрелые люди, в основной своей массе состоявшиеся, признанные. Во всяком случае, все неплохо продавали свои картины и романы, и денег хватало иногда не на одну, а на две семьи (над этой мужской особенностью мы сами часто подшучивали). Конечно, у каждого имелись проблемы, время от времени уходили из жизни близкие люди, но все это воспринималось как естественное движение жизни, его логический итог.

А вот убийство Селиванова — это противоестественная смерть. Это трагедия, о которой, я был в этом уверен, еще долго будут говорить.

Подумал ли я тогда, что меня самого могут обвинить в убийстве доктора? Конечно же, нет. Однако перед тем, как позвонить в полицию, я спросил сам себя, как я объясню тот факт, что нашел здесь трупы? Что сам-то я делал в такую пору возле его дома? Просто прогуливался? Именно по той аллее, где и было совершено убийство? Нет, надо было подумать.

…Полицейские приехали через сорок минут. К этому времени я уже собрал вокруг места преступления всех соседей, я не мог им не позвонить. Все понимали, что к самому месту преступления приближаться нельзя. Кто в чем вышел из дома — в пижаме, в халате, в спортивных штанах, а кто и в старом пальто. И всем в эту летнюю ночь было холодно. И страшно. Никто не понимал, кто и за что мог убить хорошего человека. Никто не знал в лицо и убитую девушку, я, пока дожидался полицию, успел сделать снимок на телефон, чтобы потом показать, кому нужно.

— Следователь Ракитин. Что вы сами делали здесь в этот час? — спросил меня человек с заспанным лицом. От него несло перегаром.

— Шел к нему за снотворным, — солгал я довольно уверенно, потому что на прошлой неделе действительно никак не мог уснуть и примерно в это же время, закрыв бар, отправился к Селиванову за снотворным.

Я понимал, что меня будут допрашивать, как и всех остальных, кто жил рядом и был знаком с доктором. Но мне нечего было скрывать, я уже знал, что расскажу им я и что скажут о докторе другие. Он был прекрасным человеком, и кто и за что его мог убить — трудно даже предположить! Таких людей не убивают! Хотя, конечно, никто ничего не знал о его прошлом, где он работал, что делал. Может, совершил ошибку, и по его вине кто-то умер. Предполагать можно было сколько угодно.

Машин понаехало много, в лесу и вдоль аллеи поставили мощные прожекторы — искали орудие убийства, пистолет, но, судя по всему, ничего не нашли. Я видел, как эксперты делали слепок автомобильного следа, оставленного на обочине, но не особо-то верил, что он принадлежит машине убийцы.

Я внимательно рассматривал лица своих друзей и знакомых, поскольку вполне допускал, что кто-то из них лжет или просто недоговаривает. Может, и видел кто девушку, да не собирался признаваться в этом. И еще одно странное чувство охватило меня той ночью, когда я вдруг подумал, что я особенно-то хорошо никого из поселка и не знаю. Особой дружбы у меня ни с кем из них пока не сложилось, хотя в основном все посетители моего бара были людьми приятными и интересными. Но я принадлежу к тому числу индивидов, которые считают, что настоящая дружба все-таки проверяется временем, а не количеством выпитого в твоем присутствии алкоголя. Возможно, случаются и такие редкие случаи сближения людей за короткий срок, если они, предположим, попали в какую-то сложную ситуацию, где каждый показал себя настолько полно и так проявил себя с лучшей стороны, что этот случай просто не мог не вылиться в настоящую дружбу. Но что особенного могло случиться в моем баре, чтобы и со мной произошло такое? Об этом я подумал как раз той ночью, когда все мои приятели стояли в лесу в своих пижамах и халатах с растерянными физиономиями, потрясенные смертью одного из нас. О чем думал каждый, хотелось бы мне тогда знать. Мне стыдно признаться, но, глядя на них, я вполне себе допустил, что убийца, возможно, находится здесь же, рядом с нами, содрогаясь от холода и нервного озноба. И мысленно уже рисует тюремную решетку, которая отделит его благополучное и спокойное прошлое от страшного будущего. Но что, что же могло заставить этого человека убить нашего доктора? За что? Все, я полагаю, задавались точно таким же вопросом, и, вернувшись домой, каждый их нас продолжал думать об этом, недоумевать и испытывать неприятное чувство страха, предполагая, что на месте доктора, кто знает, мог бы оказаться один из нас. Что, если это просто маньяк, больной человек, одержимый какими-то своими странными идеями или желаниями, увидевший в докторе Селиванове смертельного врага? Но если так, то при чем здесь эта убитая девушка? Какое она имеет отношение к доктору?

Я вернулся к себе под утро, продрогший, уставший от бессмысленности всего того действа, которое мне пришлось пережить, отвечая на идиотские вопросы следователя. Я-то знал, что не убивал, а потому если поначалу отвечал вежливо и подробно, то потом уже и не скрывал своего раздражения. Но, с другой стороны, разве не чувствовал я угрызения совести, глядя на распростертое тело доктора, зная, что укрыл в своем доме девушку, которая, возможно, и убила его?! И да, безусловно, я боялся, что своим поведением как-то выдам свою нервозность и легкую панику. Мне вовсе не хотелось, чтобы я, помимо своей воли, оказался втянутым в это дело. Я и в лес-то перебрался несколько лет тому назад, чтобы жить спокойно и поскорее позабыть свои проблемы — развод, унизительный для нас с женой раздел имущества, ссору с сыном, настаивавшем на том, чтобы мы с женой помирились. Оставив им практически все, чем владел, я перебрался в лес, чтобы спокойно себе писать свои романы, сценарии, ну и как-то само собой получилось, что открыл этот бар. Возможно, я совершил этот дичайший и не свойственный мне поступок, чтобы окончательно не одичать и иметь возможность общаться с людьми? Как-то почти бессознательно все это произошло, идея пришла во время одной жесткой попойки с моими писателями и художниками, так много народу набилось у художника Безобразова, так тесно было, кто-то посетовал, что такого вот бара не хватает…


…Моя гостья все еще спала. Я присел рядом с ней на постели, едва сдерживаясь, чтобы не прилечь рядом, не обнять. Красивая, нежная, спокойно спящая, она вызывала во мне желание. Даже, подумал я тогда, окажись она убийцей, я пожелал бы ее не меньше, если не больше. Я ничего тогда о ней не знал и не уверен был, хочу ли знать. Может, оставить ее у себя? Забрать в плен? Шантажировать ее тем, что она, скорее всего, каким-то образом все же причастна к убийству?

Она открыла глаза. И моментально все вспомнила. Не удивилась тому, что увидела меня, не испугалась, не стала озираться по сторонам, как это показывают в кино. Просто села на постели и задумалась.

— Кофе? — спросил я, разглядывая ее, такую теплую и еще немного сонную, в моем свитере и наполовину скрытую от моих глаз одеялом.

Она слабо улыбнулась.

Я отправился на кухню, сварил кофе. Она вошла неслышно, села за стол, я повернулся и заметил, что она умылась, на волосах ее надо лбом блестели капельки воды. Я смотрел на нее и спрашивал себя, о чем с ней говорить? Следует ли ей задать вопросы о докторе Селиванове? Или лучше подождать, когда она сама начнет говорить?

— Вам с сахаром?

— Да, и с молоком, если можно. Мы всегда с Максом пили кофе с молоком. — Она словно подталкивала меня к разговору о докторе.

— Я был там…

Она подняла на меня глаза, и они тотчас стали наполняться слезами.

— Это какое-то недоразумение, — прошептала она, давясь слезами. — Он не должен был так погибнуть. Это… Это просто чудовищно.

— Ольга, как вы там оказались? Кем приходился вам Макс?

— Мы были друзьями. Большими друзьями.

— Вы приехали к нему в гости?

— Нет… Я жила там… у него.

— А та девушка…

— Я совершенно ничего о ней не знаю. Говорю же, я спала, когда услышала голоса, шум, выстрелы, крики… Мы были с ним вдвоем. Как всегда.

— Ольга, вы поймите, мне не очень удобно задавать вам подобные вопросы, но вы же понимаете, что пока вы мне не расскажете всю правду, я не смогу вам помочь.

— Вы боитесь, что пригрели и спрятали у себя убийцу?

— Да ничего я не боюсь! — вскипел я. — Но…

— Я жила у него два года, — уже более эмоционально воскликнула она. — Понимаю, это звучит, как бред, но это чистая правда. Я на самом деле все эти два года жила здесь, пряталась у него. А теперь, получается, должна прятаться у вас.

— И что же с вами приключилось два года тому назад?

Я поставил перед ней большую чашку кофе с молоком.

— Возможно, я просто сошла тогда с ума… Думаю, что мне надо рассказать вам всю правду. И только лишь для того, чтобы вы поверили мне, что я любила Макса. Не как мужчину, вы поймите, а как человека. Он так много сделал для меня, он спас меня!

Она закрыла глаза руками и заплакала. Я ничего не понимал.

— У вас есть какие-нибудь родственники, близкие вам люди?

— Теперь нет. Еще вечером был, один. Сейчас его нет. И я совсем не знаю, что мне делать. И идти мне тоже некуда.

— Так что же с вами случилось два года тому назад?

— Знаете, такая банальная история… Вернее, так может показаться со стороны. Мне же тогда так не казалось. Я влюбилась. Смертельно влюбилась. В одного человека. А он…

Тяжело ей давался этот рассказ. Я чувствовал это.

— У него были светлые волосы, почти белые, до плеч. Он был так красив. А улыбка… Когда он улыбался, все вокруг смотрели на него, потому что просто невозможно было не смотреть. А у меня был муж. Думаю, что он и сейчас есть, да только, полагаю, он думает, что меня уже нет в живых. — Она как-то нехорошо, болезненно улыбнулась. — Все-таки прошло целых два года. Скорее всего, он искал меня, но сейчас уже не ищет. Он же понимает, что если бы я была жива, то позвонила бы. Но я-то не позвонила.

— Так что с тем блондином? — Я заранее уже заревновал ее к тому, кто наверняка причинил ей боль. Причем этот блондин затмил самое важное — наличие в ее жизни мужа!

— Кажется, он куда-то уехал. Мы были любовниками около месяца, и никогда еще я не была так счастлива.

— Вы ушли к нему от мужа?

— Да не то чтобы ушла, нет. Я продолжала жить с ним под одной крышей, и он все знал, понимал, даже жалел меня. Думаю, что тогда разум мой помутился, если он вообще когда-нибудь был. Я не знаю, что со мной случилось…

— Так муж знал? — До меня тогда только начало доходить. — Знал, что у вас любовник?

— Ну да. Я же не приходила иногда ночевать, а если и приходила, то была в таком состоянии… Сразу же ложилась, пряталась от мужа, не хотела, чтобы он задавал мне вопросы. Он хороший, он все понимал, я видела, как он мучается, но я мучилась больше. Я закрывала глаза и видела перед собой лицо Германа.

Я пока еще ничего не понимал, а задавать новые вопросы, да еще и в лоб, не хотел, боялся ранить ее. Мне приходилось ждать, когда она расскажет все сама.

— Оля, чего вы боитесь сейчас?

— Всего. Ведь сейчас в доме Макса полиция, там много моих вещей. Макс покупал мне все, что мне было нужно. Там женская одежда, косметика, кремы… Они будут искать женщину, то есть меня, обязательно обойдут все дома, придут и сюда, в ваш бар. Пожалуйста, не выдавайте меня. Мне придется рассказать, кто я, я назову свое имя и фамилию, и тогда они узнают, что я в розыске. Нет, вы не подумайте, я не преступница какая, но муж-то меня наверняка искал. Уж не знаю, что они придумают, следователи эти, но вариантов, как повесить на меня убийство Макса, много. И никто мне не поможет, совсем. Разве что Осип… Так зовут моего мужа. Но я так подло поступила с ним, что вряд ли могу надеяться на то, что он станет мне помогать.

Что ж, подумал я, хорошо хотя бы то, что спустя два года после того, как она бросила своего мужа, она сумела реально оценить ситуацию и назвала вещи своими именами, в частности, поняла, что совершила именно подлость по отношению к мужу. Хотел бы я посмотреть на мужчину, который, узнав об измене жены, не то что не залепил ей пощечину, а принял ее такую вот, изменщицу, и даже, если верить ее словам, пожалел ее! На такой поступок и такое вот нестандартное отношение способен лишь человек в высшей степени интеллигентный, благородный, почти святой.

Уже в ту минуту я прикинул, что мог бы сделать для нее лично я — найти, к примеру, ее мужа, объяснить ситуацию и выяснить, готов ли он помочь своей заблудившейся в ошибках и страстях жене.

Во многом она была, конечно, права. Полиция, следователи непременно уцепятся за возможность заподозрить ее в убийстве доктора Селиванова. Возникнет огромное количество вопросов: как она познакомилась с ним, какого рода отношения их связывали, почему она жила у него, прячась, и, главное, от кого?

— Так что случилось-то? Как вы оказались у Селиванова?

— Герман бросил меня, уехал куда-то… Не предупредил меня. Хотя мы и не ссорились. Я пришла к нему однажды вечером, позвонила в дверь, а он не открыл. Я долго звонила и в дверь, и ему на телефон, но телефон был отключен. Соседка вышла и сказала, что он уехал, что она видела, как за ним приехало такси, и что он был с рюкзаком. Я слушала ее и не могла поверить. Я долго не верила и все продолжала приходить к нему, стояла в подворотне и смотрела на его темные окна. Я не замечала ни холода, ни дождя… И так продолжалось долго. Глубокой ночью я возвращалась домой, грелась в ванне, ложилась спать и молчала, когда Осип задавал мне вопросы. Он был очень добр ко мне, он понимал уже, что я несчастлива, что меня бросили или, во всяком случае, в моей жизни произошло нечто такое, что заставляет меня так страдать. Думаю, что он бы помог мне, возможно даже, попытался найти Германа, он смог бы, у него связи. Но он не успел. Меня подобрал Макс. Он приехал туда, в тот дом, у него там были какие-то дела, а я в полуобморочном состоянии стояла возле его подъезда, привалившись к стене. Я очень хорошо помню это состояние, когда понимаешь, что сил не осталось даже на то чтобы дышать, не то, чтобы двигаться или тем более куда-то идти, возвращаться, вызывать такси. Да и само по себе возвращение домой было как бы уже бессмысленно, как дальше-то жить, когда там, дома, уже все разрушено, когда человеку, который был так терпелив и добр к тебе, мною была причинена такая боль?! Думаю, что я тогда находилась в пограничном состоянии, близком к тому, чтобы умереть. Я же не знала тогда, что у меня просто было воспаление легких, и я реально погибала… Физически погибала.

— И Макс увидел тебя?

— Да, он подобрал меня, как подбирают бомжих… Это потом я узнала, что он и раньше меня там видел, у него, повторяю, были какие-то дела в нашем доме, кажется, пациентка. И он привез меня в больницу, где меня выхаживали его знакомые доктора. До этого я никогда так серьезно не болела и даже представления не имела, насколько эта пневмония опасна, и что болезнь делает человека таким слабым, некрасивым, беспомощным, потным… Брр…

— А потом он забрал тебя к себе и поселил вот здесь, в своем доме? — недоумевал я.

— Да… Сначала он думал, что я в скором времени вернусь домой, но я не хотела… И чем дольше я у него жила, прячась всякий раз, когда кто-нибудь приходил к нему, тем меньше мне хотелось возвращаться домой. Словом, у меня началась депрессия, тоже штука гадкая, мерзкая…

— А он, взрослый человек, разве не понимал, чем все это может для тебя закончиться? Вы же оба понимали, что тебя ищут!

— Да, это так, но не мог же он вернуть меня домой, как заблудившегося ребенка, против моей воли? Вот так все и вышло.

— И ты ни разу не выходила из его дома?

— Нет.

— Но это нереально!

— Но вот же я, тут с вами… И вы тоже не знали о моем существовании.

Я незаметно для себя перешагнул грань и дерзко перешел на «ты». Должно быть, услышав все эти глупости, я начал воспринимать Ольгу как несмышленого и наивного ребенка. Я мгновенно стал старше и взял на себя роль чуть ли не обвинителя!

Вопросы готовы были градом посыпаться на ее голову, но в какой-то момент я сжалился над ней. Все-таки она ночью пережила стресс и сейчас видела во мне не обвинителя, а, возможно, своего спасителя. Человека, который хотя бы на время заменил ей погибшего покровителя Селиванова.

— Ладно, тогда скажи, что я могу для тебя сделать? Оставить здесь тебя, как это делал Макс, я, пожалуй, не смогу, — начал я, но она тотчас перебила меня, схватила за руку и так на меня посмотрела, что я не успел закончить фразу.

— Но почему? Я буду жить на втором этаже, буду сидеть тихо, как мышка, я уже научилась. А когда вам понадобится моя помощь, я спущусь и сделаю все, что смогу, — приберусь в баре, приготовлю еду, я многому научилась, пока жила с Максом.

— Вы были любовниками? — Не знаю, как так случилось, что я спросил ее об этом. Вот просто вырвалось, и все.

— Нет, что вы!!! — Она замахала руками. — Как вы могли об этом подумать?! Макс был святым человеком, он и пальцем меня не тронул! Какие еще любовники?! Мне хватило и Германа! Я не такая, вы меня просто не знаете! Я не хочу больше любить, я не могу больше любить. Меня так отравили, что я едва осталась жива.

— Отравили? Ты имеешь в виду любовь? — спросил я, хотя и так уже понимал, что именно любовь она и имеет в виду. И это не простые слова, это правда, и знают ее те немногие посвященные, кто когда-нибудь любил. Любовь — это явление практически смертоносное. Но опять же, для посвященных.

Я с трудом мог себе представить тот образ жизни Ольги, который мог бы перейти ко мне словно по эстафете от погибшего доктора Селиванова. Каким, однако, осторожным и аккуратным, получается, он был.

Как можно было в течение целых двух лет скрывать в своем доме девушку?

— Я знаю, о чем вы сейчас подумали, — сказала Ольга дрогнувшим голосом. — О том, что с моей стороны такая просьба выглядит совсем уж нахально. Что у вас есть своя жизнь, что вы — человек общительный, и в баре у вас бывает много людей, и что вам меньше всего хотелось бы, чтобы когда-нибудь меня здесь увидели. Кроме того, у вас может быть и своя личная жизнь, и я буду вам только помехой. Ну, тогда просто позвоните в полицию и сдайте меня. В чем проблема? — Последние слова прозвучали как-то особенно уж громко, с металлом в голосе.

Я пообещал ей, что пока что не стану ничего предпринимать, что сначала надо бы постараться помочь следствию чем могу. Что надо бы встретиться с друзьями Макса, поговорить с ними, подумать, кем могла быть та убитая девушка в белом свитере, что была застрелена рядом с его домом. Вполне возможно, что эта девушка имеет непосредственное отношение к кому-нибудь из нашего поселка. Мало ли, к кому она могла приехать. Может, она чья-то любовница, жена или дочь. И вполне возможно, что кто-то хотел убить ее, а доктор Селиванов просто не вовремя оказался рядом, и его убрали как свидетеля.

— Значит, вы сейчас уйдете? — спросила меня Ольга тоном ребенка (да, она действительно временами напоминала мне девочку!), который боится оставаться один в темной комнате.

— А тебе самой разве не хочется поскорее найти того, кто убил твоего друга? Ведь Макс был твоим другом, я не знаю, покровителем, почти родным тебе человеком! Ты не хочешь узнать, кто его убил? К тому же если найдут убийцу, тогда и тебе нечего бояться.

Она закивала, соглашаясь.

— Да-да, конечно, вам надо пойти. Заодно узнаете что-нибудь новое. А я останусь здесь и буду вас дожидаться.

— Ты это… не бойся… — Я встал, подошел к ней и отчего-то поцеловал ее в макушку. Словно поставив таким образом печать уже своего покровительства над ней.


2

Я напрасно думал, что мне удастся нанести визиты моим друзьям и знакомым из поселка, буквально через несколько минут после того, как мы поговорили с Ольгой, раздался звонок — пришел первый посетитель моего бара. Это был Саша Коневский, поэт и художник, человек весьма энергичный, активный и неравнодушный. Он единственный, пожалуй, из всех практически не пил и не курил, но был, как и все, постоянным гостем в моем баре. Я заваривал ему чай с травами (с его же причем травами, которые он собирал, сушил и приносил мне в большом холщовом мешочке), готовил ему бутерброды или омлет. Он был одиноким, поговаривали, что у него в Москве живет бывшая жена и сын-алкоголик. Это был высокий сухой человек с жесткими седыми волосами на маленькой голове, с внимательными карими глазами и острым носом. Губ у него почти не было, только две темно-красные полоски, словно свежие порезы, между носом и острым подбородком. Он носил всегда неизменно синий пиджак с коричневыми замшевыми, затертыми до блеска налокотниками и протертые на коленях вельветовые, цвета бутылочного стекла, брюки. Худую шею его всегда обнимал темный воротник теплой кашемировой водолазки, которую он носил даже в жару. Порывистость его движений и отрывистая речь выдавали в нем скрытого радикального политика и талантливого оратора, но все это я знал от других. Сам же он себя таким образом никогда при мне не проявлял. Пока.

— Привет, Марк, — сказал он, едва я открыл дверь бара. — Завари-ка мне чай. Что-то меня всего трясет. Нет, ты представляешь, этот урод, я имею в виду убийцу, живет среди нас. Он точно местный. Думаю, привез молоденькую любовницу, поссорился с ней, она убежала, тот побежал за ней, скорее всего, пьяный в лоскуты (вот почему я ненавижу всех пьяниц!), да еще и с пистолетом или ружьем в руках, идиот, и начал палить в нее. Селиванов вышел на шум и получил пулю. Как ты думаешь, Марк, кто бы это мог быть?

Возможно, он озвучил общественное мнение, существовавшее на тот момент. Я был уверен, что до того, как прийти ко мне, он уже успел кого-то навестить или встретить по дороге, и теперь ему хотелось поговорить на эту тему здесь, в баре, причем в надежде, что вскоре здесь появится кто-то еще.

Я поставил воду греться, насыпал в чайник трав и вдруг услышал звук приближающегося автомобиля. Я знал этот звук, это приехал на своем микробусе местный фермер Занозов, который поставлял мне свои сыры, овощи, а также продукты, которые забирал для меня с ближайшего оптового склада. Я не знал более предприимчивого и работящего человека, чем он. Каждый его телефонный звонок или действие со временем приносили ему прибыль, он всегда точно знал, где и каким образом, помимо своей основной фермерской работы, может подзаработать. И это с его легкой руки в моей кладовке появилась местная самогонка, на которую мои посетители переходили в моменты, когда заканчивался весь благородный алкоголь. Мне бы и в голову не пришло запасаться таким сомнительным пойлом. Но желание клиента — закон для предпринимателя, и хотя я таковым себя не считал, самогонку продавал — что поделать, если именно этого требовала широкая русская душа моих творческих приятелей.

Поскольку продуктов для моего бара требовалось не так много, мне не было никакого смысла самому ездить на оптовку, тем более что Занозов привозил продукты и в два деревенских магазина, и ему ничего не стоило проехать пару километров, чтобы снабдить и меня. К тому же, что было немаловажно для нас всех, он привозил почти каждое утро свежий хлеб из пекарни своего брата Мишки Занозова.

— О, хлебушек привезли! — обрадовался Саша, принимаясь рыться в своих карманах в поисках денег. Поговаривали, что денег у него немерено, что он, помимо того, что пишет свои стихи, издаваясь на деньги спонсоров или собственные, еще и кропает на заказ толстые мемуары известных людей, предпринимателей и чиновников, за что получает приличное вознаграждение. Но вот наличных, когда надо было расплатиться со мной или кому-то вернуть мелкий долг, у него, как правило, не оказывалось.

На этот раз деньги у него были, и когда Занозов принялся выгружать хлеб на больших деревянных решетках и в баре запахло свежим печевом, Саша сразу же стащил одну большую, еще теплую буханку, протянув мне мелочь.

Он помог мне перенести коробки с продуктами на склад и попросил меня сделать ему бутерброд с сыром. Сыр Занозов делал великолепный, правда, он был мягковат и быстро портился, но я научился его замораживать и время от времени пускал его на приготовление пиццы.

— Слышали, наверное, вашего доктора Селиванова пристрелили, — сказал Занозов перед уходом. Он был краснолицым крепышом в клетчатой рубахе и голубых джинсах. Его широкое приветливое лицо было обветренным, голубые глаза смотрели на мир с оптимизмом. Даже говоря о смерти, он по инерции еще продолжал улыбаться, хотя все знали, что именно Селиванов спас его жену, вскрыв огромный фурункул на ее лице, после чего на месте шва не осталось даже следа.

— Да, конечно, знаем.

— Говорят, он сначала пристрелил свою любовницу, а потом сам застрелился, — пожал плечами Занозов, словно сам удивляясь собственной версии происшествия.

— Какая еще любовница? — возмутился Коневский. — Вы что такое придумали, Занозов?

— Он пончики тебе заказывал? — спросил меня Занозов с легкой ухмылкой.

— Ну заказывал.

— Думаешь, что для себя?

— Подумаешь, пончики… — не сразу понял я.

— Мы как-то пригласили его к себе домой, ну после того случая, чтобы отблагодарить, стол ему накрыли, к чаю Татьяна моя подала пончики, те самые, Мишкины, что из его пекарни и что я тебе привозил. Так вот, он к ним даже не притронулся, сказал, что не любит сладкое. Тогда, спрашивается, зачем же он их тебе заказывал? Для кого?

— Может, в город кому-то возил, — предположил Коневский.

— Ну да, конечно, в Москве-то ни пончиков тебе, ни пирогов… не смешно, ей-богу. Да тихушник был Селиванов. Он не один жил, мне еще кто-то рассказывал, как будто бы видел в окне женщину. Прятал ее, значит, замужняя. Иначе чего прятать-то?

— Да он не то что тихушник, он вообще тихий был… — попробовал я защитить доктора. — Тихий, скромный, интеллигентный человек. Не могу себе представить, чтобы он кого-то пристрелил. Тем более женщину. И вообще следствие еще только началось. Я вот лично уверен, что его убили случайно.

— Да конечно, случайно! — поддержал меня Коневский. — А слухи про любовницу… Да мало ли кто чего говорит?! Я тоже слышал и даже видел как-то утром за его домом, в садике, одну молодую даму, она возилась с цветами, так это могла быть его родственница или сестра, а то и вовсе пациентка!

— Знаем мы таких пациенток, — гоготнул и как-то резко замолчал Занозов. — Жалко Селиванова, классный был мужик. И ужасно скромный. От денег отказался, хотя я предлагал. Ну да ладно, подождем, что следователь скажет. Рано или поздно убийцу все равно найдут.

— А пончики-то есть у тебя? — спросил Коневский.

— Есть. Еще десять штук осталось. Хочешь?

— Да, и мне тоже штук пять, — поспешил вставить я, не зная еще аппетита моего поэта.

— И мне тоже пять!

— Отлично. Сейчас принесу.

Сашка выудил из кармана своих зеленых вечных штанов деньги и протянул мне:

— Вот, бери, без сдачи!

Занозов уехал, в бар начали прибывать посетители. Я не успевал наливать им коньяк и водку. До обеда оставалась пара часов, бар я открываю обычно в четыре часа, поэтому у меня не было закуски, разве что колбаса да сыр. Селедку собственного посола, которую я подавал обычно к водке, мне пришлось размораживать в микроволновке, а что поделать? В ход пошли лимоны, шоколад. Все обсуждали ночное убийство доктора и девушки. Я слушал и поражался тому, что был единственным человеком из всей компании, кто ни разу не видел у доктора Селиванова в доме девушку. Оказалось, что ее видели почти все, да только мало кто придавал этому значение. И только теперь, когда якобы «она» была убита, все с жаром вспоминали какие-то детали, связанные с ее пребыванием в доме доктора. Высказывались самые разные предположения. Большинство склонялось к тому, что это была любовница, которая навещала доктора время от времени и которую он скрывал. Некоторые предполагали, что к нему наведывались натурщицы, подрабатывающие у наших художников, дамы весьма легкомысленные и веселые, и что они были разные, и что никакой постоянной любовницы у него не было. Высказывались и мнения что это могла быть его дочь, почему бы и нет, ведь доктор был не так уж и молод.

Я продолжал разливать алкоголь, скармливать гостям все, что у меня в то время было из закусок, думая о том, что на втором этаже моего дома в спальне сидит девушка — большая любительница пончиков, тех самых, которыми кормил ее доктор Селиванов.

Алкоголь развязывал языки, но если раньше все эти разговоры, начинавшиеся с каких-то нейтральных тем, заканчивались политикой, то теперь они крутились вокруг женщин, их странностей и непредсказуемости. Появление в баре следователя, того самого, который ночью просыпался в процессе допросов, заставило всех словно протрезветь. И теперь все, притихнув, смотрели на него, как разбушевавшиеся ученики на появившегося учителя.

Он заказал водки и сел за отдельный столик возле окна. Это был высокий худощавый мужчина лет сорока пяти — пятидесяти в черной рубашке и джинсах. Короткие волосы его серебрились на продолговатом черепе. Я вспомнил его фамилию — Ракитин.

Он кивком подозвал меня к себе:

— Вас, кажется, зовут Марк?

Я кивнул, ставя перед ним пепельницу. На мой лесной бар запрет курения в общественных местах не распространялся, и я, забывшись, что передо мной сидит представитель закона, поставил перед ним пепельницу. К счастью, он даже обрадовался, сразу же достал пачку сигарет и закурил.

— Как звали девушку, которая жила у вашего доктора Селиванова? — спросил он тоном человека, уверенного в том, что все вокруг знают о том, что Селиванов жил не один.

— Да я вообще не в курсе, что у него кто-то живет. А что, эта девушка… Она действительно жила у него? Но никто из нас этого не знал! — Мне показалось, что я высказал общее мнение.

Мои потеплевшие посетители из вежливости пытались тихо разговаривать друг с другом, чтобы не создавалось впечатления, будто бы они хотят подслушать наш разговор со следователем.

— В его доме много женских вещей, и все они по размеру вполне подходят к убитой девушке. И вы говорите, что никто из вас не знал, что он живет с ней? Но разве это реально — скрывать девушку?

— Он был скромным человеком, может, она была замужем? — предположил я, радуясь тому обстоятельству, что и следователь пока что считает, что никакой другой девушки, кроме убитой, и в помине нет, и что если в доме доктора нашлись женские вещи, то почти стопроцентно они принадлежали как раз ей. — А иначе чего ему скрывать-то ее?

— А к вам та девушка не приходила? Это ведь вы обнаружили ее труп. Не узнали? Никогда прежде не видели ее? — Он повторял вопросы, которые задавал еще ночью, в лесу. — Могла бы, к примеру, прийти за хлебом. Мне сказали, что поскольку все магазины находятся далековато от вас, в деревне, то вы взяли на себя обязанность снабжать писателей хлебом.

— Не только писателей, но и художников. — Пусть и грубовато, я попытался перевести разговор на другую тему. — Здесь же не только литераторы живут, но и художники. Здесь тихо, красиво…

— Да это все понятно, — отмахнулся он от меня. — Я не о том. По какой еще причине, вы полагаете, Селиванов мог скрывать девушку?

— Да я ведь уже сказал, она могла быть замужем…

— А я думаю, что эта девушка могла иметь отношение к кому-то из ваших… — здесь он понизил голос, — посетителей, друзей-приятелей. — Он едва заметно качнул головой в сторону уныло сидящих за пустыми рюмками товарищей.

— Кто знает… Может, и так. Думаете, эта девушка могла бросить кого-то из них и перебраться к доктору? — Уж в эту версию я совершенно не верил, она казалась мне абсолютно абсурдной.

— Почему бы и нет? Во всяком случае, мы должны проверить все версии. Не знаю, возможно, вы все что-то скрываете, но вот по какой причине — пока не знаю.

Он допил свою водку и ушел. Меня же тотчас облепили мои товарищи, все хотели знать, о чем он спрашивал.

— Да это я должен вас спросить, почему вы, я имею в виду тех, кто видел у Селиванова девушку, ничего ему об этом не сказали.

Мнение было общим — никто не желал связываться со следствием, а потому все сделали вид, что никакой девушки не видели. Все очень дорожили своим спокойствием, а потому предпочли молчать. Тем более что о ней-то действительно никто и ничего не знал.

Я сказал, что у меня дела, и, сославшись на то, что всю ночь не спал и что я тоже живой человек и мне нужен покой, довольно-таки бесцеремонно попросил их уйти.

И только оставшись один, я понял, как же все-таки рисковал, позволив Ольге остаться у меня. Ведь рано или поздно и ее может кто-нибудь здесь увидеть.

Я прибрался, взял коробку с пончиками и поднялся наверх.


3

Ольгу я нашел в постели. Ее желание спать, я думаю, было вызвано нервным стрессом. Кроме того, ее организм просто не справлялся с обрушившимся на нее горем. Безусловно, думал я, она привязалась к доктору, к человеку, который, возможно, спас ее от смерти. От реальной смерти от пневмонии. Конечно, он, как и я, в первое время вынашивал план ее возвращения домой, к мужу, но раз он так не сделал, значит, на то были причины. Ее причины.

История, которая с ней приключилась до встречи с доктором, случалась со многими женщинами, и кто-то справлялся с ситуацией и находил в себе силы жить, Ольга же, привязавшись эмоционально к своему парню, Герману, со свойственными лишь подросткам (по моему мнению) максимализмом и молодой глупостью, решила, что с его исчезновением и ее собственная жизнь как бы не имеет смысл. Это разрушающее чувство, которое я для себя называю влюбленностью, поскольку любовь — чувство более глубокое и серьезное, начало разрушать и саму Ольгу. И доктор видел это и, оценив ее состояние, принял решение взять ее под свое крыло.

Да, безусловно, он мог бы вернуть ее мужу. Физически. Вот просто посадить в машину и привезти домой. Но, видимо, он предполагал также и тот факт, что, помимо того, что она стыдилась мужа из-за своей измены и предательства, он сам своим существованием как бы напоминал ей о Германе. Вот это было для нее больнее всего. Она хотела забыть декорации своей прошлой жизни и начать новую жизнь здесь, в нашем лесу, рядом с безобидным и очень добрым доктором Селивановым. И кто знает, сколько еще времени она прожила бы здесь, если бы не это ужасное убийство. Вернее даже, двойное убийство.

Кто знает, может, со временем Ольга полюбила бы Макса и даже вышла за него замуж, родила бы ему детей. Или же, окончательно придя в себя, вернулась бы к мужу. Не исключал я и того, что Макс успел тоже привязаться к девушке и даже влюбиться в нее. Он мужчина, и этим все сказано. Возможно даже, что между ними что-то и было, да разве теперь она признается мне в этом? Хотя ее горе было велико, оно накрыло ее с головой, и я, далеко не доктор, тоже не мог не беспокоиться по поводу ее душевного здоровья. Должно быть, сейчас, оставшись совсем одна, она просто не знала, как ей жить дальше. Если она невиновна в убийстве Макса, то все равно, довольно реально оценивая ситуацию, боится, что это преступление повесят на нее. Тем более что она сбежала с места преступления. К тому же, зацепив ее в связи с убийством Макса, следователь начнет распутывать и ее прошлое, возможно, выяснится, что она вообще считается погибшей. Начнут копать, и кто знает, что найдут…

Но как бы я ни симпатизировал моей незваной гостье и как бы ни сочувствовал ей, здравый рассудок меня еще тогда не покинул — я должен был увериться в том, что она мне не лжет. Хотя бы выяснить, та ли она, за кого себя выдает, или нет. А для этого я должен был отправиться в Москву и по возможности найти ее мужа. Уж как я буду с ним разговаривать, о чем говорить, я тогда понятия не имел. У меня есть друг, Фима Костров, частный детектив, который может решить множество проблем, начиная от розыска пропавших людей и заканчивая расследованием самых настоящих криминальных дел. В свое время, разочаровавшись в следственной системе, он ушел на вольные хлеба и, я знаю точно, очень хорошо справляется со своей работой, расследуя дела своих клиентов. Мы с ним давно не виделись, и я даже не был уверен, что он в Москве, все-таки было лето, и он мог отправиться куда-нибудь путешествовать. Поэтому решил сначала ему позвонить, договориться о встрече. Он очень обрадовался моему звонку и назначил мне время. Собираясь на встречу, я чувствовал себя настоящим предателем по отношению к Оле.

— Хотите навести обо мне справки? — спросила она меня как бы между прочим, откладывая книгу, которую читала. Она сидела на диване в гостиной и наблюдала с едва уловимой усмешкой за моими сборами, я очень долго не мог найти галстук. — Галстук-то зачем? Какой-то важный визит?

Мне стало не по себе. Я присел рядом с ней, взял ее за руку. Мне было ужасно стыдно, что я позволил себе сделать это на правах человека, от которого сейчас многое в ее жизни зависело. По сути, она была еще и моей пленницей! И я вот таким образом злоупотребил своим положением. А рука ее была на редкость нежной, шелковистой и холодной.

Я поднял голову и заглянул в ее глаза. Там, внутри них, еще два года тому назад бушевал пожар, и сердце ее билось так, что содрогалось все тело. Любовь сжигала ее, заставляя совершать какие-то безумные поступки, превращая в пепел ее отношения с мужем. И вот теперь она сидела передо мной такая остывшая, какая-то холодная, с потухшим взглядом, словно в ней уже давно все выгорело. Сможет ли она когда-нибудь еще полюбить? Остались ли в ней жизненные силы, чтобы справиться с горем и своими страхами теперь уже тюрьмы? Думаю, что нет. От нее, пожалуй, осталась лишь оболочка. Нежная и изящная.

— Мне надо посоветоваться с одним знающим человеком. — Я не стал ей лгать. — Объясню ему ситуацию, может, он подскажет, что тебе теперь надо делать, как быть. Но ты должна понять, что если тебя на этот раз кто-то заметит у меня, то будет еще хуже.

— Да уж куда хуже-то… — Она тяжело вздохнула.

Тоже верно. Но все равно надо было действовать.

— Ты сиди здесь и не выходи. Наверняка кто-нибудь притащится в бар, будет звонить. Сиди тихо, поняла?

— Это я умею. — Она слабо улыбнулась.

— Да… Ты можешь мне хотя бы назвать свою фамилию?

— Туманова.

Точно, Туманова, подумал я тогда. Сплошной туман, а не девушка. Я оставлял ее с тяжелым сердцем. Как маленького ребенка, который может случайно зажечь спички и устроить пожар или съесть стиральный порошок.


Мы встретились с Фимой в летнем кафе. Он еще больше поправился и выглядел вполне довольным жизнью человеком. Увидев его, я сразу вспомнил, что он не так давно женился. Так вот откуда это счастливое выражение лица и какая-то радость, которую он излучал. Я тоже был когда-то женат, но стопроцентно не выглядел таким умиротворенным, разве что в первые месяцы семейной жизни. И как же давно все это было… Сейчас моя жена живет с каким-то артистом и варит ему борщ. Об этом я прочел как-то в светской хронике.

Мы заказали кофе, и я рассказал Фиме об убийстве доктора Селиванова и Ольге.

— Хочешь сказать, что она целых два года жила у доктора и ее никто не видел?

Я рассказал все, что знал.

— Очень интересная история, — задумался Костров. — Я понимаю, ты хочешь ей помочь и даже чувствуешь какую-то ответственность за нее, но должен сразу предупредить — не стоит воспринимать ее как жертву. Мы ничего о ней не знаем. И я вполне допускаю, что убийца доктора — именно она. И не смотри на меня так. Ты же сам должен понимать, что уж слишком странная история. Надо все проверить.

— Так я для этого к тебе и пришел!

Конечно, мне неприятно было все это выслушивать, хотя я понимал, что ему, человеку постороннему, уж точно нет никакого дела до Ольги. К тому же он профессионал, а потому ему по штату было положено подозревать всех и каждого.

Конечно, я рассказал ему о том, что какую-то девушку видели его соседи и что они недоумевают по этому поводу — зачем было ее скрывать? Откуда им было знать, что девушка сама этого хотела. Что ей важно было скрыться так глубоко, чтобы ее никто не узнал, не нашел.

— Конечно, надо проверить ее мужа, Туманова, жив ли он, — осторожно предположил Фима, стараясь не смотреть мне в глаза. — Да, жаль, что ты не знаешь, как его зовут. Знаешь, сколько в Москве Тумановых?!

— У него еще имя редкое, не то Оскар, не то Осип, точно не помню… Ты что, думаешь, она и его убила? — не выдержал я, повысив голос, да так, что на меня обернулось несколько посетителей кафе.

— Говорю же — все надо проверить.

Он сказал, чтобы я перезвонил ему через три часа, возможно, тогда будет какая-то информация. Пока что ему надо было выяснить все, что было известно следствию по убийству Селиванова, и навести справки о, возможно, пропавшем Туманове и Ольге Тумановой.

— Думаю, ты понимаешь, что в случае чего ты будешь отвечать за сокрытие преступницы, — добил меня Фима.

С одной стороны, я злился на него, с другой — как это ни странно, был ему даже благодарен — ведь он был все же моим другом, а потому должен был предотвратить все риски, связанные с этим делом. Словом, я решил полностью ему довериться и все три часа ездил по Москве, убивая время и беспрестанно размышляя о том, какие последствия меня ждут в случае, если Ольга, мягко говоря, не жертва. Так, измаявшись, я вдруг решил вернуться в поселок и проверить, все ли в порядке.

Я въехал в лес и покатил по дорожке прямо к моему дому. Погода была изумительная, солнце дробилось в стволах гигантских елей, я вдыхал чудесный воздух через открытое окно. Музыку я в тот день не включал — всецело был погружен в свои мысли и не желал, чтобы меня хотя бы что-то отвлекало. Ведь музыка — весьма ассоциативная штука, слушая определенную мелодию, начинаешь вспоминать все то, что с ней было связано. Но теперь-то у меня началась новая полоса в жизни, а потому я не желал оглядываться на свое еще вчерашнее прошлое, вполне себе, так сказать, спокойное.

Как бы мне хотелось, чтобы убийство моего друга доктора Селиванова было плодом моего воспаленного воображения! Но настоящее прочно держало меня на привязи и рисовало картины ночного кошмара — трупы, кровь, полицейские, следователь, перепуганные и заспанные лица моих друзей и приятелей. Неужели я никогда не увижу больше Макса, не переброшусь с ним парой слов? И как вообще могло такое случиться, что я, плотно общаясь с ним, ни разу не заподозрил в нем какую-то недосказанность, тайну? Возможно, в приливе откровенности, он, придя в мой бар, и хотел поделиться со мной всем тем, что мучило его и волновало, и только необъяснимая преданность девушке, которой он покровительствовал, сдерживала его.

Ольга была прекрасна, и я вполне допускал, что Макс мог влюбиться в нее. Тем более что он прожил с ней под одной крышей целых два года! Но опять же, испытывая к ней чувства и одновременно сдерживаясь, чтобы не травмировать ее, и без того раненую и запуганную, он попал в эмоциональную зависимость от нее и, безусловно, чувствовал какую-то ненормальную ответственность. Конечно, я слышал, да и знал, в каком состоянии бывают люди, испытывающие депрессию. Возможно, пребывание так называемой пациентки в лесу, в тихом доме, подальше от людских глаз, было, по мнению Селиванова, самым оптимальным вариантом терапии, способной восстановить ее душевное здоровье. Но не слишком ли долго длилось это так называемое лечение? А что, если, поправившись, Ольга стала его любовницей, но, поскольку она скрывалась и не могла показаться на людях, их отношения, развивавшиеся в тесном пространстве и в очень странных обстоятельствах, просто зашли в тупик? Возможно, в доме доктора появилась другая девушка… Кем она могла ему приходиться? Родственницей? Вряд ли… Скорее всего, возлюбленной, причем новой возлюбленной, роман с которой развивался прямо на глазах Ольги. Моя фантазия разыгралась настолько, что я предположил, что это не Макс влюбился в Ольгу, а наоборот. И что появление в его жизни новой девушки спровоцировало ее на новый виток неконтролируемого поведения, и она убила?… Обоих? А потом практически ворвалась ко мне ночью в надежде, что и я поведусь как дурак и спрячу ее в своем доме, спасая ее тем самым?


Я достал ключи и открыл дом, взлетел на второй этаж и в дверях спальни остановился, замер, слушая лишь биение своего сумасшедшего сердца — постель была аккуратно заправлена, Ольги не было.

Я обошел весь дом, заглядывая даже под барную стойку, но все было бесполезно — ее нигде не было. Что вообще происходит? Куда она подевалась? Уж не приснилась ли она мне?

Я искал по дому ее следы, ну хотя бы крошку от пончиков на покрывале — но нет. Ничего не было. Она исчезла. Прошла через запертую дверь? Но как?

Балкон! Я выбежал на балкон, конечно же, я оставлял его открытым. Стало быть, никакое она не привидение, а живой реальный человек, и выбралась из дома через балкон. Там невысоко, легко можно перебраться на ветку яблони и оттуда спрыгнуть на пол террасы и убежать в лес. Но зачем? Испугалась, что я поехал в Москву, чтобы сдать ее полиции? Неужели? Но тогда почему же я не сделал этого раньше?

Мне было неприятно, горько и обидно. И что я скажу теперь Фиме? Да и поверит ли он мне, что она вообще была? Еще сочтет меня чокнутым… Хотя нет, он-то как раз первый и уцепится за это и решит, что был прав, когда ее подозревал.

Услышав внизу шум, я почему-то улыбнулся — в голове сразу возникла картинка: Ольга, решившая прогуляться по моему садику, возвращается в дом через дверь. Сейчас будет извиняться… Глупо улыбаться.

Я сорвался вниз, в бар, но вместо Ольги увидел Илью Безобразова, нашего художника-акварелиста. Он был в своей неизменной куртке неопределенного цвета и потертых джинсах. Ему бы еще берет на голову и кисть в руку, подумалось почему-то мне, и получится хрестоматийный образ свободного художника.

— Привет, Марк, — сказал он мне, и я почувствовал, как от него несет перегаром. Они все пили, мои творческие друзья, Илья не был исключением. Возможно, алкоголь пробуждал в них вдохновение, не знаю.

— Привет. Извини, мне некогда, я уезжаю, — произнес я, демонстративно поглядывая на старинные настенные часы.

— Да я на минутку. Посоветоваться надо бы.

— Ладно, садись, — кивнул я, откуда-то зная, что услышу сейчас нечто о ночном убийстве.

— Мне кажется, я знаю, кто эта девушка.

— Какая именно? — чуть не проговорился я.

— Как какая? Которую застрелили. Ее же никто из наших не опознал, но на самом деле личность она известная. Это Зоя, я думаю. Моя натурщица. Зоя Храменкова.

— Ты серьезно?

— Точно сказать не могу, я же не видел ее вблизи, просто побоялся.

— Так я же тебе, кажется, ее фото на своем телефоне показал.

— Я не смотрел. Боюсь трупов.

— Тогда с чего ты решил, что это именно она?

— Да потому, что она ночевала у него несколько раз, у нашего доктора. Я сам лично видел, как она от меня, вместо того, чтобы отправиться на автобус, пошла по направлению к его дому. Там одна дорога, за его домом — лес.

— Так, постой. Давай с самого начала. Кто такая Зоя и что она делала в первую очередь у тебя?

— Моя натурщица. Ты же знаешь, я в основном натюрморты пишу. А тут объявили конкурс для таких, как я, нарисовать обнаженку. Собираются устроить осенью выставку. Ну я и позвонил Зое. Мне ее телефон Влад Сучков дал, ну знаешь его. Когда жена в отъезде, он вроде бы работает, натурщиц к себе приглашает, а сам вот уже целый год пишет один и тот же женский портрет, причем без головы.

— В смысле? — не понял я.

— Тело практически написано, и драпировки тоже, а вот головы пока нет… То есть как бы для жены, получается, имеет право продолжать работу, приглашать девушек. Ну не может он закончить работу, ему окружение нужно, девушки, вино. Живет он так.

Я знал Влада — смуглый, бородатый и страшный, как атомная война, но девушки у него дома не переводились, это факт. Иногда он приходил в мой бар с одной из них, даже с двумя, а иногда посылал натурщицу ко мне за вином или водкой, и они потом целую ночь гудели, по лесу разносился женский смех, визг… Причем все его натурщицы были дамы не слишком молодые, какие-то потасканные, уж точно не молоденькие студенточки, решившие заработать. Я бы не удивился, если бы узнал, что Владовские натурщицы сами привозили ему закуску или выпивку, не надеясь на гонорар. Им был нужен сам Влад — веселый, вечно пьяный, готовый на мужские подвиги.

— И? Ты работал с ней. — Я старался говорить аккуратно, чтобы не обидеть Илью, хотя, кто его знает, может, и он недалеко ушел в определенном смысле от своего коллеги Сучкова. — И что потом? И когда это было?

— Да я уж точно и не помню, несколько дней тому назад. Я написал акварельный набросок, мне показалось, что вполне себе удачный, такая Ева с яблоком… Заплатил Зое, и она должна была пойти на автобус, в деревню. Но вижу в окно, она направилась прямиком к нашему доктору. Думаю, это ее у него видели, я же слышал, как мужики говорили что-то о том, что у доктора живет какая-то женщина. Никто у него не жил, это Зойка к нему приходила. А что, я его не осуждаю, мужик одинокий, почему бы и нет?

— Значит, полагаешь, что это ее убили вместе с Максом?

— Предполагаю, — поправил меня Илья. — Ну вот и все, что я хотел тебе сказать. Сам-то я точно не буду давать показания, не нужно мне это. Я вообще занят. А вот ты, если тебя спросят, ну если к тебе сюда снова следователь заглянет, скажи, что кто-то, мол, тебе сказал, что у доктора бывала Зойка. Я так понял, что тело не опознали… Просто хотел помочь. У нее же, думаю, близкие есть, может, ищут. Так ты им помоги. А я пошел.

И Илья быстрым шагом направился к выходу.

Я, придя в себя через пару минут, тоже собрался уходить. Мне оставалось не так много времени до звонка Фиме. А где звонок, там и встреча. Я должен теперь просто мчаться в Москву!


4

— Его зовут Осип Иванович Туманов, сорока двух лет, нейрохирург. Он, слава богу, жив и здоров! — С этих слов Костров начал делиться со мной полученной им информацией. Мы встретились с ним все в том же кафе на Арбате. Я смотрел на праздно разгуливающих людей или посетителей кафе, о чем-то мирно болтающих, и завидовал им, что из их-то дома не пропала убийца. Да, именно так я и думал. Что ж, уже то, что ее муж жив, вселяло какую-то надежду на благоприятный исход. — И у него действительно два года тому назад пропала жена. Но…

И здесь не очень-то эмоциональный Фима вдруг хитро улыбнулся и поднял кверху указательный палец:

— Уже через пару дней она нашлась. Так что все в порядке. Если, конечно, речь идет именно об этом Туманове. Но у других Тумановых, мы проверяли, жена вовсе не пропадала.

— И что все это может значить? — растерялся я.

— А вот ты сам и подумай.

— Она пропала, — сказал я. — После нашего с тобой разговора я отправился к себе домой, а ее там нет. Словно ее и не было. Полагаю, что она выбралась через балкон.

Костров посмотрел на меня с подозрением. Я же почувствовал себя полнейшим идиотом.

— Так, ладно. — Фима словно очнулся и переключился на другую тему. — Я беседовал со следователем, который ведет дело об убийстве доктора Селиванова и девушки, личность которой еще не установлена. Дело им представляется трудным. Нашлись свидетели, которые видели какую-то девушку в доме доктора, но кто она и когда появилась и сколько времени с ним проживала, никто точно сказать не может. Полагаю, что они и видели как раз твою Ольгу. Хотя…

— Вот именно! — воскликнул я. — «Хотя»!

И я рассказал ему о недавнем визите художника Безобразова и об его легкомысленной натурщице Зое Храменковой, которая, по его словам, как-то раз направлялась к дому доктора.

— Получается, если верить им обоим, Безобразову и Ольге, у доктора в доме могли время от времени находиться сразу две женщины, так?

Трудно было с ним не согласиться.

— Понятное дело, что в доме доктора работали эксперты, которые действительно обнаружили там следы пребывания молодой женщины. Одежда, косметика и прочее. Взяты отпечатки, следы, биологический материал с расчески, простыней, полотенца, белья… Словом, все, что необходимо. Я со своей стороны могу прислать в твой дом моего знакомого эксперта из независимой лаборатории, который обследует и твой дом на наличие следов Ольги для того, чтобы потом сравнить их со следами в доме Селиванова. Таким образом, мы будем точно знать, действительно ли с ним проживала именно она.

— А ты сомневаешься? Какой смысл ей было мне лгать?

— Вот этого, мой дорогой Марк, ни ты, ни я не знаем. Предположим, все, что она говорит, — правда, и к тебе она прибежала прямо из дома Селиванова, где раньше прожила два года. То есть, попав в передрягу, доверилась тебе полностью, попросила убежища. Но, с другой стороны, зачем она тогда сбежала? И, главное, зачем придумала историю про мужа, который ее как бы ищет? Она не объявлена в розыск. Туманов сам пришел в полицию и сказал, что она нашлась.

— Я хотел бы встретиться с ним и поговорить, — сказал я. — Я же должен как-то действовать! Может, это как раз он лжет, а не она? Может, это он потенциальный убийца, я не знаю…

Я действительно не знал тогда, что и думать. В голове у меня был полный сумбур.

— А сбежала она потому, что перестала доверять мне после того, как я собрался в город к тебе. Я же сказал ей, что у меня есть человек, который мог бы помочь ей в ее ситуации. Она же меня не знает, а потому вполне могла предположить, что я могу сдать ее. Может, я только в первый момент принял ее сторону, а потом, подумав хорошенько, понял, что ее опасно держать в своем доме. Другими словами, она могла предположить, что я вполне допускаю мысль, что это именно она убила доктора с той девушкой.

— Эксперты, кстати говоря, сейчас как раз работают над тем, чтобы сравнить ДНК убитой с ДНК девушки, что проживала в его доме и чьи вещи были там обнаружены.

— Да это понятно…

— Кроме того, сейчас разыскивают автомобиль, следы протектора которого были оставлены на дороге. Поскольку место там немноголюдное и девушка могла необязательно прийти пешком к дому доктора, но и приехать. Возможно, ее кто-то привез.

Я был настолько далек от всех этих экспертиз, и все эти научные исследования представлялись мне сплошным туманом, что мне трудно было представить себе, что по следам протекторов можно найти нужный автомобиль. Да бред какой-то! Я понимаю еще, если бы эти следы нужно было сравнить хотя бы со следами автомобилей, владельцами которых являлись члены нашего творческого лесного общества. Это да. Но если даже предположить, что убийца проживает в нашем поселке, то зачем бы ему понадобилось вообще заводить машину, если дом доктора находился приблизительно в пяти-десяти минутах ходьбы. Нет, эту версию, применительно к автомобильной теме, я сразу отмел. Хотя, по другим показателям, убийца действительно мог быть из наших. Хотя бы потому, что одной из жертв была молодая девушка. Кто знает, какие тараканы водились в головах моих приятелей — художников, поэтов и писателей. Каждый имел какие-то свои тайны и тщательно их оберегал. Да взять хотя бы меня! Время от времени и в моем доме появлялась какая-нибудь нимфа. И я не собирался ее никому показывать. Когда я работал внизу, в баре, девушка сидела (или лежала) в спальне, спала или читала, смотрела телевизор или слушала музыку. А утром я отвозил ее в город.

Гипотетически на роль очередной нимфы напрашивалась Ольга. И будь она попроще и посговорчивее, все бы получилось. Но она была сложной, непредсказуемой (как выяснилось к тому же) и, вполне возможно, опасной.

— Давай поступим следующим образом, — с этими словами Костров достал папку, открыл ее и высыпал оттуда довольно четкие фотографии убитой девушки. — Надо бы тебе хорошенько опросить своих приятелей. Напои их, постарайся, чтобы кто-нибудь развязал язык. Ну не верю я, чтобы это убийство не было связано с обитателями твоего леса. Ну не случайно же она там оказалась, да еще и ночью. И доктор тоже имеет к ней отношение, все-таки рядом с его домом их обнаружили. Хотя кто знает, может, пришли убивать доктора, а у него в гостях была эта девушка, она услышала, возможно, какие-нибудь звуки, шум, вышла посмотреть, и ее пристрелили как свидетельницу. Я поглядел материал, понял, что трупы нашли в отдалении от дома доктора, да?

— Да. Знаешь, мне до сих пор не верится, что это я обнаружил эти трупы. И хорошо еще, что мне поверили, будто я оказался там ночью случайно, я же сказал, что шел к доктору за таблетками.

— Я не уверен, что они тебе поверили, поэтому ты будь готов к новым допросам. Вот тебе адрес Туманова, попытайся что-нибудь выяснить о нем и его жене, но только очень аккуратно. Справишься?

— Думаю, да.

Потом он сказал, что, скорее всего, следователь Ракитин займется проработкой родных и близких Селиванова, будут проверяться алиби, автомобили, изучаться мотивы убийства. Копнут прошлое доктора, может, там завелся какой-нибудь червячок, решивший, что именно по вине Селиванова умер кто-то из его близких.

Но меня все это, по большому счету, не интересовало. Мне надо было проверить Ольгу, увериться в том, что она не имеет к убийству никакого отношения. И вот тогда я найду ее и постараюсь сделать все возможное, чтобы вернуть ее к настоящей, реальной жизни. Хватит ей уже прятаться и приходить в себя. Вполне вероятно, что после пережитого шока, стресса, потрясения она снова впала в депрессию. Не хватало мне еще только стать виновником суицида! Никогда себе этого не прощу!

— Я буду держать тебя в курсе, — пообещал мне Фима, приняв от меня конверт с деньгами. — Ну и постараюсь аккуратно узнать про натурщицу Зою. Хотя интуиция мне подсказывает, что это все же не она. Уж больно молода убитая. Думаю, к вечеру у меня уже будет информация о пропавших в тот день девушках.

— Постой, Фима, хотел тебя спросить: как ты объясняешь следователю свою заинтересованность в этом деле? Надеюсь, ты ничего ему не рассказал обо мне?

— Я сказал, что просто на дружеской ноге с одним из обитателей твоего поселка, художником, который обратился ко мне с просьбой узнать как можно больше об этом убийстве. Что он, человек впечатлительный и эмоциональный, как и все художники, сильно переживает по поводу убийства доктора, а также подозревает, что убитая девушка — действительно натурщица.

— Да ладно! — Я не поверил своим ушам.

— Так что твоя информация по поводу натурщицы Зои — как золотой слиток в этом деле. Очень вовремя ты мне о ней рассказал, ну просто очень вовремя. Теперь мне будет еще проще добывать информацию.

— А если он начнет допытываться у тебя, кто этот человек?

— У нас с ним свои принципы работы. Ты думаешь, он не понимает, что и я ему могу пригодиться?

Мы пожали друг другу руки и распрощались.

Я отправился по адресу, где проживал Осип Туманов. Как к нему подобраться, я понятия не имел. В голове звенела пустота. Кем я ему представлюсь? Что скажу? Я представлял, как я звоню в его дверь, и все, на большее у меня фантазии не хватало. Ну, хотя бы увижу его.

Однако прямо возле его дома я вдруг понял, что совершил ошибку, приехав сюда. Я не был готов к этому визиту совершенно и мог только все испортить. Что, если Ольга, одумавшись, вернулась к нему, домой? Тогда все еще больше запутается.

Я позвонил Кострову и явно с опозданием спросил, где, в какой больнице он работает. Вот там, в общественном месте, мне будет куда легче наводить о нем справки. Поговорю с какой-нибудь медсестрой, скажу, что мне предстоит операция на головном мозге и что мне порекомендовали Туманова как хорошего специалиста. Или что-нибудь в этом духе. Фима мой план одобрил и пожелал мне успеха.

Я развернулся и поехал в совершенно другую сторону.

Москва переливалась на солнце витринами магазинов, пестрела роскошными клумбами, по улицам шли одетые в светлые одежды люди, которые радовались теплу, лету, жизни. Я же вместо того, чтобы наслаждаться этой самой жизнью, придумывал какой-то мошеннический (иначе и не скажешь) ход по добыванию информации о нейрохирурге Туманове. Когда я входил в большой и наполненный солнцем холл клиники, у меня на самом деле разболелась голова. Подумалось, что, может, не дай бог, конечно, мне и придется когда-нибудь обращаться за помощью к этому Туманову.

К счастью, он не был на операции. Медсестричка в салатовом халатике сообщила мне, что доктор Туманов в своем кабинете, обедает. Что поздний обед — все равно обед. Я постучался и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Картинка, которая сложилась у меня моментально в голове, была семейной и пахла чесноком. За большим столом сидел мужчина с коротко стриженными волосами и с аппетитом поглощал еду из пластикового контейнера. Напротив него, умиленно сложив кулачки под подбородком и глядя ему в рот, сидела молодая женщина в сером коротком платьице с белым кружевным воротником. Каштановые волосы ее отливали на солнце настоящим золотом.

Мужчину я где-то уже видел. Определенно. Очень знакомое лицо. Оно ассоциировалось у меня почему-то с бутылкой коньяка и черными перчатками. Вот такая картинка нарисовалась в моем воображении.

— Ой, извините… — пробормотал я, втягиваясь обратно в коридор.

Мимо проходила другая медсестра, к которой я метнулся, чтобы уточнить, действительно ли тот мужчина с контейнером — Туманов, на что мне простодушно ответили, мол, да, это он. И тогда я, набравшись смелости и нахальства (отлично понимая, что мой вопрос прозвучит более чем по-идиотски), спросил, а кто та кормящая женщина, добавив поспешно: «Она, случайно, не Лидия Ивановна?» Вроде как я предполагаю, что вижу перед собой еще одного хирурга, какую-то там Лидию Ивановну.

— Нет-нет, что вы, это же его жена, Ольга Михайловна.

И девушка, сунув нежные свои руки в кармашки халатика, застучала каблучками мягких медицинских сабо по плиточному звонкому полу.

Я сел где стоял, на жесткий металлический стул цвета сливочного мороженого, ряд которых выстроился вдоль всей стены коридора.

Вот это ничего себе! Оказывается, у Туманова совершенно другая жена, которую, правда, зовут точно так же — Ольга. И кто здесь у нас мошенник? Вернее, мошенница? Та девушка, что вторглась в мою жизнь поздно ночью, признавшись позднее, что она была сожительницей доктора Селиванова и женой доктора Туманова?

Я проклинал себя, что не спросил отчества своей Ольги Тумановой. Что, если в Москве два нейрохирурга Осипа Туманова? Я не знал, что уже и думать.


Мне пришлось ловить Ольгу Михайловну уже на улице, где я дожидался ее в машине, полагая, что после кормежки мужа она все же покинет клинику. И оказался прав. Она вышла в радостном расположении духа и бодро так направилась к серебристому «Фольксвагену». Я должен был действовать. Сколько раз я ловил понравившихся мне женщин, пользуясь уловками своих друзей-художников. И практически всегда они срабатывали. Но это понравившиеся женщины. Ольга Михайловна была премиленькой, но она мне не могла нравиться уже тем, что вообще существовала. Туманов в моем представлении должен был быть один — страдающий, униженный бегством или исчезновением жены, одинокий!

Она опустила стекло и тотчас увидела меня. Не испугалась. Таких, как я, не боятся. Во всяком случае, так говорили мне некоторые мои женщины. Таких, как я, любят. И это не мои слова.

— Бога ради, не бойтесь… Понимаю, что мое появление перед вами может вас напугать или удивить… Я художник, мне очень понравилось ваше лицо. Хочу написать ваш портрет с голубыми гортензиями. Это все!

Ну вот я и произнес эту чушь. И почему с голубыми гортензиями? Да потому что так мое внимание к этой женщине может выглядеть более предметным, продуманным, словно бы я, несчастный художник, брожу по улицам в поисках нужного мне лица, потому что задумал написать женский портрет именно с голубыми гортензиями.

— Вы что, с ума сошли?!

Так восклицают многие женщины по самому разному поводу. Это у них дежурное такое выражение, произнеся которое, они имеют немного времени для того, чтобы успеть хотя бы что-нибудь понять, осмыслить происходящее с ними. Если бы я, к примеру, сунул голову ей в окно и поцеловал ее, она, готов поспорить, произнесла бы точно такую же фразу. Если бы наступил ей на ногу, пролил на нее в магазине молоко, напугал бы ее, схватив сзади за плечи, позвонил бы ей и признался в любви…

— Меня зовут Захар Сурин. — Я придумывал прямо на ходу. — Я художник, говорю же вам! Пожалуйста, помогите мне, я готовлюсь к выставке, мне просто необходимо закончить мою работу через месяц, а я ее даже и не начинал!

Я говорил быстро, проглатывая слова и напуская туману, чтобы не дать ей возможности вставить слово и тем более отказать мне.

— Да при чем здесь я? — нахмурив свои тонкие выщипанные брови, но уже более мягко, польщенная тем, что на нее обратил внимание художник, да еще прямо на улице, произнесла она. У нее была матовая свежая кожа, розовые щечки, большие карие глаза. Вот странное дело, казалось бы, все у нее на месте и все красивое по отдельности, но, может, какое-то смещение на полсантиметра или сантиметр одной части лица от другой — и она вовсе и не красавица, а так, рядовая простушка.

— Вы извините меня, конечно, но я не предлагаю вам ничего дурного. Понимаю, провести несколько часов со мной, с чужим мужчиной, — это своего рода провокация, и я понимаю ваши опасения. Но, с другой стороны, если вы воспримете меня не как мужчину, а как художника, картины которого вы сможете потом увидеть в музее, на выставке… Что ж в этом плохого? Когда ваш портрет будет готов, вы сможете сделать фотографию или постер и повесите его у себя дома. И он останется у вас на всю жизнь! Многие известные женщины, политики, актрисы или просто красавицы запечатлены на полотнах известных художников. Возможно, и они перед тем, как начать позировать, испытывали определенные неудобства, сомнения и даже страхи. Но они преодолели это, и как результат — известные всему миру шедевры…

Я заливал как мог. Какие только аргументы я не приводил, чтобы успокоить ее, чтобы она расслабилась и доверилась мне. Я хорошо знаю женщин, их слабое место — это желание получать комплименты. Я просто засыпал ее ими по самую макушку. Да что там, я сам чуть было не поверил, что собираюсь писать ее портрет. Под конец своей густой и наполненной многими красивыми непонятностями и нелепостями речи я предложил ей выпить со мной чашку кофе в расположенном неподалеку от клиники кафе, объяснив ей этот жест как желание познакомиться поближе.

Выглядел я вполне себе прилично, говорил красиво, девушка согласилась.

Я заказал ей самый дорогой кофе, клин шоколадного торта и, расположившись напротив нее, сначала долго и восхищенно разглядывал ее, улыбался во весь рот. И правда, подумалось мне на мгновение, почему я, черт возьми, не художник? Как легко им заманивать в свои мужские сети доверчивых женщин!

Перейти на тему «а кто у нас муж?» оказалось делом простым. Я просто спросил, не ревнивый ли у нее муж, позволит ли он ей позировать, причем в одежде, в лиловом складчатом шелковом балахоне (мне важно было пересыпать свою речь конкретными деталями). Я даже успел посетовать на то, что мне не всегда удаются живописные складки…

Через полчаса примерно я точно знал, что она действительно жена нейрохирурга Туманова, я раскрутил ее даже на название улицы, чтобы уж точно знать, что речь идет именно о том, кто меня интересует. Я долго крутился, прежде чем позволить себе спросить ее, не было ли у него до нее жены. Получилось не очень-то гладко, даже как-то коряво, но она это проглотила вместе с куском шоколадного торта. И не подавилась.

Глядя на ее шевелящиеся во время разговора сладкие жирные губы, я почувствовал определенное волнение! Разве мог я тогда предположить, что уже через сорок минут мы будем страстно целоваться в моей душной городской квартире, в жаркой спальне на припеченных льющимся в незашторенное окно солнцем горячих простынях…

После душа мы пили на кухне холодный апельсиновый сок — больше в холодильнике ничего не было, кроме куска засохшего сыра. Вернувшись в кровать, она начала рассказывать. А я, слушая ее, думал о том, куда еще, в какое сумасшедшее бесстыдство приведет меня мое желание оправдать ту, которую я желал больше всего на свете…

— Она была чокнутая. Представляешь, иметь такого мужа, как Туманов, и шляться по ночам к какому-то бродяге… Как сказал мне Осип, она влюбилась насмерть. Да-да. Вот так и сказал. Она носилась с этой своей любовью, как со смертельной болезнью, постоянно рассказывая о своих чувствах к этому парню… и кому? Своему собственному мужу! Ну не идиотка?

Ей так не шли все эти грубости и обвинительный тон. Словно она забыла, что сама только что изменила этому самому так называемому мужу, Туманову. Словно и не стонала в чужой квартире под шум улицы, ворвавшийся в мое распахнутое окно, и не стояла под душем, намыливаясь чужим мужским, крепко пахнущим ветивером мылом.

— Он подбирал ее, обессиленную ожиданием, где-то в городе, в каких-то кафешках или парках. Он жалел ее, пытался помочь ей избавиться от этого наваждения.

— А почему она его ждала, этого своего любовника? Разве они не встречались?

— Просто он часто куда-то уезжал. Путешественник или оператор, точно сказать не могу, да и надо мне все это? Туманов видел его, сказал, что красивый парень, что где-то даже понимает ее. Возможно, что и он ее любил, но не так, как она. Говорю же, у нее это было как болезнь. Она страдала невыносимо. Но это тоже не мои, как ты понимаешь, слова.

— И что было потом? — Я почему-то торопился узнать все и сразу. — Они развелись?

— Вообще-то нет, — замялась она. — Она просто исчезла.

Я изобразил на своем лице удивление. Внезапно моя смелая любовница положила мне ладонь на живот и, рассказывая подробности личной жизни своего сожителя, принялась как бы между прочим рисовать на нем пальцем иероглифы. Я закрыл глаза и едва сдерживался, чтобы не застонать от наслаждения.

— Он искал ее, караулил возле того дома, где жил тот парень, но ни парня, ни этой ненормальной так и не было. Я думаю, что они просто сбежали.

— Он заявлял в полицию? — спросил я, не открывая глаз.

— Да, конечно. Но потом, когда понял, что этим лишь еще больше осложнит ей жизнь, решил оставить ее в покое. Пусть уже живет как хочет!

— А если ее убили? Если она умерла? Или потеряла память? — Я драматизировал ситуацию, но продолжал разговаривать, как сомнамбула, проваливаясь в нежное тепло удовольствия.

— С чего бы ей умирать? Да жива она…

— А ты откуда знаешь?

— Осип как-то сказал мне, что вроде бы он встретил того парня, начал расспрашивать его, где Ольга, ну тот и сказал, что они вместе.

Я от неожиданности присвистнул, но свист был скорее похож все же на любовный стон. С ее слов получается, что Туманов придумал эту отговорку, чтобы прекратить поиски и не усложнять жизнь прежде всего себе! Интересно, а как бы я сам себя повел, окажись я на его месте? Со стороны легко, конечно, всех осуждать. Но всем же известно, что в случае пропажи жены подозрение падает прежде всего на мужа. А у Туманова карьера, своя жизнь. Он и так намучался со своей обезумевшей от любви женой. Может, просто махнул рукой, и все?

С другой стороны, если послушать Ольгу, то Туманов был не таким человеком. Уж если он великодушно мирился с любовной болезнью жены, жалел ее, то вряд ли он вот так взял и бросил ее поиски. Возможно, потихоньку нанял частного детектива, который ищет ее по сей день. А своей сожительнице соврал, чтобы не было лишних вопросов. Он же не дурак и должен понимать, что женщина, с которой он живет, не успокоится до тех пор, пока не поймет, что сердце ее мужчины свободно. И что он больше не страдает по своей жене, уже хотя бы потому, что она предпочла ему другого.

— Частного детектива, говоришь?

— Да ты не бойся, ко мне-то он точно детектива не приставит, он доверяет мне! — хохотнула она, заигрывая с моим животом. Видимо, подобные игры с мужским пахом были у нее в привычке.

— Ой ли? — Я легонько хлопнул ее по руке, представив вдруг, что, выходя из квартиры, мы наткнемся на ушлого проплаченного фотографа, который примется тотчас щелкать фотоаппаратом.

— Говорю же, мне он доверяет, — настаивала она на своем заблуждении.

— Будем надеяться. — Я поймал ее руку и поцеловал.

— Знаешь, я не удивлюсь, если узнаю, что он давно ее нашел и тайно от меня встречается с ней. Когда я об этом думаю, мне становится не по себе.

— Тогда надо бы запастись запасным аэродромом, — брякнул я, не подумав и уж никак не надеясь услышать об этой женщине всю правду!

— А ты думал, у меня его нет? Конечно, есть. Да вот ты хотя бы. — Она расхохоталась. — Ты же никакой не художник, я же понравилась тебе просто, вот и все! Вижу, живешь ты один, явно не женат, в квартире ни одной женской вещи.

— Ох, нет, я глубоко женат, просто эту квартиру мы с женой продаем. — Я, испугавшись назойливой дамочки, которая танком пыталась на всех парах въехать в мою жизнь, поспешил дать задний ход.

— Что, испугался? Не боись! Есть у меня один приятель, давно в жены зовет. Да я вот все раздумываю… Староват он для меня, еще старше Туманова будет, да и не так хорош в постели, как ты, к примеру…

Мысли мои путались. Я-то что делаю с этой, «второй» Ольгой в своей постели?

Ария царицы ночи, визитная карточка моего телефона, привела меня в чувства. Я вынырнул из любовной неги, сбросил с себя блаженное оцепенение, схватил телефон и тотчас услышал взволнованный голос Фимы. Он приказывал мне немедленно мчаться в его загородный дом. Уж не знаю, почему, но я решил, что Фиме требуется моя помощь. Иначе что еще могло случиться такого, что он не мог встретиться со мной на том же Арбате? Мысли мои летели, как ветер, выдувая из головы все то, что могло бы насторожить меня самого, обнажая собственные проблемы. Помочь другу — дело святое!

— Ты… это… извини, одевайся, у меня срочное дело.

Ольга Вторая отодвинулась от меня, с обиженным видом натягивая на плечи простыню.

— Что, вспомнил, что еще кого-то собирался нарисовать?

— Не нарисовать, а написать, — машинально поправил я ее так, как это сделал бы кто-нибудь из моих друзей — профессиональных художников.

Я готов был уже вытянуть ее из постели за руку и вытолкать на лестницу. Я, конечно, ужасный человек и знаю об этом. Быть может, к тому времени, как все это со мной случилось, я и начал про это забывать, но, когда был в браке, моя жена повторяла это каждый божий день. Как тут забудешь?

— Мой друг попал в беду, — произнес я неохотно, словно предавая тем самым Фиму и его неузнанный секрет. Просто хотелось быть хотя бы немного вежливым.

— Друг — это святое, — внезапно проговорила она, словно прочла мои мысли, быстро встала и начала одеваться.

Ну вот, хотя бы в этой области человеческих отношений у нее осталось что-то настоящее, подумалось мне, когда я вспомнил господина Туманова, находящегося в приятном неведении о том, с кем живет, точнее, на кого променял свою красавицу жену Ольгу Первую.

Вообще все было странно. Ведь разговаривая с Ольгой Первой, слушая ее, я был уверен, что Туманов любит ее. Иначе зачем было ему терпеть ее открытую измену и даже жалеть ее?! Что с ним случилось? Почему он вдруг решил связать свою жизнь с другой женщиной, да не просто связать, а сделать ее своей практически женой? Она была не любовница, а женщина, которую он представил своим коллегам в клинике как свою жену. Конечно, всем было глубоко наплевать, официальный ли это союз или нет, всем и так было понятно, что они живут вместе. К тому же вторая жена Туманова открыто приходила в клинику и кормила его.

Из головы не шла ее фраза о том, что Ольга жива. Будь она более внимательной и дотошной, она бы узнала все подробности. Но она была такая, как есть. Обыкновенная беспринципная женщина, прилепившаяся к доктору Туманову в надежде стать его официальной женой и, самое печальное, не любившая его.

Мы вышли с ней вместе, я вызвал ей такси, посадил ее, сухо поцеловав в щеку и улыбнувшись улыбкой гремучей змеи. Она же ответила мне улыбкой анаконды. На том и расстались. Правда, я успел сунуть водителю деньги, не мог позволить себе поступить с ней уж слишком некрасиво.

Интересно, подумал я, усаживаясь в свою машину, она, вспоминая нашу встречу и разговоры, задаст себе вопрос, почему я так зацепился за тему исчезновения Ольги Первой? Скорее всего, нет. Сейчас поедет домой (интересно, с какого момента она стала воспринимать квартиру Туманова как свою?), сунет в посудомоечную машину пустые контейнеры из-под еды и завалится спать. И приснится ей девушка небесной красоты — ее вечная соперница, обнимающая в лучах заходящего солнца красивого белокурого парня.

Машину Кострова я увидел сразу — она стояла за воротами и плавилась на солнце. Стояла жара, солнце палило так, что сворачивались листья деревьев. Было не продохнуть.

Я вышел из машины, повернул ручку калитки и вошел на территорию загородного дома своего друга. Проходя мимо пышных кустов роз, я почувствовал их сладкий, богатый аромат. У меня тоже в саду растут розы, но они так сильно не пахнут. Надо бы спросить, что за сорт. Такие густые, красные и розовые, набитые лепестками соцветия, как пионы!

Фима встретил меня на крыльце. Понятное дело, увидел мою машину, услышал, как я подъезжаю. Здесь, в деревенской тишине, невозможно не услышать звук проезжающей машины.

— Давай заходи скорее!

К чему такая спешка? Что случилось?

— У тебя неприятности? — спросил я.

— У меня? Да нет, Марк, это у тебя неприятности! Давай заходи!

Я недоумевал. Какие еще у меня могут быть неприятности? Казалось, я сделал все, что мог, чтобы их у меня не было вообще. Порвал со своей семьей, обосновался в лесном доме, где спокойно занимался творчеством, писал свои сценарии и романы, а на мой счет время от времени капали деньги. У меня все было в полном порядке. Больше того, чтобы уж совсем не чувствовать себя эгоистом и свиньей по отношению к своим близким (вернее, теперь уже очень далеким мне родным людям, бывшей жене и сыну), я взял на себя ответственность за судьбу незнакомой мне девушки, попавшей в беду. И был горд этим. Но обо всем этом знал лишь я. Ведь, что самое главное в жизни? Жить в мире и гармонии с собой. Это я точно знал.

В доме работали мощные кондиционеры, было прохладно.

— Пить хочешь? — Фима, в широких льняных штанах серого цвета и белой батистовой рубашке навыпуск, достал из огромного холодильника запотевший прозрачный графин с водой, в котором плавали разбухшие дольки лимонов.

Я напился, мы сели друг против друга.

— Давай выкладывай все начистоту, — потребовал Фима, глядя на меня с недоверием. — Где ты был в ту ночь, когда убили доктора Селиванова?

— Да дома, где же еще?

— Никуда не уезжал?

— Да я вообще редко куда езжу. — Я не понимал, куда он клонит. — Что случилось? Ольга нашлась? Она виновата? Фима, что ты на меня так странно смотришь?!

— А как мне еще прикажешь на тебя смотреть, если ты мне врешь?!

Я оторопел. И когда это, интересно, я успел ему соврать?

— В деле появилось кое-что новое. Камерой наружного видеонаблюдения, установленной на перекрестке, где как раз поворот в вашу лесную республику, — в его голосе я уловил неприкрытую иронию, — была зафиксирована твоя машина! Твой «Мерседес», тот самый, который мы обмывали в прошлом году! Вот, любуйся! — И он положил передо мной отксерокопированный снимок моей машины с квадратом увеличенного изображения моего номера в правом углу. Там же были указаны дата и время — «22.38». Машина выезжала из леса и направлялась в сторону основной магистрали, ведущей в Москву. За рулем сидел мужчина в бейсболке. Вернее, его черный силуэт. Лица было не разглядеть.

— Но этого не может быть! — воскликнул я. — Моя машина была дома, в гараже!

— Но и это еще не все. Вот, — и Фима с видом фокусника-затейника положил рядом точно такой же листок, да только теперь моя машина заезжала в лес! И время было указано опасное — «23.25». Если вспомнить, что Ольга прибежала ко мне в половине первого ночи и сказала, что услышала звук выстрелов, по ее словам, примерно с час назад, то доктора и ту девушку, что оказалась рядом с ним, убили как раз в половине двенадцатого, и как раз тогда в лес заехал мой «Мерседес».

— Фима, я был дома, готов поклясться! — воскликнул я, расстроенный тем уже, что мне не верят. — Может, кто-то просто нацепил мои номера на свой «Мерседес»?

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — Костров состроил страдальческую мину. — Это твоя машина, Марк.

— Получается, что кто-то взял мою машину, сначала выехал из леса, а потом почти с разницей в час вернулся обратно. Так, что ли?

— Ты не страдаешь провалами памяти? — спросил он на всякий случай, чем, однако, задел меня.

— С памятью у меня все в порядке, — продолжал обижаться я. — Повторяю: я никуда не выезжал.

— Так… понятно. А где ты взял свои ключи?

— Честно говоря, они были в машине.

— Понятно. Ты всегда их там оставляешь?

— Да нет… Я и сам удивился.

— Ясно. Теперь, Марк, слушай меня внимательно и не говори, что не слышал. Сейчас к тебе туда, в лес, выехали двое оперов и Ракитин. Они поехали за тобой. Это просто счастье, что ты сейчас не в лесу, честное слово!

Он нервничал. Возможно, волновался за меня, а может, и за себя, что поверил мне и априори занял мою сторону. Да и как тут не переживать, если я, человек, который сам обратился к нему за помощью в расследовании убийства, лжет, и его машина была замечена на лесной дороге, в нескольких десятках метров от места преступления? К тому же еще и в самое пиковое время!

— Давай вкатывай свою машину во двор, пойдем, я покажу тебе, как заехать в гараж. Он у меня на три машины.

— Постой, скажи, ты веришь мне или нет?

— Да верю, верю! — отмахнулся он от меня. — Поторопись.

— Да к чему такая спешка? Ты что, думаешь, что если они не найдут меня дома, то прикатят сюда? Это же полный бред!

Конечно, я поставил машину в гараж. Я отказывался что-либо понимать. Моя машина в лесу в момент убийства, выходит, была практически на месте преступления!

Фима даже двери запер после того, как мы вошли в дом.

— Вот скажи мне, если бы кто-нибудь, как ты говоришь, выехал из твоего гаража, ты бы услышал?

— Если в баре звучала музыка, то мог бы и не услышать, — размышлял я. — Да, вспомнил! Когда Ольга стучала в дверь, я не сразу ее услышал.

— Так, хорошо, уже кое-что. Теперь вспоминай, у кого могли быть запасные ключи от твоей машины?

— Точно не знаю, может, я свои дома оставил… Я имею в виду свою городскую квартиру.

— Ты должен проверить, на месте ли ключи или нет. Но и это даже не самое главное. Если ты не появишься в лесу до вечера, то это точно вызовет подозрение. А если прибавить к этому тот факт, что в твоем доме наследила Ольга, и ее отпечатки совпадут с теми, что были в доме у док-тора… Я даже не знаю, насколько бурная фантазия у Ракитина и что он придумает, чтобы все эти факты увязать!

— Ты хочешь, чтобы я рассказал ему всю правду? Об Ольге?

— Не знаю… Здесь нельзя спешить. Надо все хорошенько продумать. Теперь дальше.

Он вздохнул, достал из кармана штанов большой носовой платок и промокнул им свою лысеющую круглую голову.

— Я же был у твоей натурщицы.

— У Зои? Ты нашел ее?

— Да, нашел. Она позирует в художественном училище. Мне сказала соседка. И дала мне ее телефон. Я созвонился, встретился. Как ты понимаешь, она жива и здорова. И когда узнала от меня, что Селиванова убили, разрыдалась. Сказала, что была влюблена в него и даже проводила у него время от времени ночи.

— Получается, что они были вместе в присутствии Ольги… — Не знаю уж, почему, но у меня сразу отлегло от сердца. Значит, Селиванов с Ольгой не были любовниками. И Ольга действительно жила у него на правах сначала пациентки, а потом просто хорошей знакомой, подруги.

— Выходит, мы так и не знаем имени убитой девушки?

— Выходит, так.

— Так что мне делать? Может, поехать домой? Ну чтобы, как ты говоришь, не вызвать подозрения?

— Ну если тебе уже все равно, что станет с твоей Ольгой, тогда, конечно… — развел руками Фима.

— Что-то я уже совсем отказываюсь тебя понимать. Ты-то сам что предлагаешь?

— Ждать. Ждать звонка Ракитина. Возможно, уже в скором времени он сможет назвать мне имя погибшей девушки, и тогда у нас появится зацепка. Мы будем действовать уже в этом направлении. Думаю, что намеченной жертвой убийцы была все-таки она, а не доктор Селиванов. Он просто оказался свидетелем, поэтому его и убили. А твоя Ольга, в свою очередь, оказалась свидетельницей всей этой трагедии. И это ее счастье, что она вышла из дома позже. Выйди она пораньше, ты не сидел бы сейчас передо мной… И ее бы в твоей жизни просто не было. Предполагаю также, что девушку привезли в лес специально, чтобы убить, и человек этот выбрал это место, по его мнению, глухое и темное, чтобы никто не услышал выстрелов. Думаю, что убийца даже не предполагал, что в лесу живут люди. Вот как-то так.

— Да, я согласен, я тоже так думаю. Но мы же не можем вот просто так сидеть сложа руки. Нужно что-то делать, нужно искать Ольгу! Ясно, что она не поехала к мужу, слишком уж там все сложно. К тому же она могла знать о существовании Второй Ольги.

— Да? Что ж, вполне возможно. Если не она сама, то к Туманову мог наведаться по ее просьбе…

— Нет-нет, она не стала бы просить…

— Хорошо, Селиванов мог сделать это сам, по своей инициативе, чтобы хотя бы проверить, что она говорит правду. Я даже не исключаю, что это именно он рассказал ее мужу, что она жива и здорова и находится у него в лесу. Именно поэтому Туманов и отозвал свое заявление о пропаже жены. Успокоился. А после и связался со Второй Ольгой.

— Да, это очень даже похоже на правду. Жаль, что я не успел задать ей все эти вопросы тогда, когда она еще была у меня. Но куда, куда она могла уйти? К кому?

— Возможно, у нее есть родители или родственники, о которых нам пока ничего не известно. Но я работаю над этим вопросом. К примеру, я узнал ее девичью фамилию — Шорохова. В самое ближайшее время я узнаю о ней все, что только можно. Просто для этого нужно время.

Он лукавил, конечно. Если у него самого нет доступа к базе данных, то уж у всех тех, с кем ему приходится работать, этот доступ есть. Возможно, подумал я, он просто осторожничает, не хочет, чтобы об этом узнал Ракитин. Я не знал ничего о способах его работы, но мог предполагать, что он работает с определенным кругом лиц, которые, в свою очередь, могут быть связаны с Ракитиным.

— Ты хочешь сказать, что найти ее родственников сложно?

— Пока что никаких сведений у меня нет. Но, повторяю, я работаю над этим. Знаю лишь, что она по образованию филолог, работала в издательстве корректором какое-то время, пока не вышла замуж за Туманова. Потом была домохозяйкой.


Что ж, это уже кое-что. Значит, она филолог, корректор. Правда, я не мог представить ее скрупулезно работающей над текстами. Ее образ ассоциировался у меня исключительно с эльфоподобным молодым парнем, в которого она была страстно влюблена. Я прямо видел ее обнимающейся с ним и ревновал страшно. Даже Туманова я не видел рядом с ней.

— Фима, а что, если она вернулась к Герману!!! — вдруг озарило меня.

— Этого я тоже не исключаю. Но мы же ничего о нем не знаем.

— Достаточно выяснить адрес у Туманова, он-то точно знает, где он жил или живет до сих пор.

— Ты полагаешь, что, излечившись от него за два года, проведенные у Селиванова, она снова отправится к нему? Но это же самоубийство!

— Ты хорошо знаешь женщин?

Фима вздохнул и развел руками.

— Вот и я тоже. Всегда считал, что моя жена ангел, а она оказалась просто свирепым зверем…

Фима посмотрел на меня, словно прикидывая, удобно ли задать мне вопрос о моей жене. Во всяком случае, я расценил его взгляд именно так.

— Хочешь спросить, почему мы развелись, разбежались, да так, что я вообще предпочел жить в лесу?

— Можешь не отвечать… — смутился Костров. — Не думаю, что эта информация имеет отношение к нашему делу.

— Да здесь никакого секрета нет. Мы жили с ней прекрасно, мне казалось, что годы брака даже укрепили наши отношения. Но мой сын… В его личной жизни случилась трагедия, ты же знаешь, и моей жене, Майе, показалось, что я, как ее муж и как отец Гриши, не смог ничего сделать для того, чтобы как-то помочь… Ты же помнишь эту историю.

У меня и так на душе кошки скребли, и мне не хотелось ворошить эту больную для меня тему, тем более, как правильно заметил Фима, к нашему делу это не относилось. Но я из вежливости рассказал ему свою историю.

— Ты хочешь сказать, что они удалили тебя из своей жизни, вышвырнули из семьи только лишь за то, что ты не сумел как-то поддержать сына? Но ты же пытался найти того человека, который изнасиловал и убил ту девушку, его невесту. Ты — писатель, а не следователь. Я же отлично помню, как ты пришел ко мне с этой бедой, как мы пытались что-то предпринять. Но этого подонка нашли и без нас, вычислили буквально через пару дней, и его посадили.

Я вдруг почувствовал, что краснею.

— Было что-то еще? — догадался Фима.

— Просто в тот период у меня был роман с одной девушкой, и Майя об этом узнала, — окончательно сдался я.

— Вот теперь все понятно. Что ж, эта история стара как мир… Ладно, как говорится, проехали. Что будем делать с машиной? Надо же проверить ее на отпечатки пальцев раньше, чем это проделают эксперты группы Ракитина.

Тема разговора свелась к угону, и мы начали думать о том, зачем понадобилось убийце брать именно мою машину и как сделать так, чтобы первыми ее осмотрели независимые эксперты, после чего Фима попросил меня составить список предполагаемых врагов, включая любовниц. Я сидел над пустым листом бумаги и вспоминал…


5

Ближе к вечеру, когда я валялся на диване на втором этаже костровского дома, меня вдруг охватила паника. Так и не додумавшись, кому могло понадобиться меня так подставлять, мы с Фимой решили просто набраться терпения и ждать звонка Ракитина.

Я лежал с закрытыми глазами и представлял себе, как сейчас в моем доме, возможно, проходит обыск. Как роются во всех моих шкафах, столах, как снимают отпечатки пальцев, как изучают содержимое моей кладовки в баре… Все это было так неприятно, что я на какой-то миг настолько испугался быть замешанным в деле Селиванова, что даже встал и заметался по комнате. За окном полыхало солнце, где-то совсем рядом с нами протекала нормальная жизнь нормальных людей, и я в который уже раз поймал себя на том, что сам создал себе сложности, впустив в дом незнакомую мне девушку. Но, с другой стороны, многое произошло против моей воли. Кто-то же взял мою машину и прокатился в ней туда и обратно как раз в тот момент, когда в лесу было совершено убийство.

Я пытался представить себя на месте убийцы. Я бы приехал на своей машине с девушкой, которую собираюсь убить (от этой мысли мне вообще становилось дурно!), оставил бы машину где-нибудь подальше от леса, предположим, в придорожных смородиновых посадках, а сам позвал бы девушку… Так, стоп? И куда бы я ее позвал? Скорее всего, в мой бар! Ну да, если этот человек не случайно выбрал место для убийства — наш лес, то вполне логично предположить, что он знал о том, что лес обитаем и что в нем находится бар, где можно выпить и отдохнуть. Но как он объяснил бы, что оставил машину в кустах? Почему на ней не доехал до бара? Однако он что-то придумал. Иначе как бы он заманил девушку в лес? Итак, они входят в лес, идут по дороге в бар. И тут убийца предлагает девушке угнать мою машину. Бред!!! Сто раз бред! Нет, конечно, мои ворота открыть проще простого. И проникнуть в гараж тоже, я его не запираю. Вот убийца входит в мой гараж, предварительно заглянув в окна моего бара, чтобы убедиться в том, что я там и чем-то занят. Он слышит музыку, доносящуюся из бара, и считает это хорошим знаком. То есть я не услышу звук заводимой машины, потому что мой гараж находится в стороне от дома. Убийца открывает гараж, садится с девушкой в мою машину, заводит ее только ему известным способом (да, независимый эксперт здесь точно нужен хотя бы для того, чтобы сказать, не пытались ли завести машину без ключа)… Так, стоп. Мою машину не так-то легко завести без ключа. Она оснащена современной электроникой, и открыть без ключа ее могут только профессиональные работники автосервиса, специализирующиеся на этом, и у них на обучение уходят годы! Стало быть, машину завели, скорее всего, ключом. Моим ключом. Но где они его взяли? В сущности, в мой дом можно залезть по яблоне на балкон, оттуда в спальню, где на письменном столе ключи как раз и лежали. Надо сказать об этом Фиме. Покатавшись и убив двоих людей, преступник вернул мне машину и ключи. Еще раз бред. Чушь собачья! Все нелогично и глупо. И зачем ему было вообще брать мою машину, если, заведя девушку в лес, он мог убить ее сразу? Да мог и не в лесу, а в тех же посадках. Так еще безопаснее для него, там тихо, да и жилье далеко.

Но преступник был все же на машине, потому что убийство произошло довольно далеко от основной трассы, глубоко в лесу, рядом с домом доктора. Значит, все-таки доктор. Может, преступник ехал к доктору, у него было к нему дело, возможно, он хотел что-то выяснить, а в это время в его машине находилась девушка. Преступник вышел из машины, позвал доктора или тот увидел его машину и сам вышел из дома. Мужчины начали разговаривать на повышенных тонах, преступник его в чем-то обвинил (скажем, в смерти близкого ему человека по неосторожности или халатности, это уже неважно), Селиванов мог быть нетрезв, наговорил лишнего, и преступник выхватил пистолет и выстрелил в него. Девушка закричала, и тогда он и ее убил как свидетельницу. Находясь в состоянии аффекта. Но тогда спрашивается, почему убийство произошло не рядом с домом, а все-таки поодаль. Если бы преступник позвал его, то разбирательство и убийство произошли бы совсем рядом с домом, но трупы-то находились на приличном расстоянии от него.

Ничего у меня не получалось, как бы я ни представлял себе сцену убийства или ни придумывал мотив, само убийство казалось верхом идиотизма. Ну не мог нормальный человек поступить так.

Тогда я начал думать о том, что угон моей машины и убийство вообще никак не связаны. Мою машину мог угнать какой-нибудь подросток, сын, племянник или родственник моих соседей. Летом к нам часто приезжают какие-нибудь гости, члены семей, друзья. Может, подростки выпили и решили покуролесить. Предположим, дошли до бара, заглянули в окна, увидели, что он закрыт и я прибираюсь, и вдруг кто-то из них предложил покататься, угнать мою машину. Конечно, у всех моих друзей-соседей есть автомобили, но алкоголь иногда заставляет людей совершать и не такие глупости, как простой угон машины. Может, парни были с девушками, решили поадреналинить, забрались в мой гараж и угнали «Мерседес», покатались на нем и вернулись. Да, вот бы найти этих молодых идиотов, тогда, может, они и рассказали бы, что видели на дороге, ведущей к дому доктора! Надо будет поговорить с Фимой об этом.

Но даже эта версия, показавшаяся мне вначале более-менее правдоподобной, уже в скором времени виделась безумной. Ну зачем угонять у меня машину, рисковать, даже пусть и под воздействием алкоголя, если рядом с каждым домом стоит машина хозяина, будь он отцом, дядей или просто другом отца или матери? К тому же молодежь-то приезжала сюда на своих машинах. Разве что это были совсем дети? Мальчишки? Может, они и признались бы родителям в угоне, если бы не убийство. Прикинув, что они катались по лесу как раз в тот момент, когда убивали док-тора с девушкой, молодняк испугался и теперь молчит.

Вот в жизни мне бы в голову не пришли такие мысли и предположения, если бы не факт — машину точно угоняли.

Что, если преступник приехал в лес на своей машине и убивал он рядом с этой машиной? Но зачем тогда угонять мою? Я мог назвать одну-единственную причину — меня хотели подставить, привязать меня к этому убийству. Но кто и за что? Кому я перешел дорогу? Окружающие меня люди, как мне казалось, относились ко мне тепло и по-дружески. Жен я ни у кого не отбивал, а если и случались какие-то интрижки, так у кого их не случалось?

Я задремал все-таки, может, на несколько минут, и был разбужен громким стуком в дверь. Непонятно, зачем он вообще стучал, этот Фима, я что, девушка в неглиже, чтобы со мной так церемониться?

— Звонил Ракитин, — объявил он с порога. — Фамилия девушки Винник. Софья Николаевна Винник.

Фамилия заискрилась в моем мозгу опасным электрическим проводом. Я силился вспомнить, где я раньше мог ее слышать.

— Что, память заклинило? — усмехнулся Ефим. — Давай вспоминай. А когда вспомнишь, тебя еще больше переклинит.

Ряд ассоциаций, картинок одна страшнее другой возникли в моей голове.

— Если мне память не изменяет, то так звали как раз подружку твоего сына Гриши.

Я посмотрел на Фиму, как на привидение.

— Но этого не может быть, она погибла. Больше пяти лет тому назад.

— Я-то ее сразу вспомнил. Но объявились ее родители, обратились в полицию — девушка пропала несколько дней тому назад. Телефон ее не отвечает, никто из подруг и друзей ее не видел. Родители забеспокоились, забили тревогу.

— Не поздновато? — Я все еще никак не мог прийти в себя, совершенно сбитый с толку. То мне казалось, что я вместо мужа Ольги нашел его двойника нейрохирурга Туманова, то теперь вот проявился двойник погибшей невесты моего сына. Какие-то странные вещи начали происходить вокруг меня. Словно чудовищный водоворот несуразностей закручивал меня и тянул на самое дно сознания. Я отказывался понимать, что вообще происходит.

— Так, давай спускайся, я сделал омлет. Нужно поесть, чтобы были силы. Надо же действовать!


— И как ты собираешься действовать? — спросил я его уже за столом, поедая горячий, с ароматной поджаристой корочкой омлет. Вообще-то омлеты я не любил, но вот тот показался мне просто вершиной кулинарного искусства.

— Смею предположить, — Фима тоже ел с аппетитом, заедая омлет хрустящим свежим огурцом, — что бы ты ни думал, но на этом убийстве лежит твоя тень. Ты, хоть и косвенно, конечно, как-то связан со всеми этими делами. Я тут наметил план действий.

На стол лег исписанный четким почерком лист, где все выстроилось по пунктам.

— Итак. Пункт первый. Найти твою Ольгу Шорохову-Туманову. Будем действовать через ее мужа, который сообщит нам адрес ее любовника…

— Эльфа! — подсказал я.

— Что? Не понял? — Фима чуть не поперхнулся огурцом.

Я изложил ему свою ассоциативную картинку, связанную с любовником Ольги.

— Ну ты сказочник! Нашел время для шуток! Дальше идем. Второй пункт. Твоя машина и все, что с ней связано: наличие ключей (проедем к тебе домой, чтобы проверить, там ли они), вызов независимых экспертов сюда, у меня есть такие люди. Правда, надо будет проплатить.

— Не вопрос!

— Третий пункт. Винник. Софья Винник. Я должен встретиться с ее родителями и все выяснить. А вдруг она действительно осталась жива? Мало ли… Я так же, как и ты, уже не знаю, что и предполагать. Но тебе хорошо бы, конечно, встретиться со своим сыном и поговорить с ним. Ты вообще что-нибудь помнишь о том времени, о тех событиях? Может, Гриша рассказывал тебе что-то о ней?

— Да что он мог рассказывать? Влюбился на первом курсе в девушку Соню. Отношения были романтическими, чистыми. Потом, думаю, они перешли на другой уровень общения, собрались пожениться. Она москвичка, девочка хорошая, положительная. Когда Гриша лежал в больнице с аппендицитом, друзья позвали ее на турбазу. Тогда в Москве была жара, такая же, вот как сейчас, она приехала к Грише, рассказала, что вся группа едет, спросила, не обидится ли он, если она поедет, он ее с радостью отпустил. Сказал, что нечего ей делать в душной Москве, пусть едет, конечно. Ну она и поехала. Поздно вечером на турбазе этой разразилась гроза, что-то там случилось с электричеством, погас свет, и компания решила вернуться в город. Их было десять человек, ровно столько, сколько могло разместиться в двух машинах. Десятеро приехали на турбазу и десятеро уехали. Было темно, собирались впопыхах, половину вещей оставили… Но когда вернулись в Москву, выяснилось, что Сони с ними нет. Никто не помнит, был ли кто посторонний в машинах. Но все запомнили, что машины были битком набиты, по пять человек. Где осталась Соня, куда делась, никто сказать не мог. Конечно, многие были уже нетрезвые, хотя те, кто сидел за рулем, по счастью, не пили. Одна девушка была беременна, ей нельзя было пить, и она села за руль вместо своего жениха. Второй водитель, парень, не пьет принципиально, вообще не берет в рот алкоголь. Он заменил другого парня, которому принадлежала машина. Вот так вся компания и покинула турбазу. А утром, когда гроза стихла, Сонин труп нашли в одном из домиков. Ее изнасиловали и задушили. Остальное ты знаешь.

— Да, я помню, ее убил сторож с соседней турбазы. Но там, кажется, не пахло умышленным убийством. Она сопротивлялась, он тем не менее изнасиловал ее, потом, чтобы она не кричала, он схватил ее за горло и, может, случайно удушил.

— Гриша тогда был в очень плохом состоянии. Мало того что он находился в больнице и был еще слаб после операции, так еще и такое потрясение. Фима, вот ты мне скажи, что я мог для него сделать, если, как ты сам говоришь, этого гада нашли и без меня? Я был рядом с ним, с его матерью… Я тоже переживал вместе с ними, но у меня действительно на тот момент была связь с одной девушкой-поэтессой. Она слегка ненормальная была, я просил ее быть осторожной, но она словно и не хотела ничего знать о том, что я женат, что у меня семья. Звонила когда ей вздумается, и все такое… Наш разговор с ней случайно услышала Майя. Случись эта неприятность в какой-то другой момент нашей жизни, конечно, был бы скандал, но я все равно бы все уладил, как это бывало и раньше. Майя не сказать чтобы уж сильно любила меня, но у меня тогда пошли сериалы, я неплохо зарабатывал, словом, ей было удобно со мной жить. Она бы все равно простила меня. Или же я выкрутился бы, сказал бы, что никакая она не любовница…

— Да понятно все, Марк. И что?

— Меня попросили уйти.

— Оба?

— Да. Сказали, что не хотят меня видеть. Что у меня нет сердца и все такое. Майя очень настаивала на разводе, и мы развелись. Пытались что-то там делить, но потом я получил хороший заказ, и в перспективе был еще один сериал… Словом, я оставил им почти все, продал двухкомнатную квартиру на Осеннем бульваре, доставшуюся мне от родителей, купил дом в лесу, открыл бар. Вот и вся история.

— А Майя?

— Насколько мне известно, она живет с мужчиной, каким-то бизнесменом, а квартиру оставила Грише. Остальные две квартиры они сдают, так что у них проблем с деньгами быть не должно. К тому же она работает, она же дизайнер, и востребованный. Правда, когда Грише захотелось купить машину, Майя приезжала ко мне, просила денег. Я не сразу дал, мне так неприятно стало все это… Она что-то говорила мне о своих чувствах, что я предал ее и все такое… Кажется, я тогда много выпил. Нервничал. Я не ожидал, что вообще увижу ее у себя в баре. Мы поссорились, но наутро я перевел ей деньги. Больше мы с ней не виделись.

— А с Гришей не видитесь?

— Я звоню ему иногда, но он не хочет говорить. Я спрашиваю его, как дела, он отвечает, что все в порядке, и отключает телефон. Вот такие мои семейные дела.

— А я в браке счастлив, — зачем-то сказал Фима. — Не представляю, как бы я жил, если бы не Лена… Но, видимо, ты из другой породы мужчин. Тебе комфортно одному.

— Что ж, тебе можно только позавидовать. У меня, как ты понимаешь, совсем другая история.

— Так, хорошо. Четвертый пункт — ты. Что делать с тобой? Уверен, что стоит тебе вернуться домой, как тебя задержат. А уж когда обнаружат в твоем доме следы Ольги, непременно свяжут с Селивановым и его убийством. Ну и загадку ты мне задал!

Мы решили действовать по плану и, позвонив в клинику, где работал Туманов, и узнав, что он работает до шести, отправились к нему домой. Предварительно Ефим позвонил экспертам и договорился с ними, что они приедут к нему в деревню утром следующего дня, чтобы осмотреть мою машину.

У меня просто голова шла кругом.


6

В машине Фимы я размышлял о том, следует ли ему рассказать об Ольге Второй, с которой я провел несколько часов в своей квартире. Я понимал, что вся эта история ему вряд ли понравится, но и не рассказать я как бы не мог. Мы должны были быть готовы к тому, что в квартире Туманова нас встретит именно она, и никто не знал, как она может себя повести. От женщин ведь можно ожидать всего, чего угодно.

— Что? — Машина резко пошла вправо и остановилась на обочине. — Ты переспал с ней? Ты что, больной? Зачем тебе это надо было?

— Так получилось… — Я чувствовал себя чуть ли не преступником. Ну, во всяком случае, беспринципным ослом.

— Марк, ты просто неисправим! — Он ударил ребрами ладоней по рулю. — Может, ты и с Ольгой успел переспать? Я имею в виду Шорохову?

— Нет-нет, там ничего не было…

— А ты не врешь? Может, ты испугал ее, и по-этому она от тебя сбежала?

— Говорю же — нет!

— Ладно… — Машина вернулась на шоссе, и мы продолжили наш путь.

— Проблем, что ли, у тебя мало? — ворчал он. — Вокруг тебя кольцо сжимается, тебя в любую минуту могут задержать, а ты устраиваешь тут…

— Ты вот мне скажи, зачем он привел в дом эту женщину? — Я попытался перевести тему разговора. — Она же не любит его!

— Да таких женщин полно. Он врач, неплохо зарабатывает, у него квартира. Что тут непонятного?

Так, разговаривая, мы доехали до дома, в котором проживал доктор Туманов.

— Я туда не пойду, — сказал я. — Боюсь все испортить.

— Знаешь, я тоже не пойду. Вернее, поднимусь и попрошу его спуститься, поговорим с ним в машине. Придумаю, что ему сказать.

— Скажи, что у тебя болит голова, — попробовал я пошутить.

— А ты знаешь, это чистая правда! От тебя у кого угодно разболится голова!


В ожидании Туманова с Фимой меня стало потряхивать. Что-то я разволновался. Я знал, что Фима уболтает доктора и уговорит его спуститься. Но вот что будет потом, я понятия не имел, хотя мы с Фимой обсудили предстоящий разговор. Нашим козырем была Ольга, ее проживание в доме доктора Селиванова.

Они вышли вместе, и я с облегчением вздохнул. Вот, сейчас я наконец узнаю все об Ольге.

— Добрый вечер, — сев рядом с Фимой и обернувшись ко мне, произнес Туманов. Это был крупный широкоплечий мужчина с крепким затылком, на который я, сидящий на заднем сиденье, уставился, как если бы это было его лицо. Конечно, мы могли бы поговорить и на улице, но в машине было все-таки попрохладнее. Я понятия не имел, каким образом Фима заставил его выйти из дома.

Фима повернулся ко мне.

— Расскажи ему про Ольгу, — велел он, и я понял, что ему удалось каким-то образом так, чтобы не слышала новая жена Туманова, произнести имя его первой, настоящей жены. Поэтому он согласился на разговор.

Я сел так, чтобы видеть лица обоих, они же то и дело поворачивались ко мне во время разговора.

Я коротко рассказал ему о визите Ольги. Судя по всему, об убийстве доктора Селиванова он не знал, иначе вместо простой озабоченности на его лице появилось бы выражение тревоги.

Но после моего рассказа, а я не мог не рассказать об убийстве, Туманов побледнел. Развернулся ко мне всем корпусом и теперь смотрел на меня внимательно, нахмурив брови. Он был красив какой-то медвежьей красотой — серые глаза, крупные нос и губы. Лицо чисто выбрито и почти без морщин. Чувствовалось, что передо мной человек умный и очень добрый. Наверное, его любят все его пациенты, подумалось мне тогда. Да я бы и сам доверил ему свой мозг или что там еще, что он ремонтирует своим скальпелем.

— Вы знали, что она живет у него? — спросил его Фима каким-то неестественным фальцетным голосом.

— Да, конечно, знал. Он приезжал ко мне…

Мы с Фимой переглянулись, как заговорщики. Получается, что мы почти попали в точку, предполагая этот вариант.

— Расскажите все, что знаете о том времени, что ваша жена жила с ним… Вернее, у него, — поправив себя, потребовал Костров.

— Все, что она рассказала вам, — Туманов посмотрел на меня, — чистая правда. Она вообще не умеет врать. Она такой человек, если хочет что-то скрыть, то просто отмалчивается. Так было и с ее любовью к этому парню, Герману…

— Фамилия? — влез Фима.

— Чердынцев. Герман Чердынцев.

— Продолжайте.

— Да что тут продолжать… Моя жена влюбилась в совсем молодого парня, оператора, который снимает животных, часто бывает в длительных командировках, а Ольга в его отсутствие просто сходила с ума, ей казалось, что он бросает ее… Раз бросил, другой… Я даже справки о нем наводил, выяснил, что он действительно оператор и все его командировки связаны с его профессией, но она ему почему-то не доверяла.

— А как вы сами-то терпели все это? — не выдержал снова Фима. — Все-таки она была вашей женой. И еще: такое в вашем браке с ней случилось впервые или?…

— Впервые. Понимаете, она младше меня намного, я ее совсем юную взял в жены, и она, как мне казалось тогда, была в меня влюблена. Но потом я понял, что никакая это не любовь, а скорее желание обрести в моем лице отца. Да-да, это действительно так. Отец их с матерью бросил, когда Оле было три года, а мать ее умерла пять лет тому назад. И она, я думаю, на подсознательном уровне искала себе человека, покровителя, словом, такого мужчину, который смог бы ее защитить, беречь, взять под свое крыло. Вот поэтому она вышла за меня замуж. И мы, надо сказать, первое время хорошо жили. Говорю же, я думал, что она любит меня. А потом появился этот Герман. Оля тогда уже нигде не работала, сидела дома, ходила по выставкам, путешествовала, и я видел, что ей скучно… И вот однажды где-то в Суздале, кажется, она познакомилась с этим оператором. Он подрабатывал там, что-то снимал… Влюбилась без памяти. Стала пропадать вечерами, а потом несколько раз не ночевала дома во время моих ночных дежурств. Я спрашивал ее, где она была, и она молчала. Я видел, что она страдает, у нее было такое выражение лица… Она чувствовала себя виноватой передо мной. И тогда я спросил ее прямо: у тебя кто-то появился? Она кивнула. Я начал расспрашивать. Возможно, тогда я вел себя действительно как ее отец, я переживал за нее, боялся, что ее обидят. Она же красавица, сами видели… — Горькая улыбка появилась на его лице.

Вы даже не представляете, что происходило со мной в те дни. Я совсем потерялся. Растерялся. Не знал, как себя с ней вести. Другой, думаю, устроил бы скандал и все такое. Но я же видел, как она страдает. Я и сам страдал в свое время, когда только встретил ее, когда влюбился, как мальчишка. И тоже целыми днями стоял под ее окнами, смотрел на них и ждал, когда в них появится ее силуэт. Писал ей какие-то письма, записочки, потом, узнав ее телефон, писал сообщения, какие-то дурацкие открытки, цветочки… С ума сошел! Я, взрослый мужик! А что говорить тогда про нее?

— Что было потом?

— В одно прекрасное утро она вернулась — глаза горят, сияют! Она была такая счастливая! Не знаю, поймете ли вы меня, но я готов был все это терпеть, лишь бы она была счастлива. Больше того, я спросил ее, может, она хочет расстаться со мной и переехать к этому парню? И знаете, что она мне ответила? Нет, не хочет! Вернее, не может, потому что он к этому, видите ли, не готов.

— Понятно, он не собирался ей, видимо, делать предложение… — вздохнул Фима, купающийся в семейном счастье.

— Да он вообще не относился к ней серьезно. Да, возможно, он был увлечен ею, все-таки оба молодые, красивые… Но никаких планов на совместную жизнь у него явно не было. Для него прежде всего была важна карьера, я же наводил о нем справки. И в какой-то момент он собрался и отправился в свою Африку… потом в Южную Америку. Они снимают фильмы о животных. А Оля страдала. Потом, когда он вернулся, он ей просто не открыл дверь. И вот она начала, как я называю это, свое бродяжничество. Бродила вокруг его дома, поднималась к нему, звонила, караулила его возле дверей. А если встречала его, то он проходил мимо нее, словно они незнакомы. Это просто убивало ее.

— Потом она пропала, — подсказал я ему.

— Да. Я приехал к этому Герману, долго звонил в дверь, сказал ему, кто я, что я не собираюсь выяснять отношения, что мне нет дела до него и что я не стану его бить, наконец, что меня интересует одно — где Оля. И только тогда он открыл дверь. Знаете, вполне себе нормальный парень. Я уж предполагал всякое, что он наркоман или алкоголик. Но нет, повторяю, нормальный парень. В квартире чисто, вся комната завалена видеоаппаратурой… Он смотрел на меня растерянно, говорил, что ну да, было у него что-то с Олей, но он объяснил ей, что все кончено, что у него дела, поездки, что у него нет на нее времени, что она выматывает его. Он просил ее оставить его в покое. А она не могла без него жить… Идиотская история.

— И что было потом?

— Когда она пропала, перестала отвечать на звонки, я забеспокоился, стал ее искать, обратился в полицию. И вот тогда-то на моем пороге и возник доктор Селиванов. Хороший мужик. Рассказал, как увидел ее случайно на улице… Ну остальное вы знаете. Он приехал, чтобы попросить меня забрать свое заявление из полиции, сообщил, что Ольга жива и здорова, что он лечит ее на своей даче. Он показал мне ее фотографии и видео, которые он сделал на свой телефон, чтобы я убедился, что с ней все в порядке. Даже предложил мне поехать туда, к нему, и увидеть ее, но только так, чтобы она меня не видела. Он сказал, что есть еще один вариант — упечь ее в психушку, но она там не выдержит, совсем свихнется. Что ей надо просто все забыть. И Германа, и меня, своего мужа, потому что я ассоциируюсь у нее, опять же, с Германом и всей этой историей.

В сущности, он не рассказал нам ничего нового. Известие о смерти доктора Селиванова потрясло его. Причем, как выяснилось из его реплик, не столько из-за того, что погиб покровитель и доктор его жены, которая к тому же еще и пропала, а из-за того, что не стало просто хорошего человека.

Мы выяснили, что он время от времени отправлял доктору деньги на содержание его жены, конверт привозил его хороший знакомый, поскольку Туманов не знал банковских реквизитов доктора, тот сразу, еще во время их первого разговора, отказался от финансовой помощи. Сказал, что он ни в чем не нуждается. Конверт с деньгами оставлялся просто в почтовом ящике Селиванова.

Вот это любовь так любовь, думал я, удивляясь поступкам нейрохирурга. Разве вообще существует такая любовь? Если бы мне кто-то рассказал подобную историю, никогда бы не поверил.

— Вы не допускали мысли, что между Селивановым и вашей женой могли бы сложиться определенного рода отношения? — спросил въедливый и всех подозревающий Фима, причем точно зная, что этим вопросом он причинит и без того несчастному доктору боль.

— Может, вы еще не поняли, но для меня главным было ее счастье, понимаете?

Мне его слова показались искренними. Но Фима, вероятно, успел поставить очередным пунктом своего собственного расследования вопрос причастности самого Туманова к убийству доктора Селиванова. Все-таки его жена ушла от него и поселилась в доме другого мужчины, с которым прожила под одной крышей целых два года! Меня так и подмывало рассказать Туманову о том, что, проживая с Ольгой, Селиванов водил туда других женщин, что само по себе наводило на мысль, что с Ольгой он был просто в дружеских отношениях. Возможно, она так и оставалась для него пациенткой. Как теперь узнаешь?

— А кто та, другая девушка, которую убили? Какая-то его знакомая?

— Нет-нет, сведений о том, что они были как-то связаны, у нас пока нет. Но, по предварительным данным, она вообще посторонний человек. Предполагаем, что доктора убили случайно, как свидетеля.

— Да, тогда это больше похоже на правду. Я вообще не представляю, чтобы у такого человека, как Селиванов, были враги. Хотя всякое случается…

— Скажите, Осип… Мне можно вас так называть?

— Да, конечно!

— Скажите, Осип, как вы думаете, где сейчас может быть ваша жена? — спросил Костров.

— Понятия не имею! Если раньше, два года тому назад, ее можно было найти где-нибудь в радиусе нескольких метров от квартиры Германа, то теперь…

— А что, если она и сейчас там? Вы можете назвать его адрес?

Фима записал адрес в своем блокноте. Лицо его было довольным, как если бы он добыл крайне важные сведения. Хотя я, конечно, не верил, что она вернулась к Герману. Если только она, конечно, не сумасшедшая.

— Она могла бы отправиться к своим родственникам или друзьям?

— Нет-нет, родителей у нее нет, есть какие-то дальние родственники в Бологом, но она с ними не общается.

— А своя квартира у нее есть?

— Да, есть, но она пустила туда квартирантов. Деньги ей переводят на карту. Не думаю, что она поехала к ним, чтобы попросить их освободить квартиру. Во-первых, она не такой человек, чтобы вот так нагрянуть и выгнать людей, причем семейных, с детьми, во-вторых, она же сбежала, не просто ушла, а именно сбежала, то есть ее что-то напугало, она чего-то боится, а потому понимает, что если ее где и станут искать, то по ее собственному адресу. Нет-нет, я просто уверен, что ее там нет. И, честно говоря, примерно в таком же неведении я был два года тому назад, когда искал ее, а потому могу точно сказать — она спряталась в самом неожиданном и неизвестном нам месте. Такой уж она человек.

— Скажите, Туманов, а что бы вы сделали, если бы она вернулась к вам? Приняли бы ее? Ведь у вас уже другая жена…

— Да, я живу с женщиной. Она простая, обыкновенная, знаете, такая женщина-женщина, ласковая, заботливая… Полная противоположность Оле. Просто мне было так трудно, я так тяжело переживал Ольгин уход, что, чтобы не сойти с ума и продолжать работать, я сошелся с ней. Ее родственник лежал в нашем отделении… Я видел, как она ухаживает за ним, потом мы как-то пили вместе чай, ну а потом… Вот так все и случилось. Но мы не женаты, нет. И если бы Ольга вернулась, я бы ее принял.

— А ваша новая дама? — спросил я, почувствовав на своих губах вкус губ его жены, и от этого мне стало жарко. — Как бы она к этому отнеслась?

— Понятия не имею.

— Она в курсе того, где ваша жена? — произнес я, вспоминая голос сожительницы Туманова и ее горячие руки, с видом человека, который не знает о ней вообще ничего. Жена-красавица, обладающая даром любить! «Дурак ты, Туманов, — крутилось в моем мозгу, — от такой женщины отказался, взял бы да и приехал к Селиванову, забрал бы Ольгу…»

— Да, я как-то говорил ей, что у меня была, вернее, есть жена, но я сказал, что она живет с другим. Не стал ей объяснять все подробности. Уж кто-кто, а она бы меня точно не поняла. Не такой она человек.

Это уж точно! Она лживая, подлая и корыстная дрянь. Как хорошо, что мои мысли никто не мог прочитать или услышать. Иначе я стал бы объектом всеобщего презрения.

Больше из Туманова выжимать было нечего. Главное — у нас теперь был адрес этого Германа.

— Мы будем держать вас в курсе, — пообещал ему Костров. — И не вздумайте обращаться в полицию. В доме Селиванова полно ее отпечатков пальцев, и ее, я думаю, ищут.

— Господи, ну как ее угораздило впутаться еще и в это?! — воскликнул в сердцах Осип Туманов, и мне стало его по-человечески жалко. Но не по-мужски.

Когда он шел к своему подъезду, мне показалось, что он стал даже меньше ростом — так придавило его горе. Именно горе, беда — мы с Фимой поняли, что, несмотря ни на что, он все еще продолжает любить свою Олю и страдает из-за невозможности ей помочь или даже хотя бы найти ее.

Остаток вечера мы посвятили поискам Германа. Звонили, стучали в его квартиру, но нам никто не открыл. Вышла соседка, сказала, что Герман в командировке. На этом тема была закрыта.

Была ночь, когда мы заехали к Ефиму в городскую квартиру, где его жена, прелестная женщина по имени Елена, накормила нас ужином. Я смотрел на них двоих, и сердце мое радовалось за Фиму. Да, я своими собственными глазами увидел счастье, но что поделать, если оно меня обошло стороной?…


7

Начались звонки, Фима, удалившись в свой кабинет, с кем-то долго о чем-то беседовал. Когда он вышел, лицо его выражало тревогу и озабоченность. Я понял, что у него появилась информация по интересующему нас делу.

Все как мы и предполагали. Эксперты сработали быстро, произведя обыск в моем доме (я лично воспринял этот факт как изнасилование, осквернение моего жилища!) и обнаружив следы Ольги, они сравнили их с отпечатками в доме Селиванова. Получалось, что у нас успел побывать один и тот же человек, что априори связывало меня с убийством Селиванова. Отпечатков пальцев убитой Софьи Винник в доме Селиванова не обнаружено. Все ищут ту, другую женщину, которая, судя по всем признакам, долгое время проживала у доктора, но которую практически никто не видел. И именно ее исчезновение связывают с убийством, так же, как и меня — внезапно исчезнувшего «сценариста» и «хозяина бара». Анализы ДНК, понятное дело, еще не готовы, но и так понятно, что убитая Винник и подруга (или «пленница», «любовница») доктора — разные люди.

Слепок автомобильного протектора в точности совпал со следом моего автомобиля, обнаруженного в моем саду, — кто бы сомневался?

— Тебе надо бы вычислить врагов в своем стане, — сказал Фима, имея в виду моих лесных приятелей. — Но для этого нужно бы встретиться с кем-нибудь из них. Прозондировать, так сказать, почву.

— Ты предлагаешь мне вернуться домой, открыть бар и… Ты это серьезно?

— Обыск закончен, ключи от дома у тебя. Конечно, поедем туда, ты откроешь бар… Позвонишь тем, кому доверяешь, скажешь, что есть разговор. Люди же они, должны понять, что кто-то под тебя копает. Уверен: они сейчас, зная об обыске, от любопытства сгорают. Пусть придут, а я послушаю, о чем они будут говорить.


Предложение казалось мне рискованным, опасным. С другой стороны, действительно надо было послушать мнение моих друзей. Да, безусловно, я рисковал, но доверял Фиме, понимал, что бездействовать в моем положении было тоже нельзя, когда вокруг меня все складывалось таким образом. Может, кто-то что-то видел, знает, слышал.

И мы поехали ко мне.

Была глубокая ночь, когда я, загнав машину во дворик, с трудом открыл двери своего бара.

— Отмычками открывали, — заметил мимоходом Фима. — Хорошо, что после этого ты вообще свой ключ вставил. Интересно, кого взяли понятыми?

Первое, что мне бросилось в глаза, — это страшный беспорядок — в баре, а потом, как выяснилось, и по всему дому. Все шкафы были выпотрошены так же, как и ящики письменного стола, выброшены на пол книги с полок, под ногами валялись диванные подушки, одежда, документы…

Я посмотрел на Фиму растерянно:

— Это что, такие методы? Превращать квартиру в свинарник?

Он тоже смотрел на бардак с удивлением.

— Слушай, старик, вообще-то они так не работают. Но звонить Ракитину мне тоже, как ты понимаешь, сейчас нельзя. Это все равно что признаться в том, что я здесь и все такое.

— Ладно, как-нибудь переживу, — сказал я и принялся укладывать вещи в шкаф.

— Отчаянные ребята… Злились они на меня, что ли?

— Обычно так все выглядит, когда ищут деньги… — заметил Фима, поднимая с пола книги и укладывая на полку. — Сам ничего не понимаю.

Денег не было — ни в одном из моих тайников. Сейфа же у меня отродясь не имелось.

К счастью, помимо тысячи евро, которые я держал в ящике письменного стола, наличных в доме не было, все свои средства я храню в банке.

Мы молча прибирались, и каждый думал о чем-то своем. Возможно, Фима сто раз уже пожалел, что ввязался в эту историю, и мечтал о том, как вернется домой, к любимой жене. Я же думал только о том, чтобы он не бросил меня, не отказался мне помогать. Иначе мне светит тюрьма. Вот просто так, ни за что, просто кто-то решил воспользоваться моей машиной и засветил ее в ненужном месте и в ненужное время. Вот так сразу врагов и не вспомнишь. Кто бы это мог быть? Кому я перешел дорогу, да причем так серьезно? Я начал задумываться о своих профессиональных делах. Да, возможно, те люди, что покупали мои сценарии, подвинули кого-то другого, и если я исчезну с горизонта, если меня обвинят во всех смертных грехах, то тот человек, сценарист, писатель, мой коллега по цеху и одновременно соперник предложит свои сценарии продюсерам. Но не слишком ли это круто? Пусть пишет лучше! Я особо-то и не старался выделиться, просто предложил своим знакомым, те отказались из-за отсутствия денег, но отдали флешку другим людям, им понравилось, со мной связались, поговорили и предложили мне контракт. Сериалы пошли, и я, что называется, попал в обойму. Работал я быстро, когда нужно было, приезжал на студию, что-то там переписывал, считая, что нет смысла спорить с теми, кто мне платит, и совершенно беспринципно что-то там перекраивал, придумывал новых персонажей (как правило, это были красивые девушки, подружки кого-то там), некоторых убирал (или убивал по сценарию), в основном это происходило по причине пьянства актеров, от которых хотели избавиться, или по болезни. Откровенных конфликтов между продюсерами и актерами я не замечал. Да и вообще моя профессия мирная, сижу себе в лесу и кропаю сценарии. Да, еще пьесы. Но это еще более мирная стезя, в театрах идут пока только две мои пьесы, но есть заказ на антрепризу… Нет-нет, ну не чувствовал я, что в том, что со мной происходит, виновата моя работа. Не такие это люди. Тот, кто подставил меня, во-первых, знал мою лесную жизнь, расположение моего дома и гаража, знал, что ночами я, убираясь в баре, слушаю музыку, а это значит, что не услышу шум выезжающей со двора машины. Надо было хорошенько подготовиться, прежде чем все это устроить. К тому же убиты люди! Девушка и наш доктор. Я-то с ними как связан? Ну да, мы предположили, что доктора убили случайно. И это очень похоже на правду.

Ракитин еще не сообщил Ефиму ничего о том, каким образом могла быть связана эта девушка, Соня Винник, с доктором или с кем-то, кто проживал в лесу. Вполне возможно, что еще сегодня днем Ракитин беседовал с родителями Софьи Винник, пытаясь выяснить, кто она и что могла делать в лесу. Составлял список ее друзей и знакомых, выяснял все о ее личной жизни. Быть может, у нее был молодой человек, и тогда начнут потрошить уже его. Станут искать связь между мной и Винник… Голова шла кругом. Две Софьи Винник! Уму непостижимо!

Первым человеком, кому я (воспользовавшись телефоном Фимы) позвонил той ночью, был Саша Коневский. Я знал, что он не спит, он ночами писал стихи, несколько томиков любовной лирики украшали мою полку в баре.

Услышав мой голос по телефону, он бросил «Иду!», и я машинально достал с полки банку с сухими травами — заваривать ему чай. Мне показалось, что он словно ждал моего звонка. Во всяком случае, я почувствовал его готовность немедленно встретиться. Предположил, что ему есть что рассказать.

Фиме я предложил виски.

Саша появился буквально через несколько минут, вошел и осмотрелся. Увидев Фиму, напрягся, замер в дверях, бросив на меня вопросительный взгляд, мол, кто это, враг или друг?

— Проходи, Саша. — Я подошел и по-приятельски обнял его за худые плечи. Под его пиджаком его кости разве что не гремели, такой он был худой и сухой. — Это мой друг, Ефим, но только ты его не видел, договорились?

— Ага… — Саша сделал несколько широких шагов и, не сводя взгляда с Фимы, который также рассматривал его, занял свое место возле окна.

— Садись сюда, — попросил я его, указывая на столик, за которым сидел Ефим. — Скоро будет твой чай. Расскажи, что здесь было, пока меня не было.

Саша резко повернул голову и снова уставился на Фиму.

— Все в порядке, — попытался я его успокоить.

— Ладно… Просто здесь так много всего произошло! Приезжала полиция, у тебя в доме делали обыск! Все наши приперлись сюда, глазели, как ненормальные. Я тоже, конечно, как иначе? Ты же мой друг! Сразу скажу — никто не верит в то, что ты как-то причастен к этим ужасным убийствам. Однако предполагаю, что все-таки кто-то из наших на тебя и накапал, здесь, в лесу, у тебя завелся враг. Как червь. И его надо вычислить. Мы все знаем, что ты отправился к Селиванову за таблетками и что ты случайно обнаружил трупы, но кто-то считает иначе, вернее, придумал, что ты, убив их, сам вызвал полицию, чтобы тебя меньше других подозревали.

— Вас допрашивали?

— Да, конечно. Думаю, что многие пожалели, что притащились сюда, сгорая от любопытства.

— Что было потом?

— Все собрались у Ильи Безобразова, возмущались обыском у тебя, строили разные предположения, типа, кто мог на тебя настучать, подставить, тебя же все уважают, любят. В основном говорили именно об этом — о черве, который завелся среди нас. Да, конечно, собрались далеко не все, у многих сейчас гости, к кому-то приехали родственники, поэтому выбраться к Безобразову было просто невозможно. У него самогонка была — три литра, так ее быстро уговорили… Потом позвонили Занозову, попросили привезти дорогой водки и колбасы. Он тоже, оказывается, был в курсе, сказал, что в жизни не поверит, что ты виноват, что ты убийца, что это полный бред. Выпил с нами и уехал. Конечно, ничего конкретного никто не говорил, все возмущались и пили. Помянули добрым словом нашего доктора, светлая ему память. Ближе к ночи мы услышали, как к дому подъехала машина, мы напряглись, кто его знает, может, за кем-нибудь из нас приехала полиция. Все же уже пьяные были, но все еще напуганные. Понимаешь, полиции никто не доверяет, считают, что для следователя главное — поскорее закрыть дело, потому и трясутся от страха. Если бы не обыск в твоем доме, может, и не было бы такой явной паники. А так… Если эта гнида, что подставила тебя, захочет сделать еще одно черное дело и указать на кого-то из нас, то что делать-то? Как спастись? Нас мало, все мы люди разные, со сложными судьбами, с особенным отношением к жизни, творческие личности, одним словом. Может, кто-то когда-то сгоряча и наговорил кому-то лишнего, и тот, кто посчитал себя обиженным, решил отомстить таким вот способом. Понимаю, как это звучит, но факты говорят сами за себя — кто-то же подставил тебя.

— Так кто приехал-то? — спросил Фима, практически перебив Коневского.

— Так Зоя. — Саша повернулся к Фиме. — Натурщица. Приехала вся расстроенная, села с нами, Занозов принялся за ней ухаживать, налил ей водки, поставил перед ней миску с клубникой. Ее приезд нас всех не то что успокоил, но явно разрядил обстановку. Она была вся такая роскошная, в зеленом шелковом платье, на плечах золотистая, расшитая цветами шифоновая шаль, она была такая стройная, соблазнительная, но, повторяю, чем-то явно расстроенная. Не могу сказать, что она красавица, и редко кто писал ее портрет, в смысле, лицо, но тело у нее действительно роскошное. Хотя в последнее время она похудела…

— Вы не знаете, в каких отношениях Зоя была с покойным доктором Селивановым?

— Ну… так… — Саша деликатно кашлянул в кулак. — Зоя у нас личность известная. Нет, вы только не подумайте, я не осуждаю, женщина она одинокая, несчастная, а ей, как и всем нам, нужно человеческое тепло, любовь. Предполагаю, что она была влюблена в доктора. Поговаривают, что она и в лес-то приезжала позировать для того, чтобы быть поближе к нему. Что, отработав свои часы, бегала к нему. И уж не знаю, кто распустил слухи, что у доктора была любовница, вернее, что у него жила какая-то женщина.

— Но ты же сам говорил, что видел девушку в его садике, — напомнил я ему.

— Но почему сразу любовница? Я и тогда предположил, что это могла быть какая-то его родственница. Думаю, что полиция уже опрашивает всех его родных и друзей в Москве. Им сейчас не позавидуешь…

— Как она выглядела? — спросил Фима Коневского.

— Высокая такая, стройная, в голубом платье. Конечно, это могла бы быть его пациентка, но тогда зачем ей поливать цветы? Не знаю я… Просто не хочу, чтобы люди сейчас вспоминали Селиванова как «тихушника», прятавшего у себя в доме любовницу. С какой стати ему кого-то прятать вообще? Если у него и бывали женщины, так это его личное дело, и нечего копаться во всем этом. Кто без греха? К тому же кто-то говорил, что у него действительно есть любовница, но он сам ездит к ней в Москву. Уж не знаю, откуда такие сведения. Он не был болтуном и никогда не рассказывал никому о своей личной жизни.

Я поставил перед Коневским большой бокал с душистым чаем. Саша улыбнулся и обнял бокал ладонями, вдыхая аромат трав.

— Вот у меня не получается такой чай.

— Саша, у меня машину угнали в ту ночь, а потом вернули, — сказал я.

— Что? Как это?

Я рассказал ему, что знал.

— Но это точно кто-то из наших, — оживился он. — Тот, кто отлично знает расположение твоего гаража… А ты что же, не слышал?

— Я музыку слушал в ту ночь, громкую…

— Я же говорю, кто-то знает и твои привычки! Иначе как?

— Надо вычислить этого человека, — сказал Фима. — Потому что он, вполне возможно, и есть убийца.

— Так что же это получается, ту девушку возили на твоей машине? А где она сейчас, твоя машина-то?

— В надежном месте, — ответил Костров.

— Послушайте… Мне вот тут одна мысль пришла. А что, если Зоя что-то знает о докторе? Ну, если предположить, что они были… в отношениях, то она могла знать что-то о нем, о его личной жизни. Вам бы с ней поговорить. К тому же она позирует многим из наших, а потому во время сеансов могла в разговоре что-то услышать… Я имею в виду, может, она скажет, кто ненавидел тебя, Марк.

— Хорошая мысль, — поддержал его Фима. — Она до сих пор у Занозова?

— Ну да, где же ей еще быть-то? Она выпила, потом плакала, много говорила про Макса, какой он был хороший и добрый, какая у него была чудесная улыбка. Мы все стали вспоминать, что у него, помимо таблеток, всегда можно было одолжить денег! У кого не бывало финансовых проблем? Всякое случалось. И да, действительно, он многим помогал, давал денег, даже мне… Все знали, что у него деньги водятся, он же иностранцам свою квартиру сдавал, а сам жил очень скромно. Неравнодушный был человек к чужой боли или беде. Мне до сих пор не верится, что его нет.

— Она, наверное, спит сейчас у вашего Занозова… — пробормотал Фима, и я сразу понял, о чем он подумал. Разбудить Зою или нет? Утром мы должны вернуться в загородный дом Фимы, здесь нам оставаться опасно. Мы и приехали-то сюда, чтобы именно ночью встретиться с моими друзьями и поговорить.

Сейчас, когда я разговаривал с Сашей и поглядывал на часы (стрелка часов приближалась к двум), идея встретиться с кем-то еще приобрела какой-то уже нереальный характер. Хорошо еще, что Саша пришел. Пойти же по домам, чтобы собирать информацию, тоже казалось уже абсурдным.

— Конечно, спит, — сказал Коневский про Зою. — Она крепко так выпила, потом еще, говорю же, плакала на плече у Занозова, а после ушла спать. Сказала, что ее ноги уже не держат да и чувствует она себя неважно. Она так и сказала: «Нервы». Думаю, все подумали тогда о том, что в лице Макса она потеряла не только друга и любовника, но и человека, который поддерживал ее материально. Зоя из тех женщин, кто не умеет обращаться с деньгами. Вот сколько ей ни дай, все промотает. У нее ни семьи, ни детей… Как птичка, живет одним днем.

Мы поблагодарили Сашу за то, что он пришел, за поддержку, и я проводил его до дверей.

Вымыл бокал. Внезапно и одновременно догадка озарила наши с Фимой лица. И как же это нам сразу не пришла эта простая и очень верная мысль?!

— Она у…

— …доктора, — закончил он мою фразу. Где еще бы Ольга могла спрятаться после того как покинула мой дом? Конечно, там, в доме своего теперь уже покойного приятеля Макса Селиванова, там, где она научилась прятаться и жить тихо как мышка, не привлекая к себе внимания. И она рассудила правильно! После обыска в его доме он должен был оставаться пустым. И поскольку его стены стали для нее уже родными, она, почуяв в моем лице опасность (откуда она могла знать, что я отправлюсь в Москву с целью защитить ее, а не наоборот?!) и перестав доверять мне, отправилась прямо туда, практически к себе домой. В Москву ей было ехать некуда — возможно, от Макса она узнала, что ее бывший муж проживает с другой женщиной, а может, ей было просто стыдно к нему возвращаться после измены. Что же касается Германа, то от своей любви к нему она, вполне возможно, излечилась здесь, в этом лесу, на густом и бодрящем хвойном воздухе в обществе добрейшего доктора.

Мы вышли из дома, вооружившись фонариками, и отправились к дому доктора Селиванова.

Я бы лично и не удивился, если бы обнаружил хотя бы слабый, едва заметный свет в окнах. Но нет, дом стоял безмолвный, темный, словно тоже умер. Над нашими головами раскинулись широкие кроны гигантских елей, сквозь ветви которых проглядывало ярко-синее небо, усыпанное алмазными звездами. Когда, интересно, я снова вернусь к нормальной жизни и начну любоваться окружающим меня миром, нашим лесом и звездами? И как поступить, что сделать, что бы такого придумать, чтобы эти лесные запахи и красота не сохранились лишь в моей памяти, когда я окажусь за решеткой?


Мы без труда открыли калитку и медленно двинулись по дорожке, посыпанной гравием, к крыльцу селивановского дома. Путь нам освещал большой уличный фонарь, стоящий поблизости от его ворот. Вокруг была такая тишина, что мы не опасались, что нас кто-нибудь заметит: все обитатели нашего маленького селения уже крепко спали, причем большинство — настолько крепко, как это бывает после большой дозы алкоголя. Что ж, спасибо Занозову с его самогонкой и водкой!

Дверь была заперта, чего и следовало ожидать. Но проверить-то все равно надо было. Мы обошли дом и принялись осматривать окна. И были приятно удивлены, когда увидели, что одно из окон приоткрыто. Макс вообще был любитель свежего воздуха, и в его доме постоянно гуляли сквозняки. Возможно, он сам или кто-то из толпы, осматривающей дом, и закрыли окна, но вот одно, ведущее в маленькую прихожую, из которой был выход на террасу и оттуда в сад, осталось приоткрытым.

Мы забрались, как воры, в дом. Освещая себе путь фонариками, принялись осматривать первый этаж.

— Гляди, а здесь твои коллеги работали более аккуратно, — сказал я, намекая на то, что, производя обыск, те же самые, по сути, люди, эксперты, здесь практически не нарушили порядок. Никто не потрошил шкафы и столы, все выглядело вполне прилично, я бы даже сказал, достойно. — Неужели они так на меня разозлились, что устроили мне такой тарарам?!

— Хочу тебе сказать, Марк, что все эти люди, которых ты называешь моими коллегами, на самом деле вполне нормальные, но главное, они — профессионалы, они чисто работают. И я ума не приложу, зачем им было устраивать у тебя в доме такой погром. Что значит — они разозлились на тебя? Да это детский сад какой-то! Я лично думаю, что в твоем доме побывал кто-то еще… Но мы узнаем все об обыске точно не сегодня.

Осмотрев весь первый этаж, мы некоторое время провели на кухне, осматривая каждый угол, пока я наконец не догадался коснуться электрического чайника рукой. Посветив на него, я сделал Фиме знак рукой, что, мол, «она где-то здесь». Мое настроение моментально улучшилось. Какие мы все-таки молодцы, что решили заглянуть сюда! Девочка захотела перекусить, вскипятила чайник, сделала себе чай или кофе, может, приготовила бутерброды (в холодильнике было полно еды), поела и легла спать. Типа, «утро вечера мудренее».

Мы с Фимой уже понимали, что Ольга где-то на втором этаже, должно быть, там «гнездо» нашей птички.

Мы поднялись, осторожно ступая, чтобы не шуметь, хотя и так было ясно, что нас услышат, на второй этаж. Фима шел первым, и в какой-то момент, мазнув огненной полоской фонарика по полу, он не успел среагировать и, споткнувшись обо что-то мягкое (я знаю это, потому что после него таким же макаром рухнул и я!), полетел куда-то в сторону спальни. Он, тяжелый, рухнул с неимоверным грохотом на пол, я — следом, перелетел через него и упал, подмяв его под себя. Под тяжестью моего тела Фима застонал.

— Осторожнее, дураки! — всхлипнул кто-то рядом со мной, тотчас вспыхнул свет, и я увидел перед собой красное, опухшее от слез лицо Ольги. Она стояла, забыв руку на выключателе, и глядела на меня сквозь толщу слез.

Мы с Фимой поднялись, поймали ее взгляд — она с ужасом смотрела на распростертое на самом верху лестничной площадки женское тело, тело, о которое мы и споткнулись, когда поднялись наверх. Женщина лежала с открытыми глазами. Помада ее была размазана. В ярком электрическом свете на груди, на зеленом шелке краснело небольшое пятно.

— Это не кровь, — прошептала, глотая слезы, Ольга. — Это сок от клубники… У нее и рот весь в клубнике, и руки… Она целый килограмм, наверное, съела.

«Занозов принялся за ней ухаживать, налил ей водки, поставил перед ней миску с клубникой…» — вспомнил я слова Саши Коневского.

Фима подошел к Ольге и протянул ей руку:

— Ефим Костров, — представился он излишне торжественно. — Прошу любить и жаловать.

Дурак ты, Фима, пронеслось у меня, ей сейчас точно не до шуток.


8

В машине Ольга постоянно твердила о клубнике.

— Она влезла через окно, наверное, я уже спала. Проснулась от звуков, испугалась. Откуда мне было знать, кто там? Меня от страха колотило. Я никак не могла предположить, что это женщина. Первое, что мне пришло в голову, это полиция. Что они вернулись, может, что-то забыли. Параллельно с этим крутилась мысль, что это мародеры…

Зоя не побоялась свет включить, открыла холодильник, достала миску с клубникой и принялась есть…

Фима вел свою машину, мы с Ольгой сидели на заднем сиденье, я крепко держал ее за руку, словно боясь, что она может исчезнуть. Она, так неожиданно ворвавшаяся в мою жизнь, а после внезапно исчезнувшая, теперь была в моих крепких руках. И уж не знаю почему, но я чувствовал, что должен ее защитить.

— Ты же знаешь ее, да? — спросил я и зачем-то сжал ее руку.

— Конечно! Это Зоя, приятельница Макса. Она время от времени наведывалась к нему, ну вы понимаете…

Я мысленно перекрестился, аллилуйя! Значит, как мы с Костровым и предполагали, у Ольги с Максом действительно были только дружеские отношения.

— Ты же не хочешь сказать, что она пришла к Максу домой ночью, чтобы поесть клубники?

— Нет, после того, как она наелась, она принялась что-то искать. Причем она словно знала, где именно искать. В кухне у Макса была коробка из-под печенья, где он хранил деньги, вот туда она и полезла! Знаете, так, по-хозяйски…

— И что, нашла? — дернул головой Ефим, словно намереваясь повернуться к нам. Мы летели в сторону Москвы. Была ночь, мимо нас, освещая салон вспышками яркого света, неслись на огромной скорости безумные ночные звери — автомобили. Куда они стремились в такой час? Хотя мы-то тоже летели, в ночь, в неизвестность.

— Да, она нашла деньги, я видела. Спряталась и следила за ней. Меня, честно говоря, все это так возмутило! Она нетвердо стояла на ногах, из чего я сделала вывод, что она подшофе. При этом она напевала какую-то песенку, нервно так, переступая с ноги на ногу. Деньги спрятала в декольте. А я смотрела на нее и не знала, что мне делать. По-хорошему, мне надо было вернуться к себе наверх и затаиться. Но ведь она могла бы подняться и туда, рыскать…

Трагедия произошла в тот момент, когда Зоя, выруливая из кухни, наткнулась на рассерженную Ольгу. Увидела ее, схватилась за сердце, застонала и рухнула. Она умерла мгновенно!

— Получается, это я ее убила… — Теперь уже Ольга схватила меня за плечо, и я услышал прямо возле уха, как стучат ее зубы. Вот ведь влипла девка, подумал я. И я вместе с ней. — Вы уверены, что у нее случился сердечный приступ?

— Экспертиза покажет.

— Имя Софья Винник, Соня… тебе ни о чем не говорит? — спросил Фима.

— Нет, у меня нет знакомых Сонь. А кто это?

— Так звали девушку, которую убили вместе с Максом, — объяснил ей я.

— Нет-нет, я не знаю. А что вам еще о ней известно?

Если бы я сказал ей тогда, что так же звали покойную подругу или даже невесту моего сына, она бы тоже, может, не выдержала, и у нее разорвалось бы сердце. Какая-то дьявольщина происходила вокруг нас.

— Значит, так. Сейчас мы едем ко мне домой, — сказал Фима, — и ты, дорогуша, должна нам пообещать, что никуда не денешься, не наломаешь дров. Думаю, что с тебя уже и так хватило!

— А вы кто, добрый полицейский? Следователь? — Она прочувствовала, что он не просто мой товарищ, а человек из правоохранительных органов. Однако мое присутствие помогло ей справиться со страхом и недоверием. К тому же Фима был таким милым, у него было такое добродушное лицо, что и этот фактор тоже сыграл, видимо, определенную роль, что позволило ей принять его и довериться ему.

Я объяснил ей, чем занимается Костров.

— Да, я поняла. Обещаю.

— Ты вообще зачем сбежала-то? — Мне захотелось ее ущипнуть, тем самым как бы наказать за строптивость и те проблемы, которые были вызваны ее поступками. — Разве ты не поняла, что у меня ты бы находилась в полной безопасности?

— Безопасности? Вы что, с ума сошли? Сегодня днем в лесу было столько полицейских машин! Я же все видела в окно! И все соседи собрались перед вашим домом, как же — целое событие, прикатили по вашу душу, между прочим! И что было бы со мной, если бы я оставалась там?

— Это недоразумение, — произнес я и рассказал про угнанный на время автомобиль.

— Ну точно чертовщина. Знаете, если бы я была уверена, что меня не арестуют и не повесят на меня убийство Макса, я бы сама пошла в полицию и рассказала все, что знаю и видела. И первое, в чем я постаралась бы убедить следователя, что не надо искать врагов Макса, он здесь лицо случайное. Это абсолютно точно. И если у вас есть какие-то связи в полиции, скажите им об этом, пусть не тратят время на поиски того, кто хотел его убить. Он просто вышел на крики, и его застрелили. Мишенью была эта бедная Соня Винник.

Произнесенное Ольгой имя девушки моего сына резануло слух. Вот как можно было два раза убить одну и ту же Соню Винник? И почему все это, пусть и косвенно, задевает именно меня? Автомобиль угнали чей? Мой. Соня Винник чья невеста? Моего сына. В чей дом постучалась той роковой ночью Ольга? В мой дом!

— Скажи, Оля, — подал голос Ефим, — ты не видела, чтобы прошлой ночью в дом к Марку кто-то заходил?

— Видела. Не то что заходили, нет, просто несколько человек в разное время подходили к двери бара, заглядывали в окна. Выпить, наверное, хотели. Но это нормально, все-таки бар.

— А на машине никто не приезжал?

— Я слышала шум автомобиля, вернее, несколько машин заезжало в лес, но все они разъезжались по разным дорогам, а в вашу сторону — нет, никто не проезжал. Я почему так уверенно говорю — я же следила за домом, ждала, когда вы, Марк, приедете. — Мне показалось или на этот раз она сжала мой локоть? — А что? Должен был кто-то приехать?

— Нет. — Мы с Фимой ответили ей одновременно.

— Думаю, что с вас хватило и того светопреставления, которое тут устроили полицейские. Я, честно говоря, испугалась. Сначала подумала, что и вы тоже вместе с ними и приехали искать меня, но потом поняла — нет, вас же нет, значит, приехали по вашу душу. И судя по тому, что полицейские вошли к вам в дом, я догадалась, что они что-то ищут и что, возможно, это обыск. Короче, я уже и не знала, что думать. Если бы и вы там были, то можно было подумать, что приехали за мой. Но раз вас там не было, значит, их приезд связан лично с вами. Но, с другой стороны, они же обыскали дом Макса и наверняка нашли мои следы, да и вещи. Думаю, что кто-то, возможно, увидел меня у вас или то, как я шла к вам ночью. Я даже предположила, что после того, как я к вам тогда пришла, ночью, к вам мог прийти кто-то из соседей, чтобы попросить открыть бар или просто купить бутылку. Здесь все пьют, это я знаю точно. И если при допросе ваших соседей выяснилось, что какая-то девушка пришла к вам ночью, то было бы логично сравнить следы, оставленные в доме Макса, с теми, что были в вашем доме.

— Оля, скажи, как долго ты намеревалась пробыть еще в доме доктора? — спросил Фима. Мы уже въезжали в Москву.

— Не знаю.

— Но какие-то планы, мысли были?

— Я думала, что поеду к Осипу. Больше мне ехать некуда.

— А что тебе известно о твоем бывшем муже?

— Ну, во-первых, он не бывший, мы же не развелись. Я предполагала, что он знает, где я находилась эти два года. Макс… Он был таким человеком, правильным, что ли. И очень добрым. Сколько раз он говорил мне, что я не должна была так поступать с мужем, что я причиняла и продолжаю причинять ему боль. Что надо бы ему сообщить, что я хотя бы жива. Думаю, что Макс встречался с ним и рассказал ему про меня. Возможно, после этого он забрал заявление из полиции.

— А откуда тебе известно, что это заявление было? — спросил я.

— Я знаю Осипа, он бы искал меня. Сначала бы постарался встретиться с Германом, а потом обратился бы в полицию.

— А с Германом ты больше не встречалась? — Это был скорее мой личный вопрос. Я должен был знать, испытывает ли она к нему прежние чувства или нет.

— В той истории я поставила точку, — ответила она мне с раздражением, как если бы я этим вопросом предал ее. Мы же с ней уже беседовали на эту тему раньше. Помнится, говоря о любви, отвечая на мой вопрос, не были ли они с Максом любовниками, она ответила достаточно откровенно и резко: «Мне хватило и Германа! Я не такая, вы меня просто не знаете! Я не хочу больше любить, я не могу больше любить. Меня так отравили, что я едва осталась жива».

Но сказать-то можно все что угодно.

Вспоминая эти ее слова о том, что она не сможет больше любить, я, с одной стороны, испытал чувство разочарования и тревоги, с другой — улыбнулся. Она же так молода, откуда ей знать, полюбит ли она еще или нет. Меня так сильно тянуло к ней и мне так хотелось ее обнять, что я едва сдерживался. Там, в машине, когда она сидела совсем рядом со мной, и я слышал ее дыхание и чувствовал нежность ее руки, я на время забывал о том, какие трудности предстоят мне в связи с обрушившимися на меня проблемами. Я не хотел думать о том, что после того, как меня посадят, мой сын, единственный наследник, продаст, очевидно, мой дом, что не станет бара, и что жизнь в нашей лесной республике изменится, и что еще долго мои соседи и друзья будут вспоминать эту историю, убийство доктора, мой арест, суд… Да, на суд придут точно все и будут бросать на меня из зала сочувствующие взгляды. Наверняка придет и тот, кто подставил меня, тот, кто убил молодую девушку Соню Винник. Во второй раз.


Я замотал головой, стараясь избавиться от незаметно подкравшихся ко мне мыслей и страшных картин суда и тюрьмы.

Я смотрел на затылок Фимы. О чем он думает? Наверное, о том, как ему сообщить Ракитину о трупе Зои в доме Селиванова. В сущности, я был к тому времени уже готов и сам встретиться с ним и во всем признаться, обо всем рассказать. Но сделать это так аккуратно, чтобы ни словом не обмолвиться об Ольге. О том, чтобы рассказать ему стопроцентно правдивую историю, не могло быть и речи. Собой-то я мог еще рисковать, и эти последствия касались бы лично меня, но рассказывать об Ольге не имел права.

Итак, что мы имели на тот момент? В моей жизни внезапно появилась девушка Оля, в которую я влюбился и которой очень хотел помочь. Пусть это звучит довольно грубо и просто, как-то обыкновенно, на самом же деле я испытывал к ней весьма нежные чувства, она волновала меня (что, однако, не мешало мне «изменить» ей в постели ее двойника и соперницы, занявшей место в ее московской квартире и супружеском ложе — Второй Ольги). Мою машину угнали и тем самым подставили меня. То есть у меня завелся вполне конкретный враг, которого мне еще только предстояло вычислить. Ольга, запутавшись в своей любовной истории и, образно говоря, наломав дров, продолжает их ломать. Не поверив в мои искренние намерения помочь ей, она сбежала из моего дома и спряталась в доме погибшего друга Макса, и ее внезапное появление вызвало, скорее всего, сердечный приступ, инфаркт (возможно) у не совсем здоровой и подвыпившей любовницы доктора Селиванова, Зои, забравшейся в его дом, чтобы немного помародерствовать, поискать там деньги.

Так что в нашем общем деле появился третий труп — Зоин. Волею судьбы она погибла так же, как и Макс, случайно. Вместо того чтобы отсыпаться после обильных возлияний в постели одного их своих «лесных» любовников-художников, она решила (по старой привычке) забраться в карман (жестяную банку из-под печенья) уже мертвого любовника. За что и поплатилась.


Дома, накормив Ольгу ужином, мы уложили ее спать, надеясь, что, проснувшись утром, она не исчезнет.

— Фима, я должен встретиться с сыном, — сказал я перед тем, как отправиться спать. — Может, я что не понимаю, но эта Винник… Я должен узнать о ней как можно больше.

— А я постараюсь достать дело, — произнес Фима. — Но я точно знаю, что она погибла. Я же разговаривал тогда со следователем. Правда, документов не видел. Может, она Винних или Винниг… Я тоже, как ты понимаешь, не верю в такие совпадения. И главное, черт возьми, все опять же крутится вокруг тебя! И что ты за человек такой? Кому ты успел так насолить?! Уверен, что все дело в твоих бабах.

На этом мы в ту ночь и распрощались.


Утром я проснулся от вкусного запаха горячего теста. Ольга в мужской рубашке и спадающих с нее джинсах (вечерний презент Кострова) жарила оладьи. Кухня была залита солнцем, в распахнутое окно вливался птичий гомон и шелест листвы. И снова, в который уже раз, я посетовал на то, что какой-то случай выдернул меня из спокойной и нормальной жизни (которую я сам с таким старанием создал) и заставил по уши окунуться в уголовщину!

Моя любимая (которая ничего не знала о моих чувствах) накрывала на стол и выглядела вполне умиротворенной. Должно быть, впервые за два года она почувствовала себя в безопасности.

— Оля, ты не хотела бы встретиться с мужем? — спросил Ефим, и за этот дурацкий вопрос я чуть не ударил его по его круглой и полной счастья голове.

— Да мне все равно. Уверена, что он никогда не простит меня, да и мне не хочется уже досаждать ему. Надо бы нам развестись, и дело с концом, — улыбнулась, быть может, впервые моя любимая, чем, сама того не осознавая, сильно обрадовала меня. Мысленно я уже раздевал ее и целовал, словом, она, в этой длинной голубой рубашке и широких нелепых штанах, давно уже принадлежала мне, о чем сама, понятное дело, даже не догадывалась.

Однако, помня вкус новой гражданской жены Осипа Туманова, я понимал, что сам нейрохирург мог думать и чувствовать иначе. Больше того, я почему-то был уверен в обратном — что он давно уже простил свою легкомысленную птичку и готов принять ее, стоит ей только появиться перед ним. Кто знает, может, он на правах ее мужа сумеет уговорить ее вернуться к нему. Все-таки они не чужие люди. К тому же он любил ее. А может, и до сих пор любит. Возможно, это (гипотетически) самый лучший вариант для них обоих. Правда, тогда Туманову надо будет выдержать, пережить скандал со Второй Ольгой, которая так просто не пожелает с ним расстаться. Корыстная и лживая (такой она представилась мне тем солнечным утром), она потребует возмещения морального ущерба, и, скорее всего, это будет выражаться в круглой сумме. Если я только пойму, что Ольга примет решение вернуться к мужу, я, конечно, не стану ей препятствовать, помня о ее хрупкой нервной системе, и помогу ей в этом, продолжая, однако, любить ее. И помогу доктору Туманову избавиться от Второй Ольги.

Вот так, испытывая гордость за собственные благородные мысли и намерения, я и пережил тот знаменательный завтрак в загородном доме Кострова.

Знать бы тогда, что нас всех ожидало…


Я позвонил сыну (с трубки Кострова) и, с трудом скрывая волнение, сказал, что у меня к нему дело, очень важное, и он (я едва слышал его сонный голос в трубке) неожиданно легко и без лишних слов и сарказмов, как если бы между нами не было долгого периода молчания и ссоры, согласился встретиться со мной. Сердце мое радостно забилось. Я всегда верил, что когда-нибудь Гриша все же повзрослеет и поймет меня, простит. Хотя знать бы еще, за что он меня тогда так возненавидел? Думаю, что его накрутила моя жена Майя, наговорила ему лишнего, настроила против меня. Просто у них обоих было тогда большое горе — погибла Сонечка, невеста Гриши, а я, уже тогда находившийся в опале из-за романа с молоденькой и дурно воспитанной поэтессой, выглядел предателем.

Фима посоветовал нам встретиться в каком-нибудь неприметном месте, в маленьком и тихом кафе подальше от наших семейных квартир, за которыми, вполне возможно, была установлена слежка.

— А если и за Гришей следят?

— У Ракитина не так много людей, чтобы их всех занять твоей персоной. Думаю, что они следят за твоей квартирой, за домом в лесу. Возможно, прослушивают твой телефон.


Я приехал первый, за полчаса занял место в летнем кафе под зеленым полотняным тентом с видом на тихую улочку, неподалеку от Патриарших прудов, заказал себе кофе и стал ждать появления сына.

Сказать, что вина навалилась на меня, как каменная глыба, — это ничего не сказать. Шли минуты, и с приближением времени нашей встречи я начал испытывать жутчайшее волнение. Я вдруг увидел себя как бы глазами своего сына. Увидел практически молодого еще мужчину, законченного эгоиста, который никогда в жизни ни в чем себе не отказывал и которому повезло без особых хлопот жениться на красивой девушке Майе, которая родила ему чудесного здорового сына Гришу. Увидел такого летящего, с искусственной улыбкой на холеном лице сердцееда, приучившего свои руки уже автоматически раздевать и укладывать в койку хорошеньких женщин, сладкую добычу, доставляющую ему неслыханное наслаждение и одновременно поднимающую до небес его мужское эго. Приучивший себя воспринимать женщин как средство вдохновения, этот тип, как людоед, питался женскими страстями, любовями, сердцами, никогда не задумываясь о том, что кого-то их них он делает несчастными.

Семья, которой он обзавелся, как обзаводятся квартирами, коврами и машинами, уже очень скоро наскучила ему и перестала быть для него чем-то важным. Семья — какая-то необходимая для жизни и комфорта данность, к которой быстро привыкаешь. А ведь первое время он был уверен, что любит свою жену, и все, что было с ней связано, доставляло ему радость. Даже ее беременность, трудная, сопровождаемая ее физическими страданиями, не вызывала в нем отвращения, о котором говорили другие мужчины и которое всеми силами ими скрывалось. И первые месяцы после родов он все еще продолжал любить Майю и маленького вечно плачущего ребенка, и все те неудобства и вынужденную бессонницу, которые сопровождали тот период времени. Он и сам не мог сейчас вспомнить, когда начал остывать к своей жене. Вернее, она сама начала остывать и превратилась в чужую и вечно всем недовольную женщину. Он стал все реже бывать дома, часто ездил на дачу к своему другу, где что-то писал, много читал, пытался рисовать, а потом и начал привозить туда девушек. Они привносили в его жизнь радость, красоту, восхищение, ему хотелось творить, он сочинял какие-то романтические сюжеты, написал сначала свой первый любовный роман, полный красивой эротики и любви, потом второй, третий роман был уже окрашен кровью — там одна из его героинь совершает убийство… После он начал экспериментировать и писать в разных жанрах. И с такой легкостью он это делал, получая удовольствие от самого процесса, что даже удивлялся тому, что ему за это еще и платят! Жизнь его наполнилась яркими любовными переживаниями, он осмелел и начал втайне от жены путешествовать, сначала по России, потом стал летать в Турцию, Египет, вроде бы за впечатлениями, а на самом деле — чтобы провести время с очередной хорошенькой женщиной.

Свое отсутствие в семье он пытался восполнить деньгами, задаривал жену и сына подарками, заставлял себя участвовать в каких-то семейных мероприятиях типа, дня рождения Гриши или ужина с родителями Майи.

Его телефонная книжка была заполнена зашифрованными номерами девушек, он купался в любви и страсти, иногда, как ему казалось, по-настоящему влюблялся и даже страдал, но, добившись женщины, почти сразу с ней расставался. И не потому, что терял к ней интерес, нет, она в его глазах оставалась такой же желанной и прекрасной, просто он как бы освобождал ее для более глубоких и серьезных отношений с другими мужчинами, если речь шла о незамужней девушке. И ему казалось, что он поступает благородно. Да ему и не хотелось ничего менять в своей жизни. Его все устраивало.

Конечно, и он совершал ошибки. Как-то, увлекшись медицинской сестрой, решил пожить у нее в маленькой, грязноватой и давно не ремонтированной квартирке в Выхино, но уже на следующий день сбежал, вернулся домой, в свою роскошную квартиру, лег в большую белую ванну, наполненную душистой пеной, и поклялся себе больше никогда не экспериментировать подобным образом, слишком уж все это было неприятным, вызывало разочарование, а после и отвращение к самой девушке. Он описал эту историю в своем очередном романе, приукрасив его настоящими чувствами и страстью… Но роман — это роман, а свою настоящую жизнь ему не хотелось больше подвергать потрясениям. Он не готов уже был отказаться от того образа жизни, к которому привык и которым дорожил, а потому никаких даже кратковременных переездов на чужие квартиры не допускал. Если и не ночевал дома, то снимал номер в гостинице.

Ту поэтессу, что разрушила его семейную жизнь, он любил страстно и как-то странно, словно сошел с ума. Словно заразился от нее безумием. Это с ней они летали в теплые страны (ровно на двое суток), покупали в экзотических краях килограммы цветных бус и ракушек из слоновой кости, керамики и стекла, разные маски, коврики, легкие сандалии, прозрачные шали… И постоянно смеялись, просто хохотали. Она была смешная, непосредственная и божественно красивая. Она писала белые стихи и продавала их на Арбате. Однажды написала абсурдную пьесу, которую сразу же поставили в каком-то маленьком театре. Ее любимым выражением было: «Марк, оглянись, все вокруг сошли с ума!» Да, он точно сошел с ума и недооценил ее безумие, граничащее с самой высокой степенью эгоизма. Она захотела большего, эта его ручная, в прозрачных нарядах куколка. Позволила себе лишнее, сделала все, чтобы Майя узнала об их связи. Не понимала, глупая, что это конец вообще всему. Он, этот человек, на которого я решил посмотреть со стороны, мог бы в первую очередь предположить, что это она решила ему как-то отомстить. Но нет… Она поймала в свои силки новую жертву, и он, ее новый, очарованный ею любовник, купил ей квартиру в Париже. Она счастлива и родила мальчика.


Я увидел Гришу и приподнялся со своего места. В горле что-то сдавило, думаю, это была моя любовь к нему, которая скрутила меня, как спрут. Мы обнялись. Грише было двадцать два, но выглядел он как мальчик. Высокий, худой, с большими наивными глазами и нежный, как девушка. Тонкую кожу он унаследовал от Майи.

Он что-то рассказывал об аспирантуре, а я слушал его и не понимал, зачем ему все это. Он был неплохим программистом и хорошо уже зарабатывал. Кажется, он занимался компьютерными играми. Мне было неинтересно все, о чем он говорит. Важным было то, что он вообще есть, что пришел ко мне, что здоров и полон сил. Правда, меня настораживала его бледность.

Подошла официантка, и мы сделали заказ.

Я не собирался спрашивать его о личной жизни, не хотел вторгаться в то, что было для него, быть может, святым. Но он сам вдруг сказал, что собирается жить вместе с девушкой по имени Лена. Она играет на лютне и очень красивая. Он показал мне ее фото. Худенькая, светловолосая, с раскосыми глазами и хрупкая, как эльф, из породы таких, как Герман. Я же видел его фотографию в Интернете. Возможно, Лена была его сестрой. Или же они вообще инопланетяне, лесные эльфы, сказочные существа, поселившиеся на нашей планете сто веков назад, в которых невозможно не влюбиться насмерть. Я мог бы, конечно, спросить ее фамилию (случайно, не Чердынцева?), но не посмел. Гриша удивился бы моему вопросу, подумал бы еще, что я собираюсь наводить о ней справки.

— Гриша, ты извини, но я должен задать тебе вопрос, который может причинить тебе боль, — сказал я и сам почувствовал, как кольнуло где-то слева, в области сердца.

— Валяй, — великодушно и как-то по-свойски позволил он, выжимая лимонный сок на поджаренную форель. Он даже не напрягся, словно еще не осознал, что я собираюсь спросить его о чем-то действительно таком, что может его разволновать. Он словно и не боялся ничего. Словно у него и не было такой раны в сердце, которую я нацелился уже было разбередить.

— Соня Винник, — сказал я и замолчал. Но рука моего сына не дрогнула, он только еще сильнее сдавил ломоть лимона, выдавливая последние капли сока. Воздух над столом стал лимонным.

— А, ты вот о чем… — Он даже не посмотрел на меня, взялся за вилку и принялся разламывать рыбу на куски. — Так много времени прошло. Ее все равно не вернуть. А жизнь, как говорит мама, продолжается. Я это пережил. Лена — чудесная.

Мне стало легче дышать. Ну вот и слава богу. Мой мальчик успокоился. Ну это он точно в меня пошел. Здоровая психика, здоровое тело — что еще нужно знать отцу о своем сыне? К тому же умен, освоил современную профессию, идет в ногу со временем.

У него была длинная и тонкая шея, совсем как у подростка. И что-то такое нежное и щемящее проснулось во мне, что я едва сдержался, чтобы его не обнять и не прижать к себе, сказать ему, что я его очень люблю, что мне его страшно не хватает, вот этих встреч и разговоров, этого доброго и ласкового взгляда, нежной улыбки. Ешь рыбку, милый, сказал я ему про себя, любуясь тем, какого красивого парня мы с Майей сотворили.

— Как мать? Здорова?

— Да что с ней сделается?

— У нее кто-то есть?

— Па, тебе это к чему? Ну есть у нее один кадр. Молодой, она рядом с ним тоже помолодела. У нее все отлично.

— Представляешь, у меня машину угнали.

Он оставил рыбу, взял салфетку и промокнул ею губы. На его лице появилась легкая усмешка:

— Да ладно! И как же ты теперь?

— На такси, — улыбнулся я. — Да я шучу. Угнали, а через некоторое время вернули, представляешь? Да детвора местная, думаю, решила порезвиться. Распили родительский алкоголь, вот их и развезло.

«А твоего папу скоро посадят и надолго, сынок», — мысленно послал я ему информацию.

— Уф, напугал… — Он теперь счастливо улыбался. — Наелся. Вообще-то я рыбу не очень-то… Но просто слово красивое — форель.

— Ты прямо как твоя мать. Она покупала новые духи из-за названия или красивой коробки.

— Она теперь упакована знаешь как? Этот кадр дарит ей разные духи, возил ее в Испанию. Вроде он хочет купить там дом. Во всяком случае, мама счастлива, и вообще у нас все супер! Ладно, па, я пошел?

Он выпил залпом вишневый сок и снова промокнул губы салфеткой. Мой мальчик, мой Гриша. Славно пообщались.

— Постой… — я успел схватить его за руку. — Сядь. Соня Винник. Ее нашли убитой в нашем лесу.

Гриша посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Па, ты чего? — Он отпрянул от стола и откинулся на спинку стула. И теперь смотрел на меня с подозрением, не свихнулся ли я.

— В нашем лесу убийство произошло, убили девушку и доктора Селиванова, моего соседа, который вышел на крик и был застрелен неизвестным. Так вот, девушку звали Софья Винник. Ты помнишь отчество твоей Сони?

— Николаевна, — сказал он, нахмурившись. — Па, ты это серьезно?

— Я тоже ушам своим не поверил. А где живут ее родители?

Он назвал адрес, он не совпал с адресом «нашей» Винник.

— Нет, значит, просто полная тезка, — произнес я. — Но согласись, история странная.

— Да уж… Мне аж не по себе стало.

— Но родители могли переехать… Гриша, скажи, а не могло такое случиться, что твоя девушка была вовсе и не Соней? Ты видел ее документы?

— Нет, не видел. Не знаю… Хотя… Стой! Мы же с ней покупали билеты на море, да-да, точно. Я видел ее паспорт! Она Софья Николаевна Винник. Тысяча девятьсот девяносто четвертого года рождения. Родилась девятнадцатого февраля.

«Наша» Софья Николаевна Винник родилась 4 февраля 1994 года.

— Ладно, забудь. Просто как-то уж слишком странно. Невесту моего сына звали Соня Винник, и девушку, убитую не так далеко от моего дома, так же. Знаешь, фантазия у меня богатая. Я должен был тебя спросить.

— Спросил?

— Ну да… А с другой Соней Винник ты не был знаком, да?

— Откуда?

— Понятно… — Мне было неловко за свой глупый вопрос. Действительно, откуда он мог знать о тезке соей Сонечки?

— Ты только поэтому меня позвал? — Григорий сощурил длинные зеленые глаза. Глаза Майи.

— Скажем так: нашел повод, чтобы встретиться с тобой. Очень, очень хотел тебя увидеть.

— Да ладно, расслабься, — вдруг неожиданно широко улыбнулся он мне, и на мои всегда сухие глаза навернулись слезы. Значит, я все-таки еще не совсем конченый человек. — Я пошутил. Сам давно собирался тебе позвонить. Соскучился страшно. Ну что, я пошел? У меня еще куча дел!

— Постой! Как у тебя с деньгами?

— Нормуль, па. Все в порядке, у меня все есть. Да и мама подкидывает. Успокойся. Да, у тебя-то как дела? Видел твой последний сериал, ничего так, клевое «мыло». Не сердись. Сценарий — отличный.

— Я переведу тебе деньги, — бросил я ему в спину. Он уходил быстро и, не оглядываясь, резко поднял вверх правую руку с выставленным наверх большим пальцем — «лайк». Значит, он примет деньги. Вот и славненько. Деньги никому еще не мешали. А сейчас, когда у него есть маленькая эльфийка с лютней, тем более пригодятся. Поедут куда-нибудь отдохнуть.

Я расплатился по счету, вызвал такси и поехал за город, где меня, как я надеялся, ждала самая прекрасная девушка на земле — Оля.


9

Однако хорошее настроение и взявшиеся откуда-то душевные силы заставили меня попросить водителя такси отвезти меня совсем по другому адресу. Мне так хотелось действовать и принести уже настоящую, конкретную пользу девушке, которая полностью занимала мое сердце, что я решил перед тем, как скрыться в загородном доме Фимы, использовать свое нахождение в Москве и действовать.

Во-первых, я должен был проверить, на месте ли мои ключи от машины в городской квартире, той самой, где я не так давно самым низким образом добывал, сладко глумясь над телом Второй Ольги, информацию о докторе Туманове. Я предполагал, что как раз в это же время независимый эксперт под присмотром Кострова занимается моей машиной, пытается обнаружить там отпечатки пальцев моего врага. Того самого, что ее угонял. На первый взгляд машину открыли аккуратно, словно родными ключами. Взять мой комплект ключей из дома в ту роковую ночь вообще не представлялось возможным — я же был в баре!

Словом, я поехал к себе домой, поднялся в квартиру, хотел ее открыть, но она оказалась открыта! У меня по черепу задвигались нервные вши — такова была реакция. Чувствительные луковицы моих волос, что называется, первыми отреагировали на взлом моего жилища. Я хотел уже было вызвать полицию, но перед этим решил все же посоветоваться с Костровым.

— Пока не связывайся с полицией, войди и осмотрись… А перед этим просто постой на пороге, чтобы определить, доносятся ли оттуда звуки. Да, в другой ситуации я бы точно посоветовал тебе вызвать полицию, но тебя же разыскивают, ты что, забыл? У тебя вообще в доме есть что-нибудь ценное? Надежные ли замки? Установлена ли сигнализация?

Нет, моя квартира была просто находкой для воров в плане отпирания дверей, замки там стояли обыкновенные, сигнализация отсутствовала, но и ценного там практически ничего не было. Разве что музыкальная и видеотехника да старый компьютер. В приоткрытую дверь я увидел плазму, музыкальный центр, колонки… Нет, если бы действовали воры, то украли бы это все. Денег больших не было, хотя, кое-что я всегда держал в ящике письменного стола, среди вороха своих рабочих записок к романам.

Я поступил так, как посоветовал мне Фима. Убедившись в том, что в квартире никого нет, я осторожно вошел туда и только уже в гостиной замер в дверях, увидев разбросанные по светло-бежевому ковру диванные подушки, расшитые райскими птицами, — на них как будто бы засохла кровь, брызги…

Я от страха перекрестился. Если есть взлом и кровь, значит, где-то поблизости должен быть труп.

Пот катился по моему лицу ручьями и капал с подбородка на тонкую батистовую рубашку, делая ее мокрой и липнущей к телу.

Звонить в этой ситуации Фиме я не посмел, он бы счел меня последним трусом. Подумаешь, труп! Сколько раз я описывал в своих романах и сценариях подобные сцены?! Десятки раз!

И я двинулся по квартире. Хорошо, думал я в тот момент, что никто и никогда не узнает, какой же я на самом деле трус! И что ноги-то мои подкашиваются, и что весь организм бунтует до спазмов живота! Ну куда, куда еще мне придется вляпаться?

Трупа я не нашел. Но из гостиной к дверям тянулся слабый след крови — редкие капли. Смазанное небольшое кровавое пятно я обнаружил даже в подъезде на цементном полу. Значит, кто-то, раненый ножом ли, пулей ли, придерживая рану рукой, все-таки выполз или вышел из моей квартиры (живой!) и направился к лифту. Да, точно, вон они, капли, на полу в кабине лифта. Едва заметные, их не увидел бы никто, кроме меня.

Я вернулся домой и перезвонил Фиме, доложил обстановку.

— Запрись и никому не открывай дверь, понятно? — сердитым голосом приказал он, уже в тысячный раз, думаю, пожалевший о том, что связался со мной. — А что с ключами? Нашел?

Я бросился к вешалке, отодвинул старый плащ, под которым находился крючок для ключей.

— Да, на месте, слава богу, — отрапортовал я, звеня ключами.

— Интересный случай, — пробормотал Фима. — Ладно, ты осмотрись там еще, а мне надо работать, у меня здесь человек, эксперт, если ты не забыл.

— Да, я помню… — отозвался я виноватым голосом, за что возненавидел себя еще больше.

Да, у Фимы точно была причина злиться на меня. Куда бы я ни отправился, что бы ни предпринимал в последнее время, проблем у меня не убавлялось, а наоборот, их становилось все больше и больше. К тому же здесь, в квартире, где я был со Второй Ольгой, я испытал настоящий стыд еще и за то, что рассказал об этом Кострову. Вот за что меня уважать?

Я сел на диван и начал представлять себе сцены одну ужаснее другой. Что здесь могло произойти в мое отсутствие? Кто мог сюда прийти?

Конечно, я осмотрел замки — ну не видел я следов взлома! Однако я же не эксперт! Может, кто-то ловко и чисто открыл отмычкой?

Господи, деньги! Я хоть и думал о них, но стол открыл в последнюю очередь. Я вообще тогда туго соображал.

Ну вот и все — денег не было. Сколько там было-то? Около ста пятидесяти евро и тысяч восемь рублей. Уж как-нибудь переживу такую потерю.

Потом моя вялая память напомнила мне о том, что в спальне в тумбочке у меня лежит обручальное кольцо, Майин перстень с агатом (случайно завалялся среди моих вещей во время переезда) и довольно дорогие часы.

И этого богатства не оказалось. Но для вора это все же не такая уж и славная добыча. Кольцо тонкое, хоть и золотое, перстень — так себе, дешевка. А вот часов было жалко. Нет, в полицию точно заявлять не буду. Позову знакомого слесаря — он живет на первом этаже и безотказно помогает мне, когда я к нему обращаюсь, — и он сменит мне замки, которые мы с ним же и купим. Я-то в них ничего не понимаю. Скажу, что нужны самые надежные. Потом приглашу специалистов, которые установят сигнализацию в квартире. Давно пора. Не знаю, почему я до этого не додумался раньше. Всегда считал, что в квартире нет ничего ценного. Пусть так, но все равно это так гадко, когда приходишь к себе и видишь, что здесь уже кто-то побывал, похозяйничал, что-то взял без спроса…

Но откуда кровь? Быть может, вор так разволновался, что у него носом пошла кровь? Может, гипертоник или просто имеет слабый нос? Я пытался представить себе, что же тут произошло в мое отсутствие. Возможно, вор проник ко мне ночью, двигался по квартире в темноте и шарахнулся носом о косяк. Что ж, и такое могло быть. Вот откуда кровь.

Так не хотелось уже думать об убийствах, смерти, о том, что меня в очередной раз пытаются подставить.

Я вышел из квартиры и позвонил соседям. Ну конечно, никого нет дома. Что ж, этот вор не дурак, знает, когда обчищать чужие квартиры — когда большинство жильцов находится за городом на дачах, вот как мои соседи. Или я сам!

Я решил проверить, может, и соседняя квартира не заперта, может, ее тоже обнесли? Я взялся за новенькую, почти золотую ручку мощной металлической двери соседей, повернул ее — заперто. Правда, мне показалось или самое устье замка было поцарапано? Я присел и начал внимательно осматривать замок. Так и есть — множество глубоких царапин, и это на новом замке. Золотая поверхность была жестоко исчерчена, изуродована. Значит, и сюда пытались пролезть, да не вышло. Странное дело, но мне стало даже легче. Получается, что приходили не только по мою душу, то есть квартиру, интересовались всеми квартирами, которые можно было взломать. Значит, здесь был обычный вор, которому удалось без труда открыть мою дверь со старым хлипким замком, но которому не повезло с соседской дверью. А вот у них-то наверняка было чем поживиться. Они живут здесь не то что я — наведываюсь лишь время от времени. Люди они обеспеченные, она, Светлана, — финансист, Борис — ученый-биолог, который постоянно мотается по заграницам. Жена ходит вся в золоте и брильянтах, у каждого по дорогой иномарке… Вот они позаботились о своих замках. Правда, сигнализацию не установили. Надо будет как-нибудь при встрече намекнуть им. Хотя почему намекнуть? У меня же есть телефон Бориса, можно позвонить и рассказать…

Но я так и не решился никому звонить. Без ведома Фимы не стал ничего предпринимать, а звонить ему не хотел, чувствовал, что злю его.

Я вернулся домой, чтобы собраться с мыслями и разработать план действий. Я обдумывал грязный шантаж. Я собирался отправиться к доктору Туманову, чтобы рассказать ему о том, что Ольга жива и что если он надеется вернуть ее себе, то ему надо расстаться с той, Второй Ольгой. И в качестве доказательства того, что она женщина недостойная, лживая и распутная, я намеревался поведать ему о том, что случилось между мной и этой женщиной в моей квартире.

Но чем дольше я обдумывал свой визит в клинику, тем гаже становилось у меня на душе. Да что там. Я презирал себя!

Нет-нет, решил я, я не стану дурно говорить о женщине, какой бы она ни была. Но Туманову расскажу, где Ольга. Пусть знает, что она жива и здорова и находится в безопасности. И тогда он сам решит, как ему поступить. Я удивился тому, что Фима ему до сих пор не позвонил. Что он так увлекся расследованием, что начисто забыл о страданиях нейрохирурга, а ведь он живой человек и по-своему любит и жалеет свою молодую жену.

Я прибрался в квартире, почистил ковер, вернул на место диванные подушки (вообще непонятно, зачем понадобилось их бросать на пол!), с каким-то брезгливым чувством сорвал с кровати простыни и сунул их в корзину для грязного белья. Постелил свежее, пахнущее ванильным кондиционером, солидные запасы которого хранились в моей кладовой еще со времен нашего брака. В сущности, этим горьковато-ванильным духом была пропитана вся моя супружеская жизнь, и меня подташнивало от этого неистребимого запаха. Я дал себе слово в самое ближайшее время избавиться от этих больших пластиковых бутылей и вышел из дома, заперев двери на все замки.


Я вызвал такси и отправился в клинику к Туманову.

Я нашел его в хирургическом кабинете, где ему заканчивали делать перевязку, вернее, клеили на скулу полоски тонкого прозрачного пластыря. Туманова кто-то крепко приложил! Его избили, ударили по лицу! Он сидел бледный, с красными пятнами на лице и шее, и казался растерянным и похожим на большого перепуганного ребенка. Глядя на белый эмалированный медицинский лоток в форме почки, наполненный пропитанными кровью нейрохирурга ватными тампонами, я вспомнил кровь на своем ковре и подумал, что моя история так же, как и вата, набирает все больше крови. Что это, совпадение — разбитая физиономия Туманова?

Еще я удивился тому обстоятельству, что меня так легко пустили и в отделение нейрохирургии, где я искал моего доктора, и даже в кабинет, где ему оказывали помощь. Возможно, в клинике произошло какое-то нападение на доктора, и меня воспринимали как человека ему близкого или даже следователя. Должно быть, у меня в тот момент было серьезное, внушающее доверие лицо. Как хорошо, что никто, кто попадался мне на моем пути в клинике, не мог читать мои мысли (как часто я об этом думаю и радуюсь этому обстоятельству!), а то бы все узнали о том, какой я на самом деле мерзавец, под маской художника совративший его сожительницу.

— Кто вас так? — вырвалось у меня, и он приложил палец к своим губам, словно мы были заговорщиками и никто посторонний не должен был знать то, что знаем мы оба. Конечно, у нас же была одна тайна на двоих — Ольга. Вернее, даже две Ольги. Он мог бы, к примеру, запросто сказать, что на него напал обезумевший пациент или его родственник, или что-нибудь в этом духе. То есть поделиться информацией, которую знала вся клиника. Значит, не пациент.

— Все, готово, — любуясь на свою работу, сказала девушка в бирюзовой медицинской пижаме, сквозь которую просвечивало ее белое белье. У нее были губы яркого морковного цвета и широкие скулы, усыпанные крупными веснушками. Должно быть, ее здесь все любят, подумал я, глядя на ее стройные бедра, обтянутые тонкой материей.

Мы с доктором вышли в коридор и тут он, словно мы были знакомы сто лет, сказал:

— Представляешь, она ворвалась ко мне в кабинет, набросилась на меня и принялась хлестать по лицу! А у нее кольца на пальцах с камнями, смотри, она порвала мне кожу!

— Кто она? — Я выглядел глупо, ведь он доверился мне, а я, как бы посвященный в его жизнь друг, не сообразил, о ком именно идет речь.

— Ольга!

Я вспыхнул, представив себе, что Ольга сбежала из костровского дома и примчалась в клинику своего бывшего (или настоящего) мужа, чтобы надавать ему пощечин.

— Ольга? Твоя Ольга?

— Ох, нет… Что ты такое подумал? Другая Ольга, Вторая. — И тут он стал мне еще ближе. Ну конечно, он имел в виду Вторую Ольгу, мало того что он назвал ее так же, как назвал ее и я про себя, так еще он точно обозначил, что она стоит все же на втором месте после Ольги Первой.

— Ты изменил ей? — Я представил Туманова целующимся с какой-нибудь хорошенькой медсестрой или докторшей с морковными губами. Что поделать, я всех мужчин судил по себе! А чем еще заниматься в тишине ординаторской в минуты затишья во время ночного дежурства, как не развлекаться со скучающими и такими соблазнительными (и доступными, в чем я мог убедиться, когда был пациентом, но это уже другая, старая история) сестричками или докторшами?

— Господь с тобой, — замахал руками Туманов, а я все никак не мог нарадоваться, что он незаметно перешел на «ты». — Я никогда и никому не изменял.

— А Ольге?

— Это другое. Просто мне надо было прийти в себя, в норму. После того, как моя Оля… — тут он взял меня за локоть и повел по длинному голубому коридору к лестнице, — …меня бросила, когда я узнал, что она живет в доме Селиванова, я вообще не знал, как мне жить, я не мог оперировать, у меня началась жуткая депрессия. Мои друзья посоветовали мне найти женщину. Вот так, брат.

Он привел меня в свой кабинет. Я сел напротив него и приготовился слушать.

— Ты еще не видел ее!

— Да что случилось-то? — Меня разбирало любопытство.

— Да я и сам толком ничего не понял. Не знаю, кто вложил в ее голову, что я нанял частного детектива следить за ней…

При этих словах мне стало дурно.

— …но она, дурочка, влетев ко мне растрепанная, с большим синяком под глазом, принялась нападать на меня и обзывать последними словами, что она, мол, любила меня, да только всегда чувствовала, что я ее не люблю, что подобрал ее, как собачонку на улице, пригрел, а сам только и думал, что о своей пропавшей жене, и что она не намерена была терпеть такую несправедливость и неблагодарность…

— Неблагодарность?

— Ну да, с чего-то она взяла, что я встречаюсь с Ольгой. Или хотя бы вижу ее. Она словно мысли мои прочла…

Я вздрогнул. Чтение мыслей — от одной мысли об этом становится страшно. Но ведь почувствовала она что-то, мы же с Тумановым недавно расстались, а до этого говорили именно об Ольге, об ее исчезновении. Другими словами, когда Туманов тогда, после разговора со мной и Фимой в машине, возвращался домой, где его поджидала Вторая Ольга, он думал именно о своей жене, возможно, вспоминал ее, тосковал по ней. Вот ведь женщины, все чувствуют!

— И что? Почему синяк?

— Не знаю, что точно с ней произошло, но она вдруг заявила мне, что раз я ее не люблю, то и она меня тоже не любит, представляешь? И что никогда не любила и все то время, что мы вместе с ней жили, она просто надеялась, что я женюсь на ней. Еще обозвала меня тюфяком и импотентом!

— Ничего себе… — краснея, произнес я в надежде, что вот сейчас узнаю всю подноготную своего потенциального соперника.

— Вообще-то она права, я мало уделял ей как женщине внимания. Но, видимо, моя депрессия еще не прошла, и я на самом деле воспринимал ее просто как живого человека, который находится рядом.

— Как собаку? — подсказал я, давясь собственным цинизмом.

— Ну, в общем, да. И я очень благодарен ей, честно. Она на самом деле спасла меня, когда мне было хреново. Но это ладно… Она в запальчивости, вся на нервах, призналась, что изменяет мне при каждом удобном случае, что ненавидит меня и что меня, оказывается, не знала, даже не представляла себе, насколько я подлый и лицемерный человек… Это она про детектива. Еще сказала, что надо было мне нанять кого-то попрофессиональнее! Брат, я вообще уже ничего не понимаю! И понятия не имею, что она имела в виду, говоря о детективе и о том, кто мог ей заехать в глаз! Я вот сейчас говорю о ней с таким презрением и сам себе удивляюсь! Еще вчера мы, казалось бы, были в хороших, теплых отношениях, она кормила меня, заботилась обо мне… Зачем она рассказала мне об изменах?

— Осип, она хотела причинить тебе боль!

— Извини, я не помню твоего имени… Разоткровенничался тут…

— Марк.

— Марк, у нее роман с нашим кардиологом, Царевым. Нет, он мужик, конечно, хороший, но я не понимаю ее совсем… Да, он вдовец, ну так и рассказала бы мне о своих планах раньше. Зачем встречаться за моей спиной?

— Хотела и тебя поиметь, и его, — предположил я. — Так кто ее ударил-то?

— Знаешь, Марк, я не удивлюсь, если узнаю, что это как раз Царев нанял кого-то, чтобы проследить за ней. Я так понял, что она и ему изменила с кем-то. Возможно, он нанял кого-то… Но, с другой стороны, вот если бы кто-то из нашего персонала просто услышал, о чем мы с тобой говорим, особенно про Царева, меня бы просто подняли на смех! Царев — чудесный человек! И никогда бы не стал ни за кем следить. Это я, грешен, следил за Олей, а потом и наводил справки об этом Германе-операторе… Словом, Ольга, я имею в виду эту, Вторую, попала в какую-то грязненькую историю с очередным любовником, попалась с мужиком, я не знаю… Да и не хочу я вообще думать об этом. Но она набросилась-то почему-то именно на меня!

— Ей просто нужно было сорвать на ком-то зло, — предположил я. — Надеюсь, ты не рассказывал ей о нашей встрече и о том, что мы говорили об Ольге…

— Нет, конечно! — Туманов даже вскочил со своего места и заметался по кабинету. — Зато она словно почувствовала что-то и буквально вчера начала расспрашивать меня, где Ольга, что, да как, не люблю ли я ее…

Почувствовала она, как же! Я сидел в кабинете нейрохирурга и ощущал себя последним преступником. И зачем только я представился художником? Зачем притащил эту легкомысленную и падкую на мужчин особу к себе домой? Мне проблем не хватает?

Я ругал себя последними словами, самым мягким из которых было определение «идиот». А еще я трусил. Боялся, что эта бестия, попавшая в какой-то любовный переплет, рассказала Туманову и о нашей встрече. Вот если бы она сейчас вошла в кабинет и увидела меня, наверное, и мне бы досталось. Кто знает, что бы ей пришло в голову. Слушая Туманова, я поглядывал с ужасом на дверь и прислушивался к доносящимся оттуда звукам то приближающихся, то удалявшихся шагов.

Конечно, если бы я не застал нейрохирурга в таком плачевном и растерянном состоянии, не было бы его откровений. А так я попал ему на глаза в самое неудачное для него время, когда ему просто не с кем было поделиться.

— И чем все закончилось?

— Говорю же, она надавала мне несколько пощечин, сказала, что я жалкая и ничтожная личность!

— Ильфа и Петрова начиталась… — машинально проговорил я. — Паниковский… Да ладно, это я так…

— Вообще-то она книг не читает. Но мне тогда было, поверь, все равно… Словом, я совершил ошибку, впустив в свою жизнь эту женщину, а за ошибки, брат, надо платить.

Золотые слова, подумал я, имея в виду точно такую же ошибку. И какое счастье, что я больше никогда ее не увижу!

— Фурия! Она причинила мне такую боль, и моральную, и, главное, физическую! Хорошо еще, что в глаз не попала.

— На чем вы расстались?

— Она сказала, что сейчас же заберет все свои вещи и переедет к Цареву.

— Надо же, все карты открыла. Как бы она не пожалела. А он-то ее примет?

— Да он уже был у меня, мы с ним поговорили. Он сказал, что давно влюблен в Ольгу и что нам, мужчинам, нужно побеседовать. Что ж, говорю, забирай ее. Признаться, я сказал ему это с легким сердцем. Ну просто как гора с плеч! А он, знаешь, такой хороший человек, благородный, сказал, что хочет, чтобы все было спокойно, интеллигентно. Я хотел предупредить его, рассказать, чем чревата их связь и все такое, но потом решил, что это будет совсем уж некрасиво.

— Это его жизнь. К тому же он в отличие от тебя влюблен.

— Влюблен… Да он собирается жениться на ней!

Я слушал все это и удивлялся тому, как эта история хотя бы на время отодвинула от меня самого мои проблемы. Я достал из кармана остатки своего благородства и рассказал Туманову то, с чем и пришел, — об Ольге. О том, что она нашлась. Мне хотелось увидеть его лицо, глаза, понять, что он будет чувствовать, когда узнает об этом. И когда я увидел его реакцию, то понял, что у меня нет абсолютно никакого шанса завладеть Ольгиным сердцем. На меня смотрел человек, которому как будто бы только что сказали, что его любимая воскресла. Его лицо с распухшей, украшенной пластырем скулой и разбитой губой просияло.

— Ты примешь ее? — Я готов был зажмуриться в ожидании приговора. Наверное, так поступают смертники в ожидании удара гильотины. Как бы мне хотелось прокрутить время обратно и вернуться в своей дом, где в моей спальне и практически в моей власти была самая чудесная девушка на свете. И как так случилось, что она увидела во мне предателя и сбежала? И почему я-то ей не поверил и помчался в Москву, к Фиме, проверять информацию о ней? Даже если бы она была убийцей, подумалось мне тогда, я нашел бы тысячи оправданий ее поступку. Если убила, значит, была причина. Кретин, сам все испортил.

— Да она же моя ласточка… Конечно! — Приговор мне был подписан, и кровавая печать неистребимой тумановской любви пригвоздила меня, как убила. — А что она сама об этом говорит? Вообще обо мне что-нибудь говорила? Вспоминала?

Я замялся, не зная, как себя вести на этот раз. Мог бы, будь я законченным подлецом, сказать, что «она ненавидит тебя, нейрохирург, что она терпеть тебя не может». Но вслух произнес:

— Она скрытный человек, ты же знаешь. Из нее клещами ничего не вытянуть. Но я могу поговорить с ней или передать ей от тебя записку.

«А записку по дороге разорвать в клочья и выбросить».

— Да, замечательная идея! Я напишу ей письмо, чтобы она была спокойна и знала, что я ее жду. Давно жду. Очень жду. Что я ее простил. Да что там, я же все понимал, мне же только хотелось, чтобы она была счастлива!

Прямо как я, подумалось мне.

И он кинулся к столу, взял бумагу и принялся писать. Потом, буквально через несколько секунд, поднял голову и посмотрел на меня задумчиво:

— Как ты думаешь, Марк, она забыла своего оператора?

Я вздохнул. Ну не мог я причинить ему боль, сочинив на ходу байку о том, что она бредит своим Германом. Над головой Туманова возник нимб. Все-таки он был хорошим мужиком. Я взял у него письмо, мы пожали друг другу руки, и я ушел.


10

На обед были окрошка и печенье — Ольга хлопотала на кухне, ухаживая за мной. Письмо ее мужа прожгло мой карман и добралось до ляжки. Я смотрел на нее, на Фиму, поглядывающего на меня странным взглядом, в котором читалось любопытство вместе с презрением, и думал о том, что если уничтожу письмо, то, быть может, тогда у меня еще сохранится шанс заполучить девушку.

— Было очень вкусно, — сказал я, отодвигая от себя компот из вишни, это был уже третий бокал. — А ты, оказывается, отлично готовишь. И где же вы купили продукты?

— Овощи у соседей, а остальное, муку и масло, — в местном магазине. — Фима по-прежнему старался казаться жестким и недовольным. Словно знал о письме и ждал, когда же я его наконец отдам.

Когда мы остались одни и уединились в комнате, куда из кухни доносилось слабое позвякивание посуды, он набросился на меня:

— Давай выкладывай уже, что случилось в твоей квартире.

Я рассказал ему тоном провинившегося подростка, которого застукали за чем-то постыдным.

— Значит, и к соседям тоже ломились. — Наконец-то он смягчился. — Я уж подумал, что это только ты такой невезучий. Но откуда кровь в квартире?

Я не знал. Однако, вспомнив про кровь, я не мог не рассказать о своем визите к Туманову, о его рассеченной скуле и разрыве со Второй Ольгой.

— Ну и слава богу, хоть одному мужику во всей этой истории повезло. Думаю, что он все равно даст ей денег, чтобы помалкивала.

— В смысле? О чем?

— Ну когда Ольга к нему вернется, чтобы она, эта Вторая Ольга, не пыталась ему помешать, чтобы не лезла в его жизнь. Судя по всему, она стерва редкая, а потому от нее можно ожидать всего что угодно.

Я вынул и показал ему мятый листок — письмо Туманова Ольге.

— Надеюсь, не читал? — спросил Фима строго поверх очков.

— Нет!

На этот раз я действительно не солгал. Я мог бы, конечно, прочесть письмо, чтобы понять, в каком ключе нейрохирург написал своей беглянке-жене, своей птичке и ласточке. Но потом понял, что это все равно что приподнять одеяло, которым они вместе укрывались, находясь в браке. Письмо наверняка интимное, даже если в нем нет ни одного интимного (в общем понимании) слова. Наверняка это обычные слова, строчки, и смысл надо искать как раз между ними, это как аромат, как музыка, которую понимают лишь двое.

Фима рассказал о визите эксперта, сказал, что результаты экспертизы моего автомобиля будут к вечеру, и это в лучшем случае. Я подтвердил, что готов перевести ему нужную сумму за работу. И тут же вспомнил, что не перевел деньги сыну. Увлекся, как всегда, своими делами. Эгоист чертов.

— А ты говорил с Ракитиным? Рассказал ему о смерти Зои?

— Он будет здесь в четыре часа, — огорошил меня Костров. Так вот почему он разве что не рычал на меня. Конечно, лучший способ защиты — нападение! Значит, он принял все-таки это трудное решение посвятить в наши дела следователя. Что ж, сам будет носить нам колбасу и книги в тюрьму. Вернее, мне.

— А Ольга? — Я почувствовал себя настоящим преступником и подлецом по отношению к несчастной девушке.

— Я скажу ему, что это сестра моей жены, так что не переживай. Я и Ольгу предупредил.

Так захотелось почему-то ему врезать! Вот просто так, от досады. Может, день был такой, когда все сошли с ума и хотелось выразить свои чувства мордобоем? Вон кто-то засветил Второй Ольге (очередной любовник), а она, в свою очередь, Туманову, теперь вот мне захотелось двинуть Кострову. Может, я заразился от них этим мордобойным вирусом?

В ожидании Ракитина я расположился в холле на диване с телефоном в руках — надо было все-таки успеть перевести сыну деньги, а то мало ли что, вдруг меня уже сегодня повяжут? И чего это Фима решил так подставить меня? И не напрасно ли я вообще ему доверился? Я разное думал, но больше всего — об Ольге, которой мне предстояло передать письмо от Туманова.

Отправив деньги, я почти тотчас получил от сына сообщение с благодарностью. Правда, в конце он дописал (уже вторым сообщением), что, мол, лишнее все это, они с матерью ни в чем не нуждаются. И когда я уже поднялся с дивана, чтобы отправиться к Ольге на кухню, где она звенела тарелками, пришло еще одно сообщение, и снова от Гриши, в котором он запросто, словно между нами и не было никогда холодной войны, просил меня поехать вместе с ним завтра в салон, чтобы выбрать ему новый автомобиль. Я не выдержал и спросил, откуда у него деньги, чтобы покупать новую машину, он коротко ответил, мол, подарили. Ясно, новый муж или ухажер Майи, которого я про себя уже успел окрестить «испанцем». Поскольку я не мог признаться Грише в том, что время для этого он выбрал, мягко говоря, не самое лучшее, поскольку уже сегодня меня могут заковать в наручники, я сказал, что с радостью ему помогу. Водоворот жизни крутил меня, как щепку, и я уже не мог сопротивляться (да и когда я особо сопротивлялся?). Кто знает, возможно, именно приглашение или просьба Гриши и спасет меня, и я завтра буду еще на свободе. Какое счастье, что мы никогда не знаем, что с нами станет завтра!

Я несколько минут еще помедлил, потом все-таки направился на кухню и протянул уже мятое письмо Ольге. Она тоже не сразу его взяла, сначала посмотрела мне в глаза, думая о чем-то своем, потом, вероятно, уже почувствовав, от кого послание, спокойно приняла его из моих рук и удалилась. Она прошла мимо меня, обдавая теплым ароматом духов (и где она их только нашла в сложившихся не самых благоприятных для любой девушки условиях?). Это потом меня озарило — так землянично и солнечно пахла ее кожа, ее молодость и ее эльфийская красота.

Мои мысли о ней как о недосягаемой чужой жене и желанной женщине были прерваны новым сообщением Гриши, в котором он написал, что уже присмотрел машину и что ему не хватает ровно сто тридцать восемь тысяч рублей. И если я их ему переведу, то завтра я могу быть как бы свободен. К сообщению прилагался снимок чудесного черного «Мерседеса» — новой игрушки моего сына.

Я тотчас перевел ему деньги, и Гриша вновь поблагодарил меня за них, отправив большой оранжевый «лайк» в конце своего сообщения.

Я же лишь вздохнул с облегчением, подумав о том, что теперь можно как бы и в тюрьму, важно, что я успел перед тем, как заплатить по всем своим грехам, помочь немного своему единственному сыну.


Ракитина мы увидели в окно как раз в ту минуту, когда из спальни, куда скрылась Ольга, начали доноситься странные звуки, словно кого-то душили. Мы бросились туда и увидели захлебывающуюся в рыданиях Ольгу. Эмоции, которые она скрывала, быть может, целых два года (здесь, я думаю, было намешано слишком много всего — от любви к оператору Герману до чувства глубокой и искренней вины перед мужем), прорвались наружу, и так не вовремя! Она же должна была исполнять роль родственницы Кострова!

Фима, глядя на нее, приложил свой указательный палец к губам, приказав ей молчать, и при этом кивнул куда-то в сторону, чтобы она поняла, что в доме вот-вот появится посторонний. Судорожно вздохнув, Ольга затихла, села на кровать и закрыла лицо руками. В таком виде мы ее и оставили.

Уж не знаю почему, но я предполагал, что во время нашего разговора Ракитин не будет разве что рычать на нас — все-таки мы с Фимой с самого начала утаивали от него слишком много информации. Но, к счастью, Валентин Ракитин оказался действительно нормальным мужиком и слушал нас, ничем не выражая своего раздражения или неприязни.

— Ты уж извини, друг, что мы немного поморочили тебе голову, но слишком уж все закручивалось лихо… — начал извиняться Фима после нашего рассказа, но Валентин по-дружески так, мягко отмахнулся от него:

— Что же ты думаешь, я не понимаю? Все же ясно как день — твоего товарища решили подставить по полной. И машину угнали, так сказать, «вовремя», да тут еще визит этой Ольги. Жаль, что она сбежала, вот она точно могла бы рассказать нам много чего интересного. Хотя, судя по тому, что ты, Марк, мне рассказал с ее слов, выходит, что доктора действительно убили как свидетеля.

Рассказал я и о Соне Винник, убитой невесте своего сына.

— И что это все крутится вокруг тебя?

— А еще его квартиру ограбили, — вставил Фима историю, которая произошла со мной буквально несколько часов тому назад.

— Было бы неплохо взять на анализ кровь с твоего ковра, с диванных подушек, — произнес Ракитин. — Если бы не двойное убийство и угон твоей машины, мне бы и в голову это не пришло, как ты понимаешь, мало ли кого грабят. Но тут действительно кто-то действует против тебя. Ты сам-то не догоняешь, кто это может быть?

Я нерешительно предложил версию со сценаристами-соперниками, за что тотчас получил долгий и насмешливый взгляд Валентина. Он просто убил меня своим презрением. Ну ладно, подумал я, пусть сам думает, как эта история с ограблением может быть связана с убийствами в моем лесу.

— Вы рассказали мне много, очень много, и это просто замечательно. Кое-что начинает проясняться. Вот только я не понял упрека по поводу жесткого обыска в его квартире, — обратился он к Фиме, имея в виду, конечно, обыск моего лесного дома. — Я лично присутствовал при обыске, и можете спросить любого, кто там работал, весь дом был перевернут вверх дном еще до нашего приезда! От тебя, Марк, кто-то чего-то хочет. У тебя дома что-то такое спрятано, о чем можешь знать только ты.

— Сокровища, не иначе! — всплеснул я руками, уже и не зная, то ли обижаться, то ли сделать вид, что мне смешно. — Причем вполне на определенную сумму в одну тысячу евро!

— Марк, а не могло такого случиться, что в вашем доме или квартире находилась, скажем, какая-нибудь очень ценная картина? Вас же окружают художники, быть может, вы по случаю купили что-то весьма ценное, редкое, и именно это явилось мотивом к преступлению, я имею в виду этот обыск, вернее, ограбление сначала вашего загородного дома до нашего обыска и последующее за этим ограбление вашей московской квартиры?

— Да не было у меня никогда в жизни никакой ценной картины!

— Но вы же не станете отрицать, что у вас есть враг, который хочет упечь вас за решетку! Причем этот человек, скорее всего, настоящий убийца Селиванова и Винник, и действует он, прямо скажем, весьма грубо, как-то даже отчаянно. И кому, как не вам, знать имя этого человека?

— Валентин, что с Зоей? — Фима решил перевести разговор на другую тему, и только тогда до меня дошло, что перед тем, как решиться выложить Ракитину все карты и познакомить его с моей трагической персоной, он рассказал ему о трупе натурщицы в доме покойного доктора Селиванова. Получается, что сначала Ракитин отправился туда, куда прибыли и эксперты, а после уже сюда, к нам, вернее, к Кострову. Возможно, поэтому Ракитин вел себя по отношению к нам вполне себе вежливо — из чувства благодарности за информацию о трупе, ну и, конечно, за выказанное ему Фимой доверие. Если прибавить к этой ситуации роль Кострова в гипотетическом продвижении Ракитина по службе (я был уверен, что не одно дело было им раскрыто с помощью Фимы), то почему бы ему и не быть с нами деликатным и вежливым? Вот и сейчас в его деле появится целый сундук любопытнейшей информации, с помощью которой он, вполне возможно, и сможет найти убийцу.

— Как вы оказались в доме Селиванова-то? — Ракитин хоть и постарался взять дружеский тон, но все равно его вопрос смахивал на начало мягкого допроса.

— Мы искали Ольгу, — сказал я чистую правду. — И это была моя инициатива. Я подумал, ну к кому бы могла она сбежать, как не к своему доктору, вернее, спрятаться в его доме, тем более что обыск там уже закончился, а она знает там каждый сантиметр. Это же, по сути, и ее дом, сколько она там прожила!

— Логично, — ухмыльнулся Валентин.

— Остальное ты знаешь. Не тяни кота за яйца, Валя, что с Зоей? Что сказал эксперт при осмотре?

— Похоже на сердечный приступ, подробности завтра, после вскрытия.

Дверь распахнулась, Ольга с припухшими веками вошла и села рядом со мной, даже не представляя себе, как бешено заколотилось мое сердце!

— Это я Ольга, это я во всем виновата, — сказала она и на последнем звуке заплакала, тихо и горько, как маленькая девочка, запутавшаяся в собственной лжи.

Ракитин разглядывал ее с любопытством, качал головой и вздыхал. Но мы-то с Фимой поняли, что он от радости разве что сам не заплакал. Все заговорщики были в сборе. И теперь нас можно было потрошить, как домашних цыплят.

Однако поскольку мы все трое были заинтересованы в том, чтобы Ракитин имел полную картину всех наших событий, действий и перемещений в пространстве, то и говорили всю правду. Конечно, мы с Ольгой в тот день могли с легкостью попасть в круг подозреваемых, однако надеялись все-таки на адекватность и порядочность Ракитина. Он же, в свою очередь, буквально засыпал нас вопросами.

Во всяком случае, тогда, после разговора с Ольгой, он уже не сомневался в том, что доктор Селиванов погиб случайно, что в него выстрелили как в свидетеля. А это уже сильно облегчало работу следователя — теперь ему предстояло сконцентрироваться на личности убитой Сони Винник.

— Вы правы, — признался он мне уже вечером, когда мы все уставшие, опустошенные, пили водку на кухне, закусывая ее вареными яйцами под майонезом, — эти две девушки — две практически полные тезки, причем сестры по отцу. Да-да, нам удалось выяснить, что у погибшей два года тому назад Софьи Винник был тот же отец, что у убитой в вашем лесу девушки. Так иногда случается, что женщины, которые не могут поделить одного мужчину, и в желании кому-то что-то доказать, узнав о рождении у соперницы ребенка, решают назвать его точно таким же именем, как это и произошло в семье Николая Винник, отца Софьи, которую застрелили в лесу. То есть у Николая Винника было как бы две семьи, во всяком случае, две женщины, которым он заделал ребенка практически одновременно, после чего на свет появилась сначала первая Соня Винник — четвертого февраля тысяча девятьсот девяносто четвертого года, а спустя пару недель, девятнадцатого февраля того же года, родилась еще одна девочка, его дочка, которую ее мать так же назвала Соней.

— Так что же это получается… — Ольга нахмурила брови, и глаза ее начали наполняться слезами. Я сразу же подумал о том, как бы не заболела моя девочка, моя Оля, после всего пережитого, как бы не впала в депрессию, от которой ее так отчаянно и самоотверженно спасал в свое время доктор Селиванов. Вот чего она снова-то решила плакать? Откуда эти близкие слезы, как не от нервов? — Этот мужчина, отец, Николай Винник потерял двух своих дочерей! Какая ужасная история!

И тут она повернулась почему-то ко мне:

— Марк, но здесь не надо быть следователем, чтобы понять, что эти две смерти как-то связаны!

— Безусловно, — кивнул Ракитин, а Фима принялся нервно размазывать майонез по тарелке. — А еще все это связано с вами, Марк, как ни крути. Думаю, что нам надо бы еще раз поднять дело о смерти первой Сони Винник, невесты вашего сына, другими словами — допросить его. Может, он знает что-нибудь о существовании родной сестры своей невесты.

— Да при чем здесь мой сын? — возмутился я. — Ну и что, что у нее была сестра? Гришу-то зачем тревожить? К тому же я буквально сегодня с ним встречался и спрашивал его об этом. Он ровным счетом ничего не знает. Он у меня мальчик впечатлительный, ранимый, эмоциональный, и вы бы знали, как трудно ему было забыть свою Соню и начать новую жизнь с другой девушкой, с которой он сейчас счастлив. Прошу вас, не надо никаких допросов, вы же можете травмировать его этими воспоминаниями.

— Но это моя работа! — вскипел Ракитин.

— Убийцу той Сони нашли, вы же знаете, это сторож соседней турбазы. Надеюсь, он еще сидит?

— Да, сидит, мы проверяли.

— Говорю же — в деле поставлена точка!

Я видел, что Ракитин колеблется.

— Валя, он вот только-только помирился с сыном после развода с матерью… Оставь ты в покое его мальчишку.

— Марк, вы разговаривали со своим сыном об убийстве второй Софьи Винник?

— Да, буквально сегодня днем! Я ж должен был как-то действовать, чтобы во всем разобраться. Обнесли меня красными флажками…

Ольга вдруг положила свою руку на мою и слабо улыбнулась. Должно быть, представила меня, красные флажки… Я сжал ее руку.

— И что он вам ответил? Он был знаком со второй Соней, с ее сестрой?

— Да он понятия не имеет, что у его Сони была сестра. Я просто спросил, был ли он знаком с другой Соней, так он так на меня посмотрел… Мне даже стыдно стало за свой вопрос.

— Вопрос как вопрос, — пробормотал Ракитин, что-то строча в своем блокноте.

— Что с Зоей? — расхрабрившись, повторила звучавший ранее вопрос, адресованный Ракитину, Оля. — Сердце?

Я вдруг понял, почему она вообще решила раскрыться Ракитину — наверняка подслушивала наш разговор и услышала о предполагаемом сердечном приступе натурщицы.

— Да. Вы ее так напугали своим появлением, что у нее сердце разорвалось… предположительно, — ответил ей Ракитин. — А теперь, Ольга, расскажите мне подробнее историю вашего исчезновения, причину, по которой вы проживали у доктора Селиванова целых два года, прячась.

— Так я же вроде бы все рассказала, — растерялась она.

— Подробнее. И хотелось бы это сделать не здесь.

Он был прав. Конечно, свою историю она имела право рассказывать без свидетелей. Мы с Фимой переглянулись — мы поняли, зачем эта беседа могла понадобиться Ракитину: возможно, он надеялся с помощью Ольги больше узнать об обитателях лесного поселка, то есть вычислить моего врага. Ведь наверняка Селиванов рассказывал ей что-то из их жизни, все они, живущие по соседству, обращались к доктору, и эти визиты не всегда носили официальный характер. Возможно, Ольга знала о ком-то из них гораздо больше, чем даже я, человек, держащий бар!

Когда они поднялись наверх, Фима шепнул мне:

— Все-таки Селиванов был твоим соседом, думаю, Валентин хочет узнать больше и о тебе…

Позвонил эксперт, сказал, что в моей машине не выявлено ни одного чужого следа — все отпечатки пальцев на руле, панели и прочих местах соответствуют моим.

— Убийца действовал в перчатках, Марк, — сказал Фима после разговора с экспертом. — И машину заводили оригинальным ключом.

— Значит, это никакие не дети…

— Ты должен вычислить его, Марк. Этот человек пробрался в твой дом, взял ключи от твоей машины, вывел ее незаметно для тебя из гаража, прокатился на ней, засветившись везде, где только можно. Но главное, он убил девушку с доктором — и все это, возможно, для того, чтобы подставить тебя.

— Постой, ты хочешь сказать, что и девушку, Винник, убили только ради того, чтобы подставить меня? Не слишком ли сложный план для тех, кто задумал упечь меня за решетку? Убить двух ни в чем не повинных людей, один из которых вообще был моим другом, чтобы наказать меня за какие-то мои грехи? Чтобы избавиться от меня? Но тогда не проще было бы убить меня? А, Фима, ты не находишь? Мертвый человек — не враг. Ты только представь себе, как рисковал этот убийца, когда стрелял в девушку в нашем поселке, на лесной дороге, причем не так далеко от дома доктора Селиванова! Зачем? Если его целью было убийство девушки, то он мог сделать это подальше от жилых домов, где-нибудь в настоящем лесу или просто на дороге, да мало ли таких мест…

Но произнося это, я вдруг усмехнулся про себя: сколько раз я, сочиняя сценарий криминального сериала, задумывался над тем, где и как лучше совершить убийство! Словно я сам собирался кого-то пристрелить, удушить, отравить. Да, это в книгах да в кино все кажется таким простым, а на самом деле, как мне кажется, настоящий преступник, планируя убийство, крепко задумывается над тем, как его совершить, чтобы не попасться и чтобы никто его не вычислил. Убивая девушку в нашем лесу, он, безусловно, демонстрировал свою глупость. Другое дело, что убийство это не планировалось заранее и было совершено непреднамеренно, случайно или под воздействием сильных эмоций, а доктор просто оказался свидетелем… Но как тогда связать его с угоном моего автомобиля?

— А что твой эксперт сказал о следах, оставленных, скажем, девушкой? Ну, может, волос или нитка, пуговица, не знаю…

— Чтобы провести такую экспертизу, надо договариваться с Ракитиным, чтобы он позволил взять для сравнения биоматериал Софьи Винник. Мы же так и не знаем, каким образом девушка оказалась в вашем лесу. Сама ли пришла или ее привезли на твоей машине. Или вообще на другой машине! Может, она гостила у кого-то из твоих приятелей, потом вышла из коттеджа — одна или с кем-то, может, имела место сцена ревности… Я вообще не удивлюсь, если в конечном счете выяснится, что Винник была убита одним из твоих соседей, который испугавшись, впопыхах и с отчаяния решил подставить тебя. Слушай, Марк, ну и угораздило же тебя вляпаться так крепко!

— Да ему достаточно было просто убежать, и все! — разозлился я на Кострова. — И никуда я не вляпался! А ты бы, интересно, как поступил, если бы к тебе ночью постучалась девушка, вся в крови? Не открыл бы дверь? А? Чего молчишь-то? Сделал из меня какого-то идиота, я не знаю, монстра, чудовище! Ты чего теперь молчишь? Так открыл бы ей дверь или нет? Оставил бы за дверью? Умирать? А если она была жертва, ранена? Ты бы не оказал ей помощь?

— Я бы вызвал полицию, — неуверенно пробормотал Костров. — Хотя нет… Ты прав, я, скорее всего, привез бы ее к себе сюда, а уж потом начал бы действовать.

— Так и я взял ее к себе и начал действовать. Обратился вот к тебе, заплатил тебе… Что я сделал не так, скажи?

— Ладно, ты прав… Ты сделал все правильно. Но почему тогда все идет наперекосяк?


Ракитин вернулся после беседы с Ольгой. По его лицу трудно было определить, остался ли он доволен разговором или нет. Он казался задумчивым, но тут, пожалуй, задумаешься, когда окажешься в его ситуации, когда кругом сплошные трупы и ни одной настоящей зацепки. Казалось бы, его разговор с нами мог бы как-то пролить свет и обозначить хотя бы мотив убийства, ан нет, клубок не хотел распутываться, а только еще больше запутывался. Что же касается его разговора с Ольгой, так, по мне, он просто получил массу удовольствия, находясь рядом с ней и слушая ее голос. И кто знает, какие фантазии его посещали, когда он разглядывал ее, мучая вопросами. Хотя, может, это я такой ненормальный и в женщине вижу прежде всего именно женщину, а Ракитин, глядя на Ольгу, видел в ней лишь свидетеля преступления?

Ольга же после разговора со следователем выглядела опустошенной, грустные глаза она отводила в сторону. Я больше всего переживал за ее душевное здоровье. И это не я, а она попала в историю, где ей отводилась незавидная, прямо скажем, роль. Наверняка Ракитин пытал ее относительно ее бегства от мужа, спрашивал, как она могла прятаться у доктора Селиванова целых два года. Я бы даже не удивился, если бы, заглянув в голову следователя, прочел там новую, убийственную версию случившегося: а что, если это Ольга и убила двоих? Или доктор убил Винник, а Ольга — доктора. У следователей работа такая — всех подозревать.

Да ладно еще эти убийства, ко всем этим трагическим линиям прибавилась еще одна — смерть натурщицы Зои! Оказавшись в пустом, как ей казалось, доме своего любовника, она умерла от страха, увидев там постороннего человека. Сердце не выдержало! Легкомысленная пьянчужка… Я про себя помолился за ее грешную душу.

— Ну что ж, господа, дело хреновое! — заключил Ракитин, когда мы все снова собрались за столом. — Не понимаю только, зачем вам всем было водить меня за нос, что-то скрывать.

Костров закатил глаза к потолку. Конечно, ему ли не знать про методы работы следствия. Загребли бы Ольгу сразу, посадили в СИЗО, где она бы и свихнулась окончательно. И меня в придачу — за все хорошее. За мое доброе сердце. Вот и помогай после этого людям.

— Ладно, сидите тут, никуда не высовывайтесь, а я подумаю, что делать с вами дальше, — сказал он, стараясь не смотреть в глаза уязвленному его тоном Кострову. — Первой убили Софью Винник, значит, искать надо мотив среди ее окружения. Родители убиты горем, это понятно, отец так вообще потерял вторую дочь. Никого-то они не подозревают, ничего не понимают. Говорят, что встречалась их Соня с каким-то парнем, вроде студентом, но ни имени его, ни где он учится, ничего не знают. Но на свидания она бегала, наряжалась и все такое. Вела себя, как ведут себя все влюбленные девушки. И судя по всему, то есть по рассказам матери, этот роман со студентом делал Соню счастливой, глаза ее так и светились. Надо его найти, этого парня. Может, он что знает, а может, это он ее и убил. Мало ли таких историй.

Я был уверен, что парня этого Ракитин найдет, все-таки не в лесу жила Соня, подружки были, какие-то знакомые, которые видели их вместе.

— Ольга, вы поедете со мной? — неожиданно спросил ее Ракитин уже в дверях.

Сердце мое остановилось. Ну вот и все. Она рассказала ему о Туманове, о его письме, и теперь возвращается к мужу. Как все, однако, просто! А что делать мне? Страдать по ней так же, как страдала когда-то она сама по своему Герману? Кружить под окнами тумановской квартиры, чтобы только поймать ее тень за занавесками? У меня от волнения даже кончики пальцев на руках начали покалывать. А щеки, наоборот, запылали, я прямо почувствовал это нервное тепло, жар.

— Нет, я еще не готова, — вдруг ответила она и прислонилась спиной к стене, словно чтобы не упасть. — Совсем не готова. Да и предупредить его надо было. Он же не один живет.

Совершенно здравомыслящая девушка. Меня отпустило. Еще один (а может, и не один?) вечер, день с моей ненаглядной. Боже, какое же это счастье!

— Хорошо, как скажете.

И Ракитин уехал.


11

Едва машина следователя скрылась из виду, мы сорвались и отправились ко мне в лес. Втроем. Надо было еще раз внимательно осмотреть все, что только могло иметь отношение к нашему, ставшему уже общим делу. Мой дом и бар, гараж, дом доктора Селиванова (уже дважды осмотренный, обысканный и вновь опечатанный). Мы понимали, что только оказавшись там, в декорациях нашей прежней жизни (за исключением, конечно, Фимы), мы, возможно, сможем понять или вспомнить что-то такое, что послужит если и не зацепкой, то хотя бы слабой нитью к основному мотиву убийства.

— Откроешь свой бар, позовешь всех, устроишь попойку, понял? — командовал возбужденный предстоящим театральным действом Костров. — Сначала будут пить за упокой души вашей Зои, потом — куда уже пьяная кривая выведет!

Он разве что руки не потирал от удовольствия. Возможно, он что-то предчувствовал?


Мы заехали в деревню к фермеру Занозову, купили у него сыр, соленые огурцы (получился большой и мокрый, крепко пахнущий пряностями полиэтиленовый пакет), самогон — две трехлитровые банки (я даже зажмурился, когда представил себе, в каких животных с помощью этого прозрачного напитка могут превратиться мои литераторы и художники), большущий шмат замороженного соленого сала и свежие яйца (которые мне предстояло сварить). В магазине купили пиво — как без ерша-то!

— Мы их убьем, — сетовал я, покачиваясь на ухабах по дороге из деревни в наш лесной поселок. — Еще у кого-нибудь сердце не выдержит.

— Зато они молчать не будут, все расскажут как миленькие! — внезапно поддержала Фимин сценарий Ольга. — Попойка будет знатная!

— Ты тоже считаешь, что кто-нибудь из них что-то знает?

— Хотела сказать, что, мол, не в лесу живем… — Она усмехнулась. — В том-то и дело, что в лесу, где все друг друга знают. И я просто уверена, что кто-нибудь да видел машину с убийцей. Понимаете? Не твою машину, Марк, а другую, на которой приехал убийца, возможно, вместе с Винник, но, может, и один. К примеру, Соня Винник была здесь, в лесу, у своего любовника, а ее парень, ну тот студент, который, предположим, узнав об этом, приехал, оставил машину где-нибудь подальше от леса, в кустах, скажем, вышел и отправился искать свою возлюбленную. Думаю, он знал, где именно она находится. Может, там вообще старая, давняя любовная история. Студент приехал с пистолетом, подошел к дому, где находилась Соня, может, позвонил ей…

— Телефона, кстати сказать, ее так и не нашли, — вставил Костров.

— Разумеется! Телефон — это источник ценной информации. Там — все ее звонки, и входящие, и исходящие. Понятное дело, его забрал убийца.

— Но завтра, я думаю, у Ракитина на столе уже будет список ее звонков, телефон-то был зарегистрирован на ее имя.

— Да понятно все! — отмахнулась от него увлеченная своими фантазиями Ольга. — Короче. Студент позвонил ей, сказал, что нашел ее, что хочет поговорить, возможно, он был пьян… Словом, он сделал что-то такое, чтобы она вышла из дома, увлек ее на эту аллею, может, и пытался поговорить, да только разговора не получилось. Он выхватил приготовленный заранее пистолет и застрелил ее. На ее крики и шум выбежал Макс, побежал на голоса, и его тоже убили. Студент бросился бежать к машине, которую оставил где-то неподалеку, сел и уехал. Я выбежала и, увидев мертвого Макса и девушку, испугалась и побежала к тебе, Марк. Я же понимала, что если меня найдут, то замучают допросами, и доказывай потом, что ты — не верблюд!

Я слушал ее и поражался тому, как она, эта еще недавно вялая и нежная, с растерянным взглядом, прекрасная девушка-эльф оживает, как загораются ее глаза, как она наконец возвращается к жизни! Здоровый авантюризм, как вирус, проник в нашу кровь, и мы, еще сами толком не зная, чем может для нас всех закончиться это ночное пиршество, забив машину алкоголем и закусками, помчались в лес, я открыл бар, и мы все втроем принялись готовиться к приходу гостей. А в том, что придут все мои завсегдатаи, я просто не сомневался. Кому неинтересно увидеть старого приятеля-бармена, который еще недавно раздражал всех своим благополучием и отсутствием проблем, а сейчас стал чуть ли не главным действующим лицом разыгравшейся у них на глазах криминальной драмы, по сути, главным подозреваемым?! Все знали об обыске в моем доме. Не подозревали они только о том, что, помимо возможности лицезреть меня, их ждет сюрприз — чудесная незнакомка, которую кто-нибудь из них, возможно, и видел мельком в доме доктора Селиванова. Вот будет им о чем поговорить, посплетничать, строить предположения, выдвигать версии! Алкоголь сделает свое черное (а может, и светлое) дело, развяжет им всем языки.

В случае же, если кто-то не придет ко мне, то сработает метод исключения, и мы поймем, кто не пожелал прийти, и уж потом будем решать — кто и почему. Больные и трезвенники (а их было всего-то двое, поэт Костя Пенев с больным желудком да акварелист Алекс Абрамов, с трудом восстановившийся после инсульта) притащатся, я был уверен, и если не будут пить самогон, водку и прочие крепкие напитки, то уж точно закажут безалкогольное пиво и закуску. Для них важным будет общество, разговоры, которые хотя бы частично смогут удовлетворить их любопытство. Если же не придут здоровые, вообще способные передвигаться в пространстве товарищи, вот они-то нас и заинтересуют в первую очередь. Может, как раз среди них и затесалась опасная гнида, решившая подставить меня, или же просто трусливое ничтожество, не желающее давать важные для дела свидетельские показания, чтобы не осложнять себе жизнь.

Я позвонил Саше Коневскому, сказал, что хочу расслабиться, пригласить всех, оттянуться на славу.

— Старик, ты вернулся! Как я рад!!! Нисколько в тебе не сомневался! Я мигом!

С его помощью мы собрали всех! Вообще всех, что удивило и порадовало меня несказанно! Должно быть, поэтому первая рюмка водки, которая пролилась в мое горло как лекарство от всех моих волнений, чуть не сшибла меня с ног. Правда, это чувство какого-то ненормального ликования и радости длилось буквально несколько минут.

В бар набилось столько моих товарищей и знакомых, что между столами негде было протолкнуться, и Ольга, бросая на меня нежные и в то же самое время заговорщические веселые взгляды, с трудом протискивалась между стульями, разнося на подносе тяжелые кружки с пивом и закуску. Просто заправская официантка! Понятное дело, что курили — курить было позволено всем! Поэтому вскоре под потолком, украшенным по периметру деревянными темными полками, заставленными старинными фонарями да немецкими расписными пивными кружками, зависло сизое облако густого табачного дыма.

— Марк, — Илья Занозов был еще трезв и способен удержать стакан с самогоном, — ты не представляешь, как мы все рады тебя видеть! Так, мужики?

Он обвел счастливым взглядом всю притихшую по поводу его речи компанию, и толпа заревела хором: «Так!» — зазвенели стаканы и кружки. Слышались обрывки разговоров, успевших завязаться за столами: «Обыск… мать их… нашли кого обыскивать!», «Ну все, Марк вернулся, слава тебе господи!», «Да никто не поверил в то, что это он Макса… Бред сивой кобылы!»…

Я, обеспечив всех выпивкой, подсел к самому большому столу, готовый ответить на все вопросы моих приятелей. К нам подтянулись и остальные. И хотя мужские взгляды время от времени все же скользили по изящной фигурке Ольги, по-хозяйски звенящей посудой за барной стойкой, все равно всем было интересно и кто такая Ольга (предварительно заручившись ее согласием, я рассказал всю правду, тем более что в ней не было ничего криминального) и каким образом я попал под подозрение следователя.

— Твою машину угнали? В тот же вечер? Мать твою! Ну, это точно кто-то из наших. Это же надо знать, где находится твой гараж, а главное, что ты ночами слушаешь музыку! Наши все точно об этом знают!

— Как не знать, когда придешь, бывало, за водкой после закрытия, и хрен достучишься-дозвонишься до тебя. И видно в окно, что ты в баре, свет горит, ты подметаешь или еще что, а музыка орет так, что так и хочется кирпичом в окно зарядить, чтобы ты услышал нас наконец!

— Нет, и, главное, машину вернули на место! Все чин-чином! Значит, точно чтобы попала в объектив камеры! Кому-то, старик, ты крепко насолил.

— Да это московские, я всех наших знаю, никто бы так не поступил с тобой.

— Марк — респект и уважуха! За тебя, Марк!

— А это кто?

— Да это подружка Макса, непонятно, правда, чего он ее прятал. Кристальной души человек был, светлая ему память…

— Говорят, Зойка сильно по Максу убивалась, ночью пролезла к нему в дом, ну ты помнишь, она тогда еще литр на грудь приняла, думаю, привидение увидела, вот и случился инфаркт…

— А может, Макс жив?

— Ты идиот, что ли?!

— Да просто она любила его по-настоящему, пришла к нему, все вспомнила, женское сердце — не камень, вот и не выдержало…

— Пусть ей земля будет пухом!

— А та девица точно не из наших, следователь же всем тогда показывал ее фото — никто ее не знает.

— А может, врут. Молодая, красивая, может, из ревности пристрелили… Привезли в глухое место, может, и не знали, что здесь в лесу люди живут, и убили…

— Точно, московские приезжали…

— А ты откуда знаешь?

— У меня всю ночь видеорегистратор работал, я парня одного засек, он как раз по той аллее шел. Может, и не обратил бы внимания, если бы не эти убийства…

И тут за столом стало тихо. Все повернули головы в сторону Михаила Птицына, нашего корифея, художника-иллюстратора детских книг, седовласого полного мужчины в джинсовой жилетке, надетой поверх красной футболки. Его добродушное розовое лицо, изъеденное запущенной еще детской ветрянкой (об этом знали все), вызывало доверие и симпатию. Он часто заглядывал ко мне в бар, любил виски, но никогда не напивался, подолгу сидел, слушая музыку или разговоры своих приятелей, после чего, такой сияющий и улыбчивый, всегда в прекрасном расположении духа, уходил. Дома его ждала такая же милая и приятная жена Лара, румяная кудрявая брюнетка, переводчица с болгарского и сербского. Пара была бездетна, но по-своему счастлива. Их все здесь у нас любили и уважали. Лара пекла изумительные яблочные пироги, и почти каждый вечер в их уютном доме чаевничали гости.

— Видеорегистратор? — словно проснулся Фима, до этого молча наблюдавший со своего места за всей компанией. — И у вас сохранилось видео?

— Ну да, конечно.

— Миша, а что же ты не показал его следователю? — спросил Саша Коневский, хмуря брови.

— Да потому что интересующая вас сейчас запись была сделана примерно за пару дней до убийства. Согласитесь, вряд ли этот молодой человек мог иметь отношение к этому преступлению. Но, повторю: прежде я его здесь никогда не видел. А я человек внимательный, у меня отличная зрительная память. Я знаю в лицо практически всех обитателей нашего поселка и их родственников, друзей. Я коллекционирую интересные физиономии. — Он вдруг расхохотался. — Вы просто не знаете, что почти всех вас я увековечил, обессмертил в своих книжках!

— Меня, наверное, изобразил, как Кощея Бессмертного, да? — Коневский перестал хмуриться и теперь смотрел на Птицына, любуясь. — Или как престарелого вампира.

— Нет, Саша, тебя я сделал волшебником. — Михаил, склонив голову набок, внимательно посмотрел на Коневского. — Когда выйдет книжка, я тебе ее подарю.

Я заметил, как неподалеку от меня присела на стул Ольга. Вид у нее был сонный. Она явно устала, возможно, переоценила свои силы. Все-таки была уже ночь.

— Добрым волшебником или злым? — продолжал развивать никому не интересную тему Коневский.

— Да хватит вам! Пусть лучше покажет запись!

— Давай, Миша, не томи уже!

И телефон с видеозаписью пошел по рукам, все рассматривали какую-то темную движущуюся муть на экранчике, дошла очередь и до меня, я взглянул и тотчас почувствовал, как кровь прилила к голове, и меня замутило. Фима выхватил телефон из рук и уставился в него, злясь, как я полагал, на то, что в его руки запись попала в последнюю очередь, хотя должно было быть наоборот. Однако он оказался предпоследним, потому что спустя пару минут в какой-то странной тихой задумчивости он сам машинально передал телефон следующему человеку, находящемуся рядом с ним, и им оказалась Ольга.

Я так никогда и не узнаю, заметил ли кто-нибудь, как по ее вмиг побледневшим щекам потекли слезы. Она сидела, держа в руках телефон, смотрела на него и, скорее всего, не верила изображению.

Я метнул в Кострова быстрый взгляд, как бы спрашивая его, что делать, на что он качнул головой в сторону Ольги и сжал свой кулак, захватывая воздух. Я расценил этот его жест как команду к действию, что мне надо срочно брать инициативу в свои руки и увести Ольгу, пока она не выдала себя сама. Не узнать в молодом человеке жителя эльфийской планеты — оператора Германа — было невозможно.

Телефон вернулся к Кострову, и тот, чтобы привлечь внимание людей к видео, тем самым позволив нам с Ольгой незаметно выйти из бара и подняться наверх, начал расспрашивать, видел ли кто прежде этого парня.

Я привел Ольгу в спальню, ту самую, где она еще недавно была моей гостьей и пленницей одновременно, усадил на кровать и заглянул ей в глаза. Они были полны слез.

— Это ведь Герман! Чердынцев!

Она закрыла лицо ладонями, словно на ее коже могло проступить это магическое для нее имя.

— Он приходил к тебе, когда ты жила у Селиванова? Вы с ним встречались тайно? Так? Отвечай! Ты пойми, все очень серьезно!

Тогда она снова открыла лицо, брови ее взлетели вверх, глаза смотрели на меня с каким-то ужасом.

— Что? Какой Герман? О чем ты? С тех пор как я переехала сюда, в лес, мы с ним не виделись! С какой стати я стала бы лгать?

— Да все очень просто, Оля. Если следователь узнает, что Герман появлялся в лесу, что вы встречались, то все его наработки, зацепки, линия расследования — все рассыплется, и знаешь почему?

— Да, понимаю… Он сможет предположить, что на самом деле первым был убит Макс, и убил его Герман, из ревности, а девушку застрелили просто так, чтобы запутать следствие.

— Именно! Видишь, ты и сама все отлично понимаешь!

— Но я говорю правду, и я действительно не видела Геру с тех самых пор, два года уже прошло…

— А если бы он пришел, приехал к тебе? — Я перебил ее, сгорая от ревности. Он был здесь, был, этот смертельно опасный для моей девочки эльф, я же только что видел его лицо на экране телефона! Такое лицо невозможно забыть или с кем-то спутать. Этот красавчик бродил по лесу, возможно, кружил вокруг дома, в котором пряталась от своей любви его бывшая возлюбленная, спасенная доктором Селивановым, так же, как в свое время кружила вокруг его дома сама Ольга. Что это, проснувшаяся внезапно любовь (или оттаявшая, прежде замороженная рассудком ли, чувством ли долга по отношению к своей профессии, ведь именно его работа стала препятствием для их любви, встреч)? И если поверить Ольге, то получается, что Герман, каким-то образом разыс-кав ее, так и не решился с ней встретиться. Он так и не нашел в себе смелости коснуться звонка на калитке доктора Селиванова, и в окно он не постучал. Может, постоял-постоял, да и уехал. Или ушел. Мотив убийства складывался в моей голове, словно помимо моей воли. Герман, скорее всего, не знал, что между Максом и Ольгой дружеские отношения, он мог приревновать Ольгу к доктору и, каким-то образом выманив его ночью из дома, убить его, своего соперника. Возможно, что в это время по дороге проходила Соня Винник. Мы можем так никогда и не узнать, что она делала в нашем поселке. Может, была у друзей, которые теперь в этом никогда не признаются, чтобы не быть втравленными в это дело. А может, она была у любовника, с которым поссорилась и решила уйти в ночь, в никуда. Все, кто мог бы знать Соню, теперь будут молчать об этом до конца своих дней.

— Оля, девочка моя, но ты же сама видела, что это он! И приходил он именно по твою душу! Разве в этой ситуации возможно другое предположение? Или ты готова поверить в какое-нибудь нелепое, чудовищное совпадение? Типа, зашел случайно в лес и оказался неподалеку от дома доктора?

— Нет, я не верю в такие совпадения. — Она судорожно вздохнула, и хрупкие плечи ее при этом поднялись и опустились. — Но если он был здесь, то почему же не зашел? Что ему помешало?

— Тебе лучше знать. Что он за человек вообще?

— Он? — И тут ее лицо как будто бы изнутри засветилось нежным радостным сиянием, источником которого стали ее ожившие воспоминания. Как же так, недоумевал я, разве два года стараний доктора не должны были излечить ее от этой любви? — Он прекрасный человек, и уж точно не способен на убийство, если ты об этом. Он абсолютно мирный и спокойный человек.

— Скажи еще — добрый и великодушный, — поддразнил я ее.

— И скажу! — дерзко, с вызовом ответила она.

— Наверное, потому ты оказалась здесь, в этом лесу, и пряталась у Макса целых два года.

— Но что же поделать, если он не любил меня так, как я его? Любовь — это болезнь. Но такая сладкая…

И она снова вздохнула, понимая, что обратного пути все равно нет, как я понял. И Германа не вернуть, да и с Осипом, мужем, вряд ли смогут возобновиться нежные и доверительные отношения. К тому же теперь, даже при нашем дружном молчании, если Ракитин узнает, кто попал в объектив видеорегистратора, то никакие наши доводы уже не помогут, и Ольга попадет в круг подозреваемых как бывшая (или настоящая, поди докажи обратное!) любовница Германа. А самого Германа будут искать с фонарями по всему свету.

— Вот только мне все это зачем?! — вдруг вырвалось у меня от какого-то мрачного отчаяния. — Как меня-то угораздило во все это вляпаться!

— Я могу уйти отсюда прямо сейчас, — ледяным голосом отозвалась Ольга. — И пойду прямо в полицию. Скажу им, что Герман не способен на убийство. Что все это — чушь собачья!

— Да, конечно, так тебе и поверят!

— А ваш следователь и вовсе дурак. Вместо того чтобы искать причину убийства этой девушки, Сони Винник, он возится с нами, копается там, где ничего нет и быть не может! Я любила Макса, по-человечески, понимаешь? Он был мне настоящим другом! Он вообще был прекрасным человеком, неравнодушным к чужой боли, за что и поплатился. Уверена, что перед тем, как убийца выстрелил, между ним и жертвой произошел пусть и короткий, но опасный разговор, который все и решил… Девушка поняла, что ее сейчас будут убивать, и закричала. Если бы я сразу услышала и выбежала, то мы бы с тобой сейчас не разговаривали, понимаешь? Но Макс услышал раньше, побежал на крик и был застрелен. А что касается Германа… ну не знаю… Серьезно, просто не знаю, что и сказать. Если бы вы мне позволили, я сама бы отправилась к нему домой и поговорила. Но у меня нет ни машины, ни денег, ничего.

И тут она подошла ко мне вплотную и заглянула в мои глаза:

— Слушай, Марк, сейчас уже поздно, да и мы все слишком устали. Давай утром поедем к Герману и, если найдем его, то сами поговорим. Без Ракитина, а?

— Я должен посоветоваться с Костровым.

— Он хороший, он поймет. Ну так как?

— Хорошо, я сейчас спущусь и поговорю с ним. А ты… Обещай мне, что никуда не сбежишь на этот раз.

— Обещаю.

— Ложись и постарайся уснуть. Хотя… постой… а ты могла бы ему позвонить?

— Гере? Конечно. Если бы знала его номер. Но он же его сменил. Поэтому-то я и бродила вокруг его дома, понимала, что он сменил его, чтобы я ему не звонила. Но его номер можно спросить на киностудии, где он работает, или найти телефон этой студии по Интернету.

— А ты сама не пробовала это сделать? — машинально спросил я и тотчас пожалел об этом. Вообще какую глупость сморозил! Человек два года пытался забыть этого Германа, а я спрашиваю, не пыталась ли она его снова разыскать. Идиот, что тут скажешь?

Она усмехнулась, хорошо, что вообще не покрутила пальцем у виска.

— Ты извини меня, — пробормотал я смущенно. — Ладно, ложись. Утро вечера мудренее.

— Но его действительно нужно найти раньше вашего Ракитина. Возможно, конечно, что он приезжал сюда, искал меня, может, и нашел, увидел, когда я была в саду. При желании это можно было сделать. Скорее всего, решил, что я живу с Максом. Увидел, не захотел меня тревожить, да и уехал. Но он не убийца, это полный бред! Пожалуйста, найдите его! Я понимаю, конечно, что вы не обязаны это делать, я и так отнимаю у вас много времени. Да и вообще из-за меня у тебя, Марк, столько проблем. Но если уж мы все хотим отыскать настоящего убийцу Макса, то нам нужно сделать все возможное, чтобы арестовали не первого встречного или подозреваемого, как Гера, а все-таки настоящего преступника. Вот почему мы должны предупредить Геру, чтобы он куда-нибудь уехал, спрятался, чтобы знал, в какую историю влип. Господи, как же все это тяжело!

Я оставил Ольгу в спальне, не будучи уверенным, что к утру она не исчезнет, не испарится, словно призрак, или не сбежит, чтобы броситься спасать своего Германа.

Я чувствовал себя мерзко, потому что мое желание элементарно снабдить ее деньгами, чтобы она чувствовала себя более уверенно и свободно, я посчитал проявлением собственного легкомыслия и слабости: с деньгами-то она сразу сбежит! И неизвестно, куда направится. Одно дело — если мы завтра отвезем ее к ее мужу и передадим, так сказать, из рук в руки, и другое — если она снова исчезнет в неизвестном направлении, чем привлечет внимание Ракитина, который, вполне вероятно, все еще не доверяет ей.

Я спустился в бар, где бедный Костров, оглушенный музыкой (это Сашка Коневской, точно, включил мой компьютер с колонками), сидел среди развеселой толпы моих приятелей, наверняка уже и забывших, по какому поводу их пригласили, и вяло грыз красноватые волокна воблы, запивая пивом. Увидев меня, приподнял брови, спрашивая, типа, как дела.

— Она говорит, что мы должны Германа предупредить.

— Да вот и я тоже об этом же думаю.

— Ты серьезно? Так ведь ночь на дворе!

— Вот и хорошо, что ночь. Если ты не боишься, что твой бар разнесут, давай прямо сейчас незаметно выйдем, сядем в машину и отправимся в Москву. Адрес Германа у нас есть.

— А Ольга? Предлагаешь оставить ее здесь, в одном доме с толпой пьяных мужиков?

— Заберем ее с собой, разумеется. Созвонимся с Тумановым, скажем, куда ему подъехать, чтобы забрать жену. Тем более что адрес-то Германа он очень хорошо знает.


Если Костров успел выпить пива, то я алкоголь в тот вечер вообще не употреблял, и идея отправиться в Москву показалась мне просто отличной.

Конечно, я устал, да и глаза были словно засыпаны песком, но чашка кофе приободрила меня. Я поднялся наверх, постучал в спальню к Ольге. Не удивился, когда мне никто не ответил. Но на этот раз она, к счастью, не сбежала, а просто принимала душ. Я вошел в спальню как раз в тот момент, когда она выходила из ванной комнаты, примыкавшей к спальне, в чем мать родила.

Боже, такой ослепительной красоты я никогда, признаться, не видел. Как сложена! Какая кожа! Грудь!

Она закричала, увидев меня, и бросилась обратно в ванную.

— Извини, я стучал. Оля, собирайся, сейчас поедем в Москву!

Она тотчас приоткрыла дверь и высунула голову. Розовое личико ее сияло.

— Я мигом!


12

В машине она уснула. Я несколько раз оборачивался, чтобы полюбоваться ею, удобно устроившейся на заднем сиденье на подушках и прикрытой пледом.

Конечно, я не просто так сбежал из собственного дома. Предварительно я отозвал в сторону Коневского и сказал, что нам нужно срочно в Москву и чтобы он оставался за старшего.

— Даже не переживай, все будет тип-топ, — уверил он меня, еле ворочая языком.

— Ты кофе себе сделай, приди в себя и контролируй здесь все, хорошо? Если надо, проводи кого нужно, а если уж кто заснет, уложи в холле на диване, там можно двоих уложить. Ну и деньги не забывай считать, сдачу давай, знаешь, где все находится…

— Старик, говорю же, все будет о’кей!

С Тумановым я связался сразу же, как только мы выехали. Мы его разбудили, но он страшно обрадовался нашему звонку, сказал, что сейчас оденется и поедет к дому Германа. Правда, он не спросил, зачем мы туда едем. Думаю, он просто тогда еще не осознал происходящее, не проснулся окончательно.

Фима тоже клевал носом, его голова время от времени клонилась к окну, и когда он лбом касался стекла, то как бы просыпался, принимал вертикальное положение, пытался не спать, но после все равно засыпал, и так повторялось много раз. Я же, когда чувствовал, что сон одолевает меня, щипал себя за ляжку. А что было делать? Иначе мы вписались бы в какое-нибудь дерево, съехали в кювет или вообще врезались бы в летящую навстречу машину.

Я успел уже сто раз пожалеть о том, что мы решились на такую опасную поездку. Уж слишком тяжелым был предыдущий день.

В Москве было пустынно, мигали желтыми вспышками светофоры и, главное, не было никаких тебе пробок!

Мы въехали во двор дома, где жил Герман, тот самый двор, с которого все и началось. Именно здесь, в этом дворе-колодце, и проводила долгие мучительные часы Ольга, страдая от любви к Герману. И здесь же подобрал ее наш Макс. Кто знает, если бы не встретил он ее здесь, может, и его жизнь сложилась бы иначе, вообще все могло бы пойти по-другому. Но легко так рассуждать, жизнь же преподносит нам так много разных неожиданных поворотов, когда нужно принимать решения, оценивать ситуацию. Доктора Селиванова погубила его доброта. Это однозначно.

Откуда-то из темноты появилась фигура, она направлялась к нам, и когда она попала в круг света от уличного фонаря, мы увидели доктора Туманова.

Мы с Фимой стояли возле подъезда, обдумывали, как нам лучше поступить — в подъезд мы войти не могли, он был заперт.

— Там простой код, — сказал Осип, ежась от ночной прохлады. На нем был тонкий джинсовый пиджак, но мерз он, как я полагаю, все-таки от нервов, а не от холода. — Три, пять, восемь. А где Оля?

— В машине, спит, — ответил я, поглядывая на счастливца, который сейчас на правах хозяина заберет мою девочку и увезет к себе в берлогу.

— Ну, хорошо, пусть еще поспит. А вы что хотите-то? — Вот только теперь до него начало доходить, что мы примчались ночью к дому Германа. — Что-нибудь случилось? Его что, тоже убили?

Мы с Фимой переглянулись. Только бы не накаркал!

Фима коротко объяснил ему, почему мы здесь.

— А… понимаю. Это я ему адрес дал, сказал, где Ольга живет, — проговорил Туманов, и мы сразу же получили ответ на главный вопрос: как он нашел Ольгу?

— Вы с ним встречались?

— Да, примерно месяц тому назад. Он вот так же, как вы сейчас здесь, поджидал меня возле моего дома. Подошел, вид у него был, прямо скажем, виноватый. Спросил, что с Ольгой. Видимо, искал ее или караулил возле дома. Ну я и рассказал ему, что она сейчас проходит лечение у одного доктора в лесу. Я сказал ему это, чтобы он просто знал, что она жива и относительно здорова. А когда понял, что он хочет ее увидеть, попросил его не делать этого. Сказал, что она как раз и лечится от этой их любви. Но он очень просил у меня адрес, я, как мог, объяснил ему, где вы все находитесь. Честно скажу, я не поверил ему, будто бы он поедет туда просто для того, чтобы ее увидеть. Представлял себе их встречу, предположил, что между ними снова может вспыхнуть чувство…

— Вы идиот, Туманов, — вдруг взорвался Костров. — Девушка от этой самой любви чуть не умерла, а вы так спокойно дали ему ее адрес!

— Я подумал, что она могла бы быть счастлива с этим парнем. И это было бы куда лучше, полезнее и здоровее, чем жить в лесу в доме доктора и постоянно от всех прятаться! Вот вы мне скажите, зачем она пряталась? Зачем? От кого? Я думаю, это и было проявлением ее болезни. Вот так.

— Я от тебя пряталась, — донеслось из машины, и в открытом окне показалось светлое пятно. Ольга проснулась.

Дверца отворилась, и она вышла. Худенькая, бледная, сонная. Направилась прямиком к Туманову. Как заколдованная!

— Стыдно было… Что тут непонятного? — с болью в голосе произнесла она.

— Ты думала, что я тебя не буду искать? — взволнованным голосом заговорил Осип. — Да?

— Хотела, чтобы все подумали, что я умерла.

— Ну сущий ребенок! — Осип сгреб ее своими длинными ручищами в охапку и прижал к себе. На щеках его блеснули слезы.

Моя кожа моментально отреагировала на этот щемяще интимный, короткий, но невероятно полный диалог двух близких людей — меня пробрало до мурашек.

Мысленно я отправил Туманову команду: давай вали уже, муженек!

— Ну так мы пошли? — чуть ли не заикаясь, спросил Осип, обращаясь к Кострову, которого считал старшим и важным.

— Нет! — Неожиданно Ольга высвободилась из его объятий и подошла ко мне. — Марк, мы подождем здесь, в машине, пока вы не подниметесь туда, хорошо? (Она подняла голову кверху, к окнам, на которые молилась два года тому назад, теряя последние силы.) Мы должны помочь ему, предупредить.

Туманов смотрел на свою жену, как смотрят на тяжелобольного человека. Мы с Фимой понимали, что он готов терпеть от нее абсолютно все. Мы реально столкнулись с проявлением болезненной, ненормальной и необъяснимой любви, чувством, которое уж никак нельзя было назвать созидательным и хотя бы немного походящим на счастье. Муж безумно любил свою жену, а жена — своего любовника. Мне даже стыдно стало за то чувство, что начал испытывать я сам к этой невероятной девушке. Она примагничивала меня, завораживала, и я, переживая все это, как никто другой, понимал страдания Туманова.

— Хорошо. — Фима старался казаться равнодушным. — Марк, пойдем.

Мы открыли подъезд, поднялись и позвонили в квартиру Германа Чердынцева. Звонили с паузами, чтобы в случае, если он дома, дать ему возможность и время проснуться, одеться и подойти к двери.

Я ушам своим не поверил, когда услышал звуки шагов, затем все стихло — вероятно, нас рассматривали в дверной глазок.

— Вы кто? — услышали мы голос, довольно высокий, молодой, который вполне мог бы подойти Чердынцеву.

— Нам нужен Герман Чердынцев, — усталым голосом проговорил Фима, протирая указательным пальцем зажмуренный глаз, словно в него попала соринка.

— Ночь на дворе… Что вам от меня нужно?

— Мы по поводу Ольги, вашей хорошей знакомой.

Дверь тотчас распахнулась, и я увидел наконец этого Германа. Даже растрепанный, в джинсах, которые он на ходу застегивал, и с голым юношеским торсом он был так красив, что я пожалел, что не стал художником, и вряд ли, описывая его внешность, нашел бы правильные слова, чтобы донести всю ту породистую красоту его черт, которая просто заворожила меня. Длинные белокурые волосы, доходящие ему до плеч, сверкали при электрическом свете лампы. Тяжелые веки прикрывали его темные глаза, полные губы бледно-розового цвета были слегка раскрыты, и между ними белела полоска зубов. Небольшой прямой нос с маленькими ноздрями украшал и без того красивое его лицо.

— Что с ней? Если вы пришли ночью, значит, с ней что-то случилось… — Вот теперь он окончательно проснулся и смотрел на нас, затаив дыхание, явно в ожидании дурных новостей.

— Вы позволите нам войти? — Костров едва скрывал усмешку. Но это была его реакция, скорее всего, на всю ситуацию в целом, а не на самого Германа. Он устал, был зол, раздражен и хотел поскорее вернуться домой.

— А вы кто такие, собственно говоря, будете?

— Меня зовут Марк, — вмешался я, — у нас есть информация для вас.

— Где Ольга? Что с ней?

— Мы что, так и будем стоять на пороге?

— Проходите, — наконец сдался он и впустил нас к себе. — Чертовщина какая-то…

Туманов был прав, в квартире оператора было чисто и на каждом шагу действительно стояли коробки с какой-то техникой. Герман провел нас на кухню, где я не заметил ни одной грязной чашки — все было чисто и аккуратно. Для молодого парня, который постоянно находился в разъездах, квартира выглядела на редкость опрятно. Уже за это я его зауважал.

— Предполагаю, что вас уже завтра будет искать полиция, — и Фима в двух словах объяснил ему всю сложность ситуации.

— Убийство? Но вы же только что сказали, что я попал в объектив камеры задолго до этого убийства. Так какие ко мне могут быть претензии?

— Вы притворяетесь, что не понимаете, или просто тупой? — не выдержал Костров. — Ваша подружка Ольга проживала в доме доктора Селиванова, а вы, ее любовник, появились в лесу незадолго до его убийства. Мотив очевиден — ревность! Вы, вполне допускаю, не могли знать об истинных отношениях, которые установились между Ольгой и доктором, и могли нафантазировать себе все что угодно. Убит человек, который гипотетически мог быть вашим соперником. Поэтому, учитывая, что у следствия нет никаких зацепок по этому делу, они будут развивать именно вашу тему. И мы здесь, между прочим, по просьбе Ольги.

— Но я никого не убивал! Это полный бред! Какой еще мотив?!

— Зачем вы приезжали в лес? — спросил я.

— Ольгу искал.

— Зачем?

— Да какая разница? Это мое личное дело! Вы что, мне не верите?

— А почему мы должны вам верить? — Костров состроил такую гримасу, словно у него заболел живот.

— Так что мне делать-то? Я не понял, вы пришли меня предупредить, чтобы я спрятался от полиции, или намекаете мне, что я сам должен пойти и, типа, сдаться? И где Ольга?

— Внизу, сидит в машине вместе со своим мужем и сильно переживает за вас, — ответил Фима. — Она два года пыталась вас забыть, а вы взяли и снова решили появиться в ее жизни. Она вам кто, кукла?

— Да она меня даже не видела!

— А вы ее видели?

— Да, я проторчал там, рядом с домом доктора, довольно долго, пока не увидел в щель забора, как она вышла с черного хода дома и отправилась в сад. Она цветы поливала.

— И что? У вас не возникло желания ее окликнуть?

— Возникло, конечно. Но Туманов, который и рассказал мне, где она и что с ней, попросил меня не тревожить ее.

— Так зачем вы туда приезжали?

— Просто увидеть ее. Это же из-за меня она на два года выпала из жизни. Я хотел убедиться, что она вообще жива.

— Дурак вы, Герман, — вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня с виноватым видом.

— Так что мне сейчас делать? Я могу хотя бы спуститься вниз и увидеть ее? Поговорить?

— Я же сказал, что она с мужем. У вас вообще что-нибудь святое есть? Она вернулась к мужу, понимаете? Мало того что вы уже просто одним своим существованием причиняете боль ей, так еще и Туманова заставите нервничать. Мы сейчас уедем, а вы… вам тоже нужно куда-нибудь уехать, — произнес Костров. — Я бы мог вас напугать и сказать, что подозреваю вас в убийстве доктора, но я не стану этого делать. Дело это сложное, и я, как правило, подозревающий всех и каждого, уверен, что это не вы убили доктора и ту девушку, Соню Винник. Я бы и не пришел к вам, если бы не Ольга, не ее просьба предупредить вас. Так что решайте, что вам делать. Или сидеть дома и ждать, когда за вами приедут, или же попытаться все же скрыться.

— Хорошо. Я уеду.

— Продиктуйте номер вашего телефона, так, на всякий случай.

— Без проблем.

Фима записал номер.

— Скажите, Герман, быть может, вы сами заметили что-нибудь странное в тот день, когда приезжали в лес. Может, около дома доктора еще кто-нибудь крутился? Или видели вот эту девушку…

И он извлек из кармана и положил на стол фотографию Сони Винник.

— Нет, я ее никогда не видел, не знаю.

— И куда же вы отправитесь?

— Надо подумать.

Я посмотрел на Фиму, и он вдруг, словно прочитав мой вопрос, едва заметно кивнул и плотно прикрыл глаза, явно соглашаясь со мной.

— Я мог бы спрятать вас в своем загородном доме, — предложил он. — Там вас точно никто не найдет.

Уже после того, как он произнес это, я вспомнил, как в этот самый «секретный» дом прикатил Ракитин собственной персоной. А что, если он приедет еще раз? Нет-нет, Костров не допустит этого. Но ради чего он так старается? Неужели ради Ольги?

— Хорошо, я согласен, — сказал Герман. — Но при условии, что вы позволите мне хотя бы поговорить с Ольгой. Всего пару минут.

Понятно было, что он осторожничает. И правильно делает, между прочим. Притащились к нему ночью два кадра, почему он должен нам верить, да к тому же еще и отправиться с нами в какой-то загородный дом.

— Я сейчас схожу за ней, — вызвался я, посчитав, что лучше доставить Ольгу сюда, чем самому Герману спускаться. Как это ни странно, но я подумал тогда о состоянии Туманова, которому и так в последнее время досталось от женщин. Возможно, в тот момент я представил себя на его месте.

Костров едва кивнул, и я, позабыв о лифте, бросился к лестнице, летел вниз, громыхая перилами, цепляясь за них руками, чтобы перелетать ступени.

Выбежав в ночь, в прохладу, я обрадовался, обнаружив, что машина Туманова все еще стоит на месте. Вот мы глупо бы выглядели, если бы оказалось, что они уехали.

— Он не верит нам, — сказал я в окно Ольге. Та все поняла, вышла из машины, даже не удостоив мужа взглядом, и мы вернулись с ней к Герману.

Уже перед дверью в его квартиру она вдруг схватила меня за руку, крепко сжала.

— Я боюсь… — прошептала она.

— Не бойся. — Я даже не стал спрашивать, чего именно она боится. Понимал, что она боится прежде всего себя, своих способных вернуться чувств, своей болезненной любви к Герману. — Все же в порядке.

— Хорошо.

Она как-то вся подобралась, вытянулась в струнку и замерла. Я позвонил.

Герман, увидев на пороге Ольгу, какое-то время просто смотрел на нее, словно не мог поверить своим глазам. Я понимал его — чувство вины и нежности накрыли его с головой. А может, любви?

— Гера, ты можешь доверять этим людям. Это мои друзья.

Она тотчас развернулась и, как и я недавно, кинулась к лестнице, словно ей было невыносимо находиться рядом с ним. С человеком, из-за которого она чуть не умерла.

Когда мы втроем, я, Фима и Герман, вышли из подъезда, машины Туманова уже не было.

— Так кому же понадобилось убивать доктора? — спросил Герман уже в машине. — Или дело в той девушке? Как ее звали, Соня, кажется…


13

Я в ту ночь долго еще не мог уснуть, уже солнце встало, а я продолжал лежать и смотреть в потолок, вспоминая весь прошедший день. Спрашивал себя, правильно ли мы сделали, что напоили всю мою писательскую братию, что нам это дало? Несмотря на то что вычислить среди приглашенных явных врагов нам не представилось возможным, тем не менее встреча с моими приятелями дала много — Германа! Если бы не это видео, которое могло бы всплыть позже и оказаться в распоряжении Ракитина, то Германа бы точно задержали, арестовали по подозрению в убийстве.

Размышлял я и о версии, связанной с Соней Винник. Ракитин, наверное, думал я, сейчас землю роет, чтобы разыскать ее друга-студента. Если он ни в чем не виноват, то он найдет его довольно быстро. А если виноват, то не найдет вообще.

Но все равно вся эта история с двойным убийством выглядела какой-то странной, необъяснимой. Даже если предположить, что главной жертвой была Винник, то зачем убийце понадобилось заманивать ее к нам в лес? И почему кто-то угнал именно мою машину? И как так могло получиться, что Соня Винник — точная тезка погибшей Сони Винник, невесты моего Гриши? Да и вообще они же, как оказалось, сестры по отцу!

Но потом, уже перед тем, как заснуть, я заставил себя поверить в то, что моя фигура в этом деле все же случайна. Просто мой бар находился поблизости от места убийства, вот почему убийца решил подставить меня. Возможно, он бывал когда-то в моем баре, видел меня, может, когда курил, выходил из бара в садик и заметил гараж, а потому, задумав убийство, решил подставить меня. Просто ему это было удобно. Вряд ли он угнал бы машину того же Саши Коневского — увидеть его гараж, находящийся за домом, за крепко запертыми воротами, было бы проблематично, не говоря уже об угоне его машины.

Меня разбудил звонок Гриши. Я обрадовался, увидев на экране его имя. Конечно, я понимал, что ему и на этот раз от меня что-то нужно и что вряд ли он станет расспрашивать меня о моих делах или тем более о проблемах. Но дети — они такие, зачастую обращаются именно в трудную минуту.

— Па, привет! — услышал я родной голос, и сердце мое радостно забилось. — Слушай, я как-то не очень внимательно тогда слушал тебя… У тебя же машину угнали. И как, нашли?

— Да, нашли, все в порядке.

— А то я мог бы дать тебе пока свою… Или же договорился бы с друзьями, они бы тебе одолжили.

— Хорошо, спасибо.

— Слушай, а что там с убийством-то?

— С убийством? А что там может быть? Ищут убийцу.

— Пока еще не нашли?

— Нет. Да и как найти, когда все так странно…

Я хотел было уже рассказать ему, что у меня и машину-то угнали, чтобы меня подставить, но передумал. Зачем ему это знать?

— Он был твоим другом, этот доктор?

— Да. И очень хорошим человеком.

— Па, ты береги себя. И вообще если у тебя какие проблемы — обращайся.

Ну ничего себе! Вот уж такого поворота в моих отношениях с сыном я никак не ожидал. Подумал, ну, поговорили, решили какие-то дела, и все, еще на полгода исчезнет. А тут — сыновья забота!

— Па… Слушай, тут такое дело…

И тут я почему-то с облегчением вздохнул. Так значит, это я все-таки понадобился. Все нормально. Я уже заранее знал, что помогу. О чем бы он меня ни попросил. В сущности, он был единственно родным и близким мне человеком. Моим сыном.

— Деньги нужны? Не стесняйся.

— Да нет. Тут другое. Не знаю, как тебе сказать… Думаю, тебе будет неприятно, хотя… Короче. Мать тут замуж собралась. Ну я тебе говорил про Андрея.

Ага. Значит, любовника или теперь уже жениха моей Майи, бывшей жены, зовут Андрей.

— Они же за границу собрались. Но сейчас выясняется, что как бы насовсем. Он там дом купил, буквально вчера все оформил. Причем на мать, представляешь!

— Что ж, благородно. Он хоть кто?

— Бизнесмен. Но не в этом дело. Понимаешь, я не хочу с ними жить. Он — молодой, на семь лет младше ее, у них, типа, медовый месяц. Короче, не хочу им мешать. Но мать настаивает на том, чтобы и я тоже перебрался туда же, в Испанию. В Коста-Бланке.

— Ого! Круто! Кажется, это один из лучших испанских курортов. Постой, я не понял… Она хочет, чтобы ты поехал, а ты — нет? Но почему? Надеюсь, в доме не две комнаты?

— Нет, там вилла огромная, два этажа.

— Тогда вообще ничего не понимаю. У тебя с ним не сложились отношения?

— Па, я вообще-то уже взрослый.

— Ладно. Ты просишь у меня совета?

— Нет. И я тоже хотел бы жить в Испании. И мне там присмотрели квартиру, небольшую, и неподалеку от их виллы. Ну, типа, студии с видом на море. Короче, пап, мы с мамой хотим продать нашу квартиру и на эти деньги купить студию. Ты как, не против?

— А я-то что… Это ваша квартира. Продавайте, конечно. Но ты будешь приезжать-то в Москву?

— Па, конечно! Думаю, ты не откажешь мне, когда я приеду сюда и поживу у тебя в лесу?

— Гриня, да я буду только рад!

— Ну вот и классно. Но только мне помощь твоя требуется.

— Да… Слушаю тебя.

— Понимаешь, продажа квартиры — дело долгое и хлопотное. Студия может уйти.

Мне как-то сразу стало нехорошо, я напрягся в ожидании какого-то подвоха.

— Может, ты купишь у нас квартиру?

— Что? Ты серьезно?

— Ну да. О цене договоримся, мать треть сбросит. Она сейчас в полете, ничего не соображает… А мне главное, чтобы на студию хватило.

За какую-то минуту я успел мысленно купить квартиру и даже впустить туда квартирантов. А что, подумал я, идея очень даже здравая и неплохая. Да и деньги у меня были. Чем не семейная и полезная для всех сделка?

— Ну ладно. И что нужно сделать?

— Найти хорошего юриста, чтобы поскорее все провернуть. И все. Или мать тебе доверенность оставит, ты переведешь деньги, а сам продашь себе квартиру.

— Да без проблем!

Я даже представил себе, как помогаю Майе с сыном укладывать вещи, как потом прибираюсь в квартире и звоню агенту, который найдет мне нормальных квартирантов.

— Тогда приезжай сегодня в то кафе, на Патриарших, где мы с тобой виделись, и мать приедет с доверенностью. Там все и решим. В пять часов тебя устроит?

— О’кей, устроит.

— Ты супер, па! Потом будешь приезжать ко мне в Испанию, потусим, на Ибицу съездим, а?

— Постой, а машина? Ведь ты же только что ее купил!

— В гараж поставлю. У Андрея гараж на две машины. Мы с ним уже обо всем договорились.

Мы тепло распрощались до вечера. Я пошел в ванную, принял душ, почистил зубы, спустился на кухню, где Фима варил кофе. За столом сидел умытый Герман. Я своим появлением прервал их разговор — конечно же, они говорили об Ольге. О том, как он, Герман, переживал, что заставил ее так страдать. Но самое удивительное, что я услышал в то утро, — что между Германом и Ольгой была лишь нежная дружба, и что он до какого-то момента понятия не имел, что она, во-первых, замужем, во-вторых, влюблена в него. Она, как ему казалось, увлеклась им как оператором, они долгими вечерами, а то и ночами смотрели его фильмы про животных. Он воспринимал ее как поклонницу своего творчества, а уже потом, когда она как-то выдала себя и рассказала о том, что у нее есть муж, он начал ее избегать. Да, безусловно, она нравилась ему, но у него в то время была связь с одной женщиной, которой он был многим обязан. Лично я понял, что его любовницей в то время была его же директор, которая покупала ему дорогую аппаратуру, связывала его с иностранными студиями, помогала ему продавать свои фильмы и организовывала его дорогостоящие поездки в Африку.

— Если бы она узнала, к примеру, что у меня появилась более молодая и очень красивая девушка, то она бы не простила мне такого предательства.

— Так значит, ты не любил ее? — спросил я, присаживаясь к столу и с трудом сдерживаясь, чтобы не врезать этому красавчику по его породистой роже.

В ушах звучал голос Ольги, которая рассказывала о нем и о своей любви к нему совершенно иначе: «Мы были любовниками около месяца, и никогда еще я не была так счастлива… Думаю, что тогда разум мой помутился, если он вообще когда-нибудь был. Я не знаю, что со мной случилось…»

Герман опустил голову.

— Ты кому лжешь, себе? — Я отшвырнул от себя салфетку. — Ты любил ее, но предпочел свою директоршу, потому что у тебя на носу была поездка или сделка, что там еще, я не знаю… Ты предал Ольгу, вот и все!

— Да, я сильно виноват перед ней.

Вот она, реакция, его щеки запылали красными пятнами стыда. Увлеченный своим любимым делом, во сне грезящий крутыми видеокамерами и прочими сокровищами операторского искусства, он и не заметил, как убил любовь нежной и хрупкой девушки, положившей к его ногам все свои чистые и сокровенные чувства, брак, душевное и физическое здоровье.

— Она чуть не умерла из-за тебя, и если бы не Макс, ее бы уже не было в живых. А ты, пока она приходила в себя эти долгие два года, даже ни разу не вспомнил о ней, занимался своими тиграми и слонами, клялся в любви своей престарелой директорше, и вот теперь, когда у тебя, скорее всего, появилось имя и ты смог оторваться от своей любовницы, ты вдруг вспомнил о существовании Ольги. Встретился с ее мужем…

— А он вообще женился на другой! — вдруг вскинулся Герман, задирая голову и запуская нервным движением пальцы рук в льняную густоту волос.

— Он хотя бы знал о ней все и просто старался не тревожить.

— Говорю же — виноват.

— Но зачем ты отправился ее искать?

Фима, попивая кофе, посматривал на меня исподлобья, явно не одобряя мое кружение по одной и той же теме, а я, разгорячившись, все продолжал и продолжал сыпать упреками, словно был отцом Ольги. И как вообще могло такое случиться, что она так глубоко, как сладкая заноза, вошла в мою жизнь? Что за чувство я к ней испытывал? Жалость? Любовь? Отчего она за эти несколько дней стала близким мне человеком, едва ли не ближе Гриши?! Сколько еще оттенков нежности и любви расцветут в моей душе в отношении этой прелестной девушки, и это несмотря на то, что именно она стала причиной огромного количества моих же проблем?

Возможно, освободившись от пресса тяжких отношений с директоршей и почувствовав свободу, Герман решил с легким сердцем вернуть себе Ольгу? Эгоизм, помноженный на любовь? Или просто эгоизм в чистом его виде?

В какой-то момент я понял, что еще немного, и Герман попросту сбежит, не выдержав моего натиска. Поэтому я заставил себя успокоиться и принялся за завтрак.

— Мне надо домой, — сказал мне Фима, когда мы с ним уединились в одной из комнат, чтобы обсудить план действий. — Иначе меня выселят.

— Да, конечно.

— Рано утром звонил Ракитин. Дружка Винник еще не нашли, но продолжают работать в этом направлении.

— Если бы он узнал о Германе, вцепился бы в него зубами!

— Это уж точно.

— Я вынужден был рассказать Ракитину о твоей машине, о том, что там только твои следы.

— И что, он едет сюда, чтобы меня арестовать?

— Нет. Ты не думай, он не идиот. Он все понимает и, главное, он мне доверяет.

— Значит, я вне подозрения?

— Марк, успокойся, и давай уже думать, что нам делать дальше. Я сейчас поеду домой, отмечусь, потом поеду к отцу Винник и поговорю с ним.

— А ты думаешь, что Ракитин с ним не говорил?

— Я буду разговаривать с ним о другой Соне, о младшей, которая родилась девятнадцатого февраля, о невесте твоего Гриши.

— Думаешь, ее убийство может быть связано с убийством ее старшей сестры?

— Марк, знать бы! Но мы не должны проходить мимо такого вот чудовищного совпадения — две девушки, сестры по отцу, убиты! Ты же не веришь, что общее между ними — только их кровь, доставшаяся им от отца? Спрашивается, зачем было называть свою вторую дочку таким же именем? К тому же мне бы очень хотелось узнать, были ли они знакомы, как росли, в каких условиях…

— Фима, поручи мне какое-нибудь дело, не могу же я просто отсиживаться в этом доме вместе с Германом, пока вы с Ракитиным будете искать убийцу!

— Марк, сиди уже дома. Мне так спокойнее будет.

— В смысле?

— Да ты как только выйдешь, так обязательно вляпаешься в какую-нибудь историю. То представишься художником и затащишь в койку свидетеля, вернее, свидетельницу…

— Фима!

— А что Фима? Разве я не прав? То отправишься в свою квартиру, а ее, оказывается, пытались ограбить, да еще и кровь на ковре… Так. Стоп. Задание, говоришь? Значит, так. Поезжай к себе домой, я имею в виду московскую квартиру, возьми вату и собери, если получится, кровь с пола. Состриги ворс ковра с каплями крови. Все это положи в чистые пакеты и привези мне. Раз уж все каким-то странным образом закрутилось вокруг тебя, то было бы не лишним проверить и эту кровь. Я отдам эти образцы своему знакомому эксперту. А вдруг выяснится, что это кровь Сони Винник или…

— Ефим, ты спятил, что ли? Ты это серьезно?

— Вполне. Ты просто подумай хорошенько: у кого украли машину в ночь убийства?

— Ну у меня…

— Вот и не мешай мне работать. А если хочешь помочь, я только что сказал тебе, что нужно сделать.

— Но это же просто квартирные воры!

— Ты своему приятелю Коневскому звонил? — перебил он меня, словно не желая слышать мои доводы.

— Нет еще, а что?

— Так звони! Мы-то уехали, а вся компания осталась. Думаю, они допили все твои запасы и, вполне возможно, у кого-то развязался язык.

— Да, такое может быть… Я как-то не подумал.

— Мы проглотили информацию с видео на регистраторе и успокоились. Ты же так и не выяснил, кто к тебе не пришел.

— Да, я понял. Прямо сейчас и позвоню.

Я вышел из дома в сад и набрал Сашу. Он словно ждал моего звонка и сразу же начал докладывать обстановку, отчитываться, мол, столько-то выпили, такая-то выручка, все помыли, прибрались, ключи от бара и от дома у него.

— Саша, что-нибудь полезное для меня услышал? Может, кто-то подозрительно себя вел или сказал что-то такое, что навело бы на мысль…

— Я так тебе скажу, — немного помедлив, произнес Коневский, — кое-что для тебя есть. Ты же знаешь Диму Вершинина.

Кто в Москве не знает Дмитрия Вершинина, писателя-фантаста, который пишет о внедрении инопланетных существ в нашу реальную жизнь?! Умнейший, образованнейший и интереснейший человек. Тихий, спокойный, живущий, как нам всегда казалось, в своем мире.

— И что Дима?

— Когда мы уехали, он как-то забеспокоился, начал тебя искать. Я его пригласил за свой стол, чтобы отвлечь, чтобы он прекратил твои поиски и не привлекал внимания других к твоему исчезновению. Также начали читать стихи, Борис Сыров принялся декламировать отрывки из своей новой поэмы… Так вот, короче, напоил я Диму. И он, уже перед тем, как отключиться, сказал, что он хочет тебе кое-что рассказать. Ну я начал его теребить, мол, давай выкладывай, может, это очень важно. Я-то так торопил его и терзал, чтобы он наутро не начал отпираться, мол, ничего я такого не говорил и все такое. Но он, хоть и набрался до самых бровей, все равно продолжал твердить, что расскажет все только тебе. Еще добавил, что у него, помимо того, что он кое-что видел, еще и имеются какие-то его личные предположения и соображения. Вот так.

— Что-то видел, говоришь?

— Ну да!

— Да, жаль, что ты ничего не узнал.

— Да ты позвони ему!

— Я в Москве. Не хотелось бы по телефону.

— Так и он, может, тоже в Москве. Он же почти каждый день туда катается, у него ганглий на руке, он ездит на парафиновые обертывания.

— Коневский, ты настоящий друг!

— С тебя бутылка! — засмеялся Коневский в трубку.

Я как-то успокоился. Моя мелкая душонка обрадовалась, что мой бар заперт и что там полный порядок, если верить приятелю. На Вершинина, вернее, на его информацию, я особо-то и не рассчитывал. Мало ли что может сказать человек, накачанный коньяком, самогоном и теплой водкой.

Но тем не менее позвонил. Трубку взяли не сразу. Я звонил пять раз, пока не услышал наконец знакомый голос. Тихий и спокойный:

— Марк? Это ты?

Ну конечно, мое имя высветилось на дисплее его телефона.

— Мне Коневский сказал, что ты искал меня вчера. Извини, мне надо было срочно уехать.

— Понимаю… — тихо продолжал чуть ли не петь Дима, и я сразу же представил себе его. Очень высокий, худощавый, сутулый, с вытянутым бледным лицом и глубоко запавшими черными глазами, он выглядел лет на тридцать пять при своих пятидесяти. Большой красный рот, шапка черных волнистых волос. Красивый, но немного странный, словно заторможенный. Или замороженный. — А я тут руку парафином грею. Так жжет… Слушай, Марк, ты вчера рано уехал, нас оставил… Наверное, девушку в Москву повез, да? Мы с тобой так поговорить и не успели.

Мне стало жарко. Уж если флегма Вершинин заметил Ольгу и думал о ней, то что говорить о других мужиках? Конечно, все решили, что я повез девушку к себе в московскую хату. Циники!

— Да, мы с Костровым ее домой, к мужу отвезли.

— Понимаю. Правильно сделали. Красивая девушка. Очень. На лесного эльфа похожа.

Я по его тону чувствовал, что он сдерживается, чтобы не сказать что-то еще об Ольге, возможно, о Максе. Обо всей их странной истории.

Я ухмыльнулся. Да как он вообще посмел произнести это слово «эльф»? Это мое слово, это моя метафора, это мой лесной эльф! Кажется, именно в тот самый момент я подумал, что забыл спросить Германа, есть ли у него сестра. Еще один эльф.

— Мы можем встретиться? Сашка сказал, что у тебя есть кое-что для меня… — Я действовал уже грубо, боясь, что Дима вот-вот сорвется с моего крючка и нырнет в свои парафиновые пары.

— Да-да, это верно. Не знаю, пригодится ли тебе эта информация… Но мне так хочется тебе помочь. Этот унизительный обыск в твоем доме, эта угнанная машина…

Я сначала и не сообразил, откуда Вершинин знает про то, что мою машину угоняли, но потом вспомнил — я же сам Коневскому рассказал. Причем не делал из этого никакой тайны. Напротив, этой информацией я как бы хотел объяснить ему, насколько все серьезно и что под меня явно кто-то копает. В сущности, чтобы разобраться в том, кто мой враг, я и устроил эту вчерашнюю попойку.

— …но это явно не телефонный разговор. Надо бы встретиться.

— Хорошо, ты где?

— А ты где?

Договорились встретиться на Патриарших, в том самом кафе, где в пять у меня была назначена встреча с Майей и Гришей. Дима чуть опоздал, вошел под полотняный навес, чуть ли не пригибаясь по привычке, огляделся, широко улыбаясь, быстрым шагом двинулся ко мне. Он сел в плетеное белое креслице, слегка касаясь локтем правой руки нежных розовых цветов герани, что украшали кафе вдоль периметра ограды.

К нам подошла официантка, мы заказали эспрессо и тоник.

Правая кисть Димы была затянута в плотную белую хлопковую перчатку.

— Представляешь, ганглий! Как шарик такой из хряща… Вот здесь. — Дима показал место на запястье. — Так неприятно. Словно жидкость вытекла и затвердела. Как белая лава. Говорят, потом хирург будет разминать эту штуковину, так боюсь… Я вообще не переношу боли.

— Я тоже. Если бы мужчины рожали, точно умирали бы в муках.

Мы рассмеялись.

— Марк, я что хотел рассказать-то… Конечно, мой дом стоит на отшибе, довольно далеко от селивановского, а от твоего тем более, поэтому никому и в голову не придет, что я мог в ту ночь что-то увидеть. Ну спрашивается, что я там забыл, да? К тому же когда Макса убили и в лес понаехали эти полицейские и прокурорские машины, я, признаться тебе, в штаны от страха наложил. Стою в своей пижаме, на плечи накинут старый плащ, и дрожу от страха. Жду, что вот сейчас кто-то из наших скажет, мол, ты чего, Дима, молчишь, расскажи, что ты сам-то делал здесь, вот на этой самой дороге…

— Ты серьезно? Ты в ту ночь был там, на месте преступления?

— Марк, я так тебе скажу. Вот уже месяц не могу написать окончание романа, что-то там пошло у меня не так. Как-то все нелогично получается. Неинтересно. Я переписывал окончание уже три раза! Хотелось, чтобы конец был неожиданный, эффектный! Но мне не хватает какого-то интересного, оригинального хода!

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог? — удивился я.

— Хотел. — Он сделал ударение на последний слог, тем самым подчеркивая, вероятно, что мой шанс уже упущен.

— Дима, говори уже яснее. Насколько я понял, ты желал мне рассказать что-то очень важное, что могло бы как-то помочь мне выпутаться из этой дурацкой истории. Знаешь, не очень-то приятно, когда тебя все подозревают.

— Ладно. Зайду с другой стороны, — продолжал издеваться надо мной, хотя и вполне добродушно, Вершинин. — Ты в любовь веришь?

А то!

— Конечно, верю. Но при чем здесь это?

— Да при том, мой милый друг, что все вертится вокруг любви. И ты попал в жутчайший переплет лишь только потому, что у тебя в любое время суток можно разжиться алкоголем. Вот и вся твоя вина, дружище!

— Дима, о чем ты хотел мне рассказать? О любви?

— Да, представь себе! Потому что то, что произошло той роковой ночью в нашем лесу, в нашем поселке, завязано на любви. И все очень скоро узнают об этом. Но не от меня. Вот об этом-то я и хотел тебе сказать. Ну не желаю я выступать в роли свидетеля. Мне роман заканчивать нужно, понимаешь?

— Ты знаешь, кто убил Макса? — спросил я прямо в лоб.

— Конечно, знаю!

— И кто же?

— Одна особа.

— Имя!

— Пока что назвать не могу. Вот сначала ты увидишь кое-что, когда придешь ко мне, потому что эта вещица находится у меня в лесу. А потом и сам догадаешься, кого именно я имею в виду.

— Издеваешься.

— Нет. Просто я лишний раз убедился, что миром правит любовь. Вот так.

— Ты можешь мне показать эту вещицу? — Мне уже хотелось плеснуть кофе на его белый пиджак.

— Приезжай. И покажу, и мы вместе решим, как все это преподнести следователю таким образом, чтобы я был как бы ни при чем. Понимаешь? Мне нужны гарантии. Официально я ничего подтверждать не буду.

— Но почему?

— Я же объяснил тебе! В издательстве ждут мой новый роман. Мне выплатили нехилый аванс. Я просто не могу рисковать. И не хочу, чтобы мое имя хоть где-нибудь да фигурировало.

«Да ты скотина», — хотелось крикнуть мне. Но я сдержался — оставалась надежда, что этот шизоид рано или поздно все же назовет мне имя убийцы Макса. Буквально за несколько минут, что мы с ним разговаривали, все его милые чудачества, его добрые глаза и безобидные странности, которые нас всех, кто его знал, умиляли и заставляли воспринимать его как человека приятного, добродушного, интеллигентного и просто душку, превратились лично для меня в список непререкаемых симптомов серьезного душевного заболевания. А потому с ним надлежало быть весьма осторожным.

— Я обещаю тебе, что никому не расскажу твою тайну. Однако и ты должен мне пообещать, что расскажешь мне всю правду, какой бы она ни была. Ведь ты же хочешь, чтобы с меня сняли все подозрения?

— Хорошо. Договорились.

— Итак? Что это за вещь?

Я думал, что только в фильмах такое бывает, что в самую неподходящую минуту, когда вот-вот должна прозвучать истина, какой-то злой рок вмешивается в ход событий, и все торжество правды приостанавливается. Однако такое случается, к моему большому сожалению, и в жизни! Так случилось и в ту минуту, когда Вершинин уже открыл было рот, чтобы произнести что-то очень важное для меня, для всех нас, кто знал Макса Селиванова, — раздался звонок, мой визави схватил телефон, глаза его расширились, выражая высшую степень внимания, и, пробормотав: «Слава тебе господи!», он вдруг поднялся, вернее, просто сорвался с места и, склонившись ко мне, прошептал мне на ухо:

— Я стал отцом! Представляешь! Моя любовница только что родила мне сына! Но об этом — молчок!

И исчез. Словно растаял в воздухе.

Все матерные, грязные слова, которые гнездились в мрачноватых уголках моего сознания, выплеснулись зловещим шепотом, обращенные к исчезнувшему мгновенно писателю-фантасту.

Вот свинья! На самом интересном месте замолк. Призрак хорошей драматургии нашего разговора улыбнулся мне из жаркого потока солнечных лучей, заливавших кафе. Интрига повисла в воздухе, обещая мне нечто прекрасное, что поможет моему освобождению, облегчению. Что ж, знать, так тому и быть.

Каким бы подлым ослом ни был Вершинин, он не был дураком и если припас для меня нечто важное, значит, так оно и есть. Значит, ему все же можно верить.

До встречи с Гришей и его матерью был еще целый вагон времени, и я решил, что использую его с пользой для дела. Стараясь не думать об Ольге, которая сейчас приходила в себя в своем семейном гнездышке, куда ночью привез ее Туманов (эти мысли доставляли мне настоящие страдания!), я решил отправиться туда, куда никто из всех участников расследования ни за что бы не отправился в силу полного отсутствия какой-либо связи этого места с убийством Селиванова. Я поехал на турбазу, где была убита моя несостоявшаяся сноха. Я отлично знал это место, потому что после разрыва с семьей, когда все почему-то посчитали меня предателем и вообще чуть ли не посторонним человеком, я ездил туда, чтобы отвезти цветы к той сторожке, где нашли труп Сони. Я сделал это для себя. Знал, что никто и никогда не узнает об этой моей, быть может, странной поездке. Но мне важно было хотя бы так причаститься к этой трагедии, пропустить ее через себя, сблизиться с душевным горем моего сына, хотя бы мысленно отправить ему все те слова сочувствия, которые родились у меня тогда, когда я подъехал к этому месту.

Домик, деревянный, типа бунгало, был опечатан после того, как в нем поработали эксперты. Но я и не собирался туда входить. Просто оглянувшись и убедившись в том, что меня никто не видит (уж не знаю, чего я боялся или стыдился), я как вор положил букет белых роз к порогу сторожки, перекрестился, мысленно попросил прощения у Гриши за то, что все так сложилось, затем вернулся в машину и уехал.

Что я собирался делать там сейчас, я и сам толком не знал. Но там убили Соню Винник, которая была первой жертвой. А неподалеку от моего дома убили вторую Соню Винник — еще одну жертву. Какое-то объяснение всему этому должно же было быть!

Повторяю: я не знал, зачем еду туда, скорее всего, это был поступок, продиктованный интуицией. Как-то же пришло мне это на ум.

Я поехал, купив по дороге букет белых роз, в Солнечногорский район. Турбаза «Рыбка» находилась в сорока километрах от МКАДа. Я так мчал, словно меня кто-то подгонял. Хотя, скорее всего, я просто хотел успеть вовремя вернуться на Патриаршие, чтобы встретиться со своей семьей. Не хотел, чтобы они решили, будто я передумал покупать квартиру, что я против того, чтобы моя бывшая жена выходила замуж за парня, который купил ей дом в Испании. Пусть будет счастлива уже. Она — вполне себе нормальная женщина, даже, я бы сказал, красивая, и только я один виноват в том, что не сумел сделать ее счастливой. Я — «бабник», «предатель», «беспринципное животное», «урод моральный», короче. Ладно, урод так урод. Я же и не возражаю. Живу себе в лесу, спаиваю своих писателей и художников, кропаю сценарии для низкопробных сериалов, зарабатываю деньги, который сам же на себя и трачу. Влюбляюсь, как правило, в чужих жен, соблазняю их, обманываю напропалую, пользуюсь ими. Думаю, я вполне заслужил все те проблемы, которые повалились на мою голову в ту ночь, когда в моей жизни появилась девушка по имени Ольга. Вот интересно, если бы она оказалась посговорчивее и я добился бы ее в первую ночь, испытывал бы я к ней те чувства, что полыхают во мне сейчас?

Думая об этом, я чуть не вписался в летящую навстречу мне «Мазду» — я рисковал, когда пошел на обгон, думал, что успею. И успел, буквально в последнее мгновение вернувшись в свой ряд. Сердце мое бухало в груди колоколом — я же мог разбиться в пыль! Конечно, это был знак — не думай дурно об Ольге.

Я свернул в лес и сбавил скорость, любуясь высоченными елями, словно в моем лесу они были не такие же красивые и величественные. Или же здесь по-другому светилась решетка из тонких и ярких солнечных лучей, пробивавшихся сквозь тяжелые широкие мохнатые ветви. Когда блеснуло озеро и передо мной открылся пейзаж с живописными редкими березами и ивами, между которыми выстроились в ряд деревянные домики, я и вовсе остановился. Оставил машину в кустах, перед въездом на турбазу, прошел под деревянной аркой с овальной деревянной табличкой «Рыбка» и, вдыхая чудесный, замешанный на ароматах хвои и трав воздух, двинулся в сторону той самой сторожки. Я хорошо знал расположение турбазы, и сторожка эта находилась уже на территории другой турбазы, которая называлась «Рыбка-2». Должно быть, у них был один хозяин, которому было выгодно по документам иметь две турбазы, которые раньше, сдается мне, были одной, большой. Между этими турбазами не было никакого забора, даже рабицы, их разделяла живая изгородь из самшита, в некоторых местах пожелтевшего и трухлявого, явно больного.

Домики были заселены, по дорожке прохаживались отдыхающие, некоторые, в основном мужчины в плавках или длинных шортах, стояли по колено в воде и удили рыбу, женщины, сидя за длинными деревянными столами, чистили улов, кто-то курил. На меня вообще не обращали внимания, каждый занимался своим делом. На веранде одного из домиков уже жарили рыбу, и запах распространялся по всей турбазе.

Я шел к сторожке, стараясь не смотреть на людей. И снова меня охватило чувство какого-то непонятного стыда, словно я собирался молиться прямо на пляже, среди раздетых загорающих или купающихся людей.

Последний раз я был здесь пять лет тому назад.

— Вы к кому? — окликнул кто-то за моей спиной, и я вздрогнул. Обернулся. Передо мной стояла высокая крепкая женщина в желтом сарафане. В руках она держала миску, полную чищеных окуньков. Щурясь от солнца, она разглядывала меня.

— К вам, — сказал я.


14

— Белые розы… — усмехнулась она и, кивнув в сторону сторожки, пригласила меня следовать за ней.

Я зашел в сумрак домика, где пахло сухим раскаленным деревом и рыбой, прижимая к груди розы. Они не пахли, словно были сделаны из пластмассы или шелка. Такие вот живые и какие-то мертвые цветы. Этот букет стоил, как вся эта сторожка.

— Так вот кто, значит, приносил тогда розы… Садитесь.

Женщина предложила мне старый венский стул, сама, стукнув миской с рыбой о раковину, вымыла руки, отчего в кухоньке сразу запахло мылом, вытерла руки о довольно-таки чистое полотенце и села напротив меня. Ей было лет пятьдесят, крепкая, загорелая, большую ее грудь обтягивал хлопковый сарафан, пальцы рук были в заусеницах, однако на них сохранился облупившийся смелый алый лак. Лицо гладкое, с глубокими мимическими морщинами в уголках маленьких серых глаз и от крыльев носа к губам. Губы ее были плотно сжаты. Заросшие соломенного цвета брови были нахмурены. На голове ее, напоминая грязную желтую шапку, торчали выгоревшие светлые волосы. Замученная примитивными условиями жизни на турбазе женщина.

— И кем вы ей приходитесь… приходились?…

— Несостоявшийся свекр, — честно признался я.

— А… понятно. Нехорошо, конечно, плохо говорить о покойниках, но лучше бы ваш сынок хорошенько присматривал за своей невестой.

— В смысле? Вам что-нибудь известно о Соне?

— Немного.

— А вы, собственно говоря, кто? Тоже сторож?

— Теперь — да. Как брата посадили, так я здесь и стала работать.

— Значит, тот человек, тот сторож…

— Да, это мой брат.

— Ну тогда, может, расскажете то, что знаете?

— Честно говоря, я никому ничего не рассказывала. Да и не спрашивал меня никто. Но вы, я вижу, человек с широкой душой, раз спустя пять лет снова приехали сюда с цветами. Вы, наверное, думаете, что она была ангелом, да?

— Ну да… — Я хотел, чтобы она говорила и говорила. Ведь она явно что-то знала. Если же сейчас ее отвлекут и скажут, что у нее родилась внучка, и она сорвется с места и исчезнет, как это произошло с Вершининым, я от злости просто лопну!

— Она же сама к нему пришла.

— К кому? К вашему брату?

— Да. Они с компанией отдыхали. Много пили, орали… Здесь часто такое случается. И разные истории, знаете ли, бывали. Брата моего никогда к столу не приглашали, кто он такой, чтобы его угощать… А в тот раз к нему в сторожку пришла одна девушка. Нет-нет, не Соня, другая. Пришла, принесла водки, закуски, колбасы там разной… Угостила и намекнула, что одной девушке позарез нужны деньги. И что если он сможет ей одолжить пять тысяч, то она будет ему благодарна. Но он может ей и подарить их, и за это она готова… Ну, вы понимаете, да?

Я почувствовал, как краснею. За свою умершую сноху, за Гришку. Какой стыд! Неужели это правда? Или же эту байку придумала эта грубая баба, чтобы выгородить своего брата?

— Вас как зовут?

— Наталья.

— А меня — Марк.

— Понятно. И что, думаете, что я все это придумала, чтобы выгородить брата?

Я отвернулся и начал рассматривать засиженную мухами кружевную занавеску на маленьком окне.

— И что случилось? Соня пришла, чтобы переспать с вашим братом за пять тысяч?

— Да у моего брата не было таких денег. Сторговались за три. Девчонка эта сказала, что минут через сорок придет девушка в голубом свитере и джинсах. Что ее зовут Соня.

— А деньги? Он кому отдал деньги?

— Той, первой девчонке и отдал.

— Вот дурак! — вырвалось у меня.

— Не то слово!

— И что было потом?

— А потом небо потемнело… Началась страшная гроза. Сашка, так зовут моего брата, подумал, что эта самая Соня к нему уже не придет. Выпил еще. Сидел, смотрел в окно, как дождь хлещет… И вдруг дверь распахивается и влетает она, эта самая Соня. В голубом свитере и джинсах. Уж не знаю, о чем они говорили, но она ударила Сашку по лицу. Она вообще была какая-то взвинченная. Все порывалась уйти. И тут оказалось, что их заперли. Или Сашка придумал это… или дверь заклинило. Но в любом случае, если бы она даже вышла, промокла бы насквозь, до нитки. Он пытался ее усадить, она обозвала его старым вонючим козлом и еще как-то… Сказала, что ни о каких деньгах не знает. А он распалился… Полез на нее. Может, настроился на девку… Размечтался, пока ее ждал. Он пьяный был, сильно. Развезло его. Но не настолько, чтобы он не смог повалить ее и сделать свое дело. Она брыкалась сильно, заехала ему в глаз кулаком, он разозлился… А еще она кричала как резаная. Он приказал ей замолчать, ее же могли услышать…

— Так, хватит! — вскричал я, не в силах уже все это слушать. — Вы сами-то понимаете, что ее подставили? Заманили, заперли в этой самой сторожке и оставили наедине с вашим озверевшим братом?!

— А зачем она тогда пришла?

— Темная история. И не смейте защищать брата! Он изнасиловал девочку и удушил ее!

Она вдруг тяжело вздохнула и тоже уставилась на эту же занавеску. Мы молчали некоторое время.

— А следователю он это рассказал?

— Кто бы ему поверил, что он деньги дал, что ему пообещали девку молодую… Вот и вы мне сейчас не верите.

— Но даже если предположить, что все это так и что какая-то стерва по каким-то своим причинам решила подставить подружку, то нормальный мужик разве набросился бы на нее? То, что она к нему пришла, еще не означает, что ее надо… что она пришла за этим…

— Не знаю… Это чисто мужские дела… Не справился со своим желанием, бес попутал, виноват, конечно. Но я бы на вашем месте искала ту, вторую, что взяла деньги.

— Так значит, говорите, что ваш брат ничего не рассказал следователю об этой девушке?

— Честно говоря, я и не знаю… Он мне рассказал это на свидании и сказал, что все это не играет уже никакой роли. И еще сказал, что удушил ее случайно, он просто хотел, чтобы она замолчала. А тут еще этот гром, грохот такой, говорю же, гроза была страшная, все попрятались, разбежались… Когда все стихло и он вышел, уже протрезвевший, потому что понял, что она мертвая, то вокруг не было ни души. И ни одной машины, конечно. Они уехали.

Я вспомнил эту историю, изложенную мне потом Гришей. Я в точности пересказал ее Кострову. «Их было десять человек, ровно столько, сколько могло разместиться в двух машинах. Десятеро приехали на турбазу и десятеро уехали».

Но если уехало с турбазы десять человек, то, выходит, Соня была одиннадцатая? Но самый главный вопрос: кто была та, вторая, которая продала Соню сторожу за три тысячи рублей? Что, если у сестер имелся один общий враг? Который сначала подложил первую Соню под сторожа, а вторую просто пристрелил? Что они такого могли сделать? Кому причинить вред? Кому они могли быть опасны? Быть может, они оказались свидетельницами чужого преступления и шантажировали какого-нибудь убийцу или грабителя. Или, к примеру, причиной их смерти были дела семейные? Наследство?!

Мне просто необходимо было встретиться с Костровым, который должен был в тот день отправиться к отцу двух сестер — Николаю Виннику.

Я позвонил ему, он сказал, что занят, и я понял, что, возможно, именно сейчас он и разговаривает с Винником.

Мне же пора было возвращаться в Москву, где уже очень скоро должна была состояться моя встреча с Гришей и Майей.

Казалось бы, после разговора с этой женщиной, сестрой убийцы Сони, я должен был разволноваться, но я почему-то успокоился. Мне показалось тогда, что я немного приблизился к разгадке убийства двух сестер Винник. Я предвкушал беседу с Фимой, которому везу этот информационный трофей. Кроме того, мне предстояло узнать тайну Вершинина, который готов был подарить еще один кусочек пазла, который, как я надеялся, еще сильнее приблизит разгадку.

Я вернулся в Москву на полчаса раньше, занял столик в кафе и заказал себе салат, чтобы съесть его побыстрее и чтобы к назначенному часу я был относительно сыт и встретил своих лишь чашкой кофе.

Они опоздали на десять минут.

Когда я увидел Майю, сердце мое сжалось. Любовь к молодому «испанцу» высушила ее, я даже успел приревновать ее, ставшую мне чужой, когда мое воображение нарисовало мне неприличную картину их ночных забав. Она сильно изменилась. Должно быть, это естественно, когда меняются условия твоей жизни. На ней был белый жакет, желтая блузка и синие джинсы. Лицо было бледным, осунувшимся. А вот глаза стали как будто бы больше, темнее, и взгляд совершенно мне не знакомый. Должно быть, она недавно плакала, потому что веки ее порозовели и казались припухшими. Я понимал ее, все-таки она собиралась окончательно сжечь все мосты, которые связывали ее с ее прошлой жизнью, должно быть, ей было нелегко проститься со своими несбывшимися надеждами или даже разочарованиями. Ведь все это составляло большой отрезок ее жизни. Кроме того, сейчас решалась судьба Гриши, которого она хотела взять с собой во что бы то ни стало.

Гриша тоже выглядел взволнованным. Он смотрел на меня так, как если бы испытывал передо мной чувство вины. Еще бы, ведь он собирался покинуть Россию, пуститься в новое плаванье, бросить меня.

— Привет. — Майя слабо мне улыбнулась. — Спасибо, что согласился.

— Да это вам спасибо, такой подарок — квартира по такой цене… — попробовал я пошутить, но у меня ничего не вышло. — Где документы?

— Сейчас нотариус подъедет, тогда все и подпишешь. Ну и деньги сразу переведешь. Ты же можешь прямо здесь, по телефону…

— Да без проблем. Хоть сейчас.

— Нет-нет, дождемся человека.

Она комкала салфетку. Она всегда комкала салфетки, когда нервничала. Или крошила хлеб или печенье.

— Как ты? — спросил я ее, мне показалось, что мы в какое-то мгновение очутились на одной волне.

— У меня все хорошо.

— Я рад за тебя.

— Гриша будет тебя навещать, ты не бойся.

— А чего мне бояться? Он уже взрослый парень, ведь так? — Я подмигнул Грише.

Честно говоря, я ожидал увидеть другую Майю — спокойную, уверенную в себе, увешанную брильянтами, пахнущую дорогими духами. Но она, видимо, чтобы не дразнить меня своим внезапно обрушившимся на нее богатством и счастьем, чтобы не рисковать сделкой, ограничилась теми украшениями, что дарил ей я.

— Что вам заказать? — спросил я.

— Кофе, — сказали они хором.

— Гриша, я хотел с тобой поговорить… Отойдем?

Гриша бросил вопросительный взгляд на мать, Майя пожала плечами. Она была ну очень напряжена.

— Не бойся, я не передумаю, и разговор будет не о квартире. — Мне хотелось ее успокоить.

Мы с сыном вышли из кафе и медленно двинулись по аллее. Я остановился, взял его за руку:

— Слушай, у меня вопрос. Только, пожалуйста, не задавай лишних вопросов. Просто это очень важно.

— Да, что случилось?

— Тогда, на турбазе… Сколько человек там было?

— Десять, — не моргнув глазом, ответил он. Мне даже показалось, что он был готов к этому вопросу. — А что?

— Ну ты же знаешь, в моем лесу убили другую Соню… Но меня интересует тот вечер, когда вся та компания убежала от грозы, когда все набились в машины и сдернули оттуда. Точно было десять?

— Да. Я потом разговаривал с Генкой Проскуриным, он сказал, что всех построил и пересчитал. Все боялись, что кого-то забудут. Их точно было десять.

— С Соней?

— Он говорит, что да.

— Они все ее знали в лицо?

— Ну да… Конечно.

— Тогда как же так могло случиться, что ее забыли?

— Хотел бы и я это узнать.

— Но если она осталась на турбазе, значит, вместо нее взяли кого-то другого.

— Не знаю… Я со всеми ними разговаривал, и до похорон, и после ездил к ним, пытался понять. И все как один твердили, что Соня поехала с ними. Что она была как раз в Генкиной машине. Дождь их всех намочил, выглядели они как мокрые курицы, многие надели на головы капюшоны курток, кто-то просто надел на голову пакет.

— А как была одета Соня, ты не знаешь?

— Да так же, как и все. Джинсы, свитер. Ничего запоминающегося. А что? Почему ты спрашиваешь?

Я начал плести ему что-то про сестер Винник, о том, что их могли убить из-за наследства, сказал, что следствие сейчас как раз прорабатывает именно эту версию. Я говорил и говорил, стараясь не смотреть сыну в лицо, и все думал, как бы плавно подойти к тому, что произошло на турбазе на самом деле. Как рассказать про заблокированную дверь сторожки, про деньги, которые были заплачены (если верить женщине в желтом сарафане) сторожем подлой твари, которая отправила Соню на съедение… Как-то все-таки мне удалось перейти на эту тему, и Гриша, слушая меня, вдруг остановился. Он слушал меня, не перебивая. Только побледнел.

— Постой… Так значит, получается, что вместо Сони в машину села та, другая, которая отправила зачем-то ее в сторожку? Но разве такое может быть?! Ты веришь этой тетке?

Я пожал плечами.

— А что ты там делал? На турбазе? Как ты там оказался?

— Цветы отвозил. — Я покраснел, кровь бросилась мне в лицо. — После нашего с тобой разговора о Соне я постоянно думал о ней, о том, что с ней произошло и что пришлось перенести тебе. Вы же с матерью меня тогда…

— Ты прости… просто я в то время был не в себе.

И мой сын, вдруг повернувшись, положил обе свои длинные и тонкие руки мне на плечи, и мы обнялись. Слезы покатились по моим щекам. Я тогда только что вернул себе сына, а через несколько минут должен был подписать документы, которые разделят нас на многие тысячи километров.

— Может, останешься? — спросил я его, когда мы снова стояли друг напротив друга. Мимо нас, толкая, шли люди, кто-то просто прогуливался, кто-то куда-то спешил. Летний вечер располагал к отдыху, приятным впечатлениям, но никак не к драме или трагедии.

— Не, па. Извини. Все уже решено. Да и не могу я оставить мать после всего, что с ней произошло.

— В смысле?

— Ну… это… Она комплексует страшно, что он младше нее, ей до сих пор не верится, что все это не какая-нибудь сказка. Она даже в салон сегодня не пошла, ну чтобы не выглядеть там… Словно ей стыдно было.

— Перед кем?

— Да перед тобой, перед кем же еще?

— Она боялась, что я передумаю?

— Типа того.

Зазвонил Гришин телефон.

— Идем, ма. — И, обращаясь ко мне: — Нотариус пришел. Пойдем? Она ждет.


15

Я приехал в загородный дом Кострова, заехал к нему во двор и вышел, нагруженный пакетами. Герман встретил меня, принял два пакета. Фима жарил мясо на кухне.

— Квартиру надо обмыть, — сказал я, кивая на пакеты. Хотел, чтобы получилось весело, но не получилось. — Здесь вино, закуска, ну и всего понемногу…

— Какую еще квартиру? Ты когда успел-то?

— Потом расскажу.

И принялся выкладывать на стол бутылки, свертки.

Разговаривать о деле в присутствии Германа мы не могли, не хотели. Он это сразу понял, положив себе на тарелку еду, сказал, что привык есть перед телевизором, и удалился.

— Что за квартира? Я просто не поспеваю за твоими событиями, — произнес Фима, разливая вино по фужерам.

— Да это потом. Ты расскажи мне про Винника.

— Ох, там совсем мужская история. Этот Николай сначала жил с женщиной по имени Алиса. Но потом она, как он сказал, изменила ему, он не смог ее простить и ушел от нее. Алиса вышла замуж за своего любовника, уже беременная от Николая. Мужу она рассказала всю правду, и они уже вместе стали воспитывать Соню. Однако отцом официально считался Николай. Он давал деньги на содержание дочери и все такое. К тому времени Николай уже был женат на женщине по имени Вера, которая забеременела от него почти в одно время с Алисой…

— Да он ходок!

— Так вот. Он сначала не говорил Вере, что у него скоро должен родиться ребенок от Алисы, а потом все как-то само выяснилось, и когда Вера родила дочку через несколько дней после рождения Сони, то в знак какого-то протеста назвала ее точно так же.

— Бабы — дуры, — вырвалось у меня.

— Но муж Алисы вскоре бросил ее, но перед этим набрал кредитов, назанимал денег у ее друзей и оставил бедную женщину в съемной квартире и без средств к существованию. Николай, конечно, помогал ей как мог, но так уж получилось, что всю свою отцовскую любовь он все же направил на вторую Соню, на дочку, рожденную от законной жены Веры. Сестры знали о существовании друг друга, но не общались. Виной всему было, конечно, поведение взрослых. Алиса постоянно настраивала свою дочь против второй Сони, рассказывала ей, в каких чудесных условиях она живет, как папа любит ее и покупает все, что ей захочется. Что у нее есть своя комната, компьютер, что их семья часто ездит на море… Старшая Соня с детства ненавидела свою младшую сестру, и это чувство было уже у нее в крови. Но потом в жизни обеих сестер все поменялось. Жизнь — она удивительная штука. И вот спустя много лет, когда девочки были уже взрослые, Николай вернулся к Алисе. А Вера спокойно отпустила его. Она увлеклась садоводством, стала разводить розы, практически переехала на дачу. Николай часто навещал их с дочерью. Казалось бы, все устроилось, и все были счастливы. Но на самом деле счастливы были все, кроме старшей Сони. Хоть отец и вернулся к ним и теперь старался уделять ей внимание, она продолжала ревновать его к своей младшей сестре. И чувство стало просто болезненным.

— Подожди… — остановил я Кострова. — Ведь ты же хочешь показать мне их фотографии, да? Я угадал?

— Ты же сценарист, писатель. Да, ты прав. Вот, смотри, — и он положил передо мной две фотографии сестер. Не близнецы, конечно, но очень похожи. Причем они взяли черты лица отца.

— А что говорит сам Николай о смерти дочерей? Он кого-нибудь подозревает?

— Нет, конечно. Он верит, что это чудовищное стечение обстоятельств.

— Что-нибудь прояснилось в плане наследства? Быть может, девочек убила, грубо говоря, третья сестра, о которой и сам-то Николай ничего не знает.

— Ну ты точно сценарист, — вдруг закатился в тихом и веселом смехе Фима. — Третья сестра!!! Это же надо такое придумать!

— Но кто-то же убил обеих сестер.

— Понимаешь, все в этой семье как бы нашли то, что искали. Алиса вернула себе Николая. Вера выкупила соседний участок земли рядом с их дачей, Николай помог переоформить все это хозяйство на нее, и она с головой ушла в свои розы, выращивает их, часть продает, но в основном просто наслаждается жизнью. Она сдает одну из своих квартир, что остались ей от двух бабушек, к тому же Николай время о времени подкидывает ей денег, так что она ни в чем не нуждается. Я все это говорю к тому, что и Вера, и Алиса как бы вне подозрений. Николай, естественно, тоже. Я понимаю, если бы убили одну из сестер, то вторую бы могли заподозрить. Но убили обеих…

— Фима, я был сегодня на турбазе «Рыбка»… — И я рассказал о своей поездке, высказав предположение, что, вероятнее всего, в тот роковой вечер на турбазе было все же не десять, а одиннадцать человек. И одиннадцатым человеком могла быть как раз старшая сестра, которая, каким-то образом попав в круг друзей младшей сестры и узнав об их планах поехать на турбазу, приехала туда самостоятельно с целью как-то навредить младшей.

— Или наоборот, подружиться с ней, сблизиться, — неожиданно предположил Костров. — Но что-то пошло не так, быть может, между ними вспыхнула ссора или же они не поделили парня…

— Фима, ты очень хорошо думаешь о людях. Целью старшей Сони было навредить младшей, иначе зачем бы она заманила ее в сторожку, предварительно содрав плату за интимную услугу со сторожа? Она могла быть влюблена в моего Гришу… — сказал я, удивляясь тому, что эта светлая мысль пришла мне так поздно. — И для нее главным было опорочить невесту в глазах Гриши.

Мы начали размышлять на эту тему, благо, она была вполне себе реальная, правдоподобная. И все бы ничего, но она не имела никакого отношения к убийству самой старшей Сони в нашем лесу и уж точно не касалась убийства Макса Селиванова.

— Вот чувствую, тепло, — сетовал Фима, — но не горячо. Ладно, давай выкладывай, что там с квартирой.

Я рассказал ему о сделке, которую совершил сегодня, приобретя по сходной цене свою же, как бы собственную квартиру у моих родных.

— Ничего себе! Вот так подфартило твоей бывшей женушке! — покачал головой удивленный Костров. — Ее новый муж купил ей виллу в Коста-Бланке? Круто. Вот и не верь после этого в любовь.

Мне оставалось только развести руками. Что я мог сказать о любви, когда события последних дней, словно сговорившись, все до одного трубили о существовании этой самой любви. Ольга, Герман, Туманов, я сам, Костров… Все мы были влюблены. Тема любви носилась в воздухе, как ядовитый сквозняк. Вот и Вершинин не далее чем сегодня днем выразил свое мнение об этом: «Просто я лишний раз убедился, что миром правит любовь». Вот интересно, а он какую именно любовь имел в виду? О ком шла речь?

— Что ж, Марк, ты сегодня неплохо потрудился. Я и не ожидал, что ты поедешь на турбазу. Браво. Все хорошо, все мы землю роем, но пока что стоим на месте, вернее, топчемся.

Я собрался было уже сесть за руль, чтобы отправиться к себе в лес, как до меня дошло, что я же напился вина! И о чем я только думал? Покупка квартиры совсем вскружила мне голову. Конечно, это была не совсем покупка, просто мне была выдана доверенность на распоряжение квартирой, но смысл нашей встречи как раз и состоял в том, чтобы ускорить сделку, поскольку ее оформление по всем правилам требует достаточно длительного времени. Фраза, брошенная Фимой «А твоя бывшая тебя не кинет?», слегка напрягла меня, но потом я про нее забыл. Даже если предположить, что она через час уже отзовет свою доверенность, что ж, эта мерзость останется у нее на совести. Но моя интуиция подсказывала мне, что сделка все же состоится и что мое искреннее желание помочь моим близким (Майя вызывала во мне массу противоречивых чувств) не станет предметом глумления.

Я сказал Фиме, что собираюсь вызвать такси. Мне просто необходимо было как можно скорее отправиться домой, чтобы встретиться с Вершининым и поговорить с ним. Кроме того, я все-таки переживал за свой бар.

— Что ж, поезжай.

— А что будем делать с Германом?

— Пусть пока поживет здесь.

Уже в такси я вспомнил, что не спросил у сына, что же будет с его романом, с его любовью, с девушкой Леной. Я набрал его номер, но абонент не отвечал.


Неприятное чувство собственника охватило меня, когда, въезжая в лес, я увидел, что окна моего бара светятся. День выдался таким тяжелым и густым на события, что я бы (фантазии мне не занимать!) не удивился, если бы увидел в окне самого себя, разносящего напитки.

В баре было оживленно, я увидел много знакомых рож, и все они мне улыбались. Саша Коневский, замещавший меня, бросился ко мне обниматься:

— Ты уж не сердись, но меня просто уговорили открыть бар. Пойла оставалось еще много, да и закуски тоже. Так что…

— …заходи и чувствуй себя как дома, да?

Я старался не злиться, но получалось это с трудом. В сущности, меня здесь любили и уважали. Хотя, быть может, мне это только казалось? Думаю, многие презирали меня за то, что я пишу сценарии «мыльных» сериалов. А с другой стороны, каждый в своем творческом озере выплывал как мог. Деньги по-прежнему остаются мерилом состоятельности и вызывают, помимо зависти, немного уважения. Так уж заведено в этом мире. А деньги у меня были всегда.

— Ты молодец, — сказал я Коневскому, раздавая скупые улыбки посетителям моего бара, здороваясь с ними кивками.

— С деньгами все в порядке, я потом за все отчитаюсь. Ты знаешь.

— Спасибо, Саша.

Среди моих милых пьяниц Вершинина не было. Я поднялся к себе наверх, переоделся и отправился к моему ручному шизофренику-фантасту по той же самой дороге, где уже давно, припудренная пылью, просохла кровь моего друга Макса.


16

— А, ты, Марк? Проходи!

Он распахнул мне дверь своего дома, и я увидел, что Дмитрий пьян. Он был дома один, в гостиной на столике стояла почти пустая бутылка с водкой, блюдце с колбасой. Он праздновал рождение внебрачного ребенка, о котором пока еще, как я предполагал, никто не знал. Поэтому, наверное, он обрадовался мне, посвященному в его тайну.

— Поздравляю! — Я обнял его, почувствовав под руками твердый скелет.

— Спасибо, друг! Проходи, выпьешь за здоровье моего сына?

— А твоя жена… Она ничего не знает?

— Упаси бог! — замахал длинными руками Вершинин. — Люда давно живет своей жизнью, да и дети мои выросли. Им от меня нужны только деньги. А мне-то счастья хочется, любви!

Вот оно, волшебное слово, мостик к теме, которая толкала меня в спину и заставила прийти поздно ночью в дом Вершинина. Любовь.

— Любовь, это да… Я понимаю тебя, Дима. Кстати говоря, ты обещал мне рассказать что-то о любви… Помнишь?

— Да! Конечно! — И Дима, вскочив с дивана, бросился к книжному шкафу и выудил откуда-то из закнижных недр прозрачную и невесомую, расшитую цветами шаль.

— Узнаешь? — И, не дожидаясь ответа, сказал, сияя глазами: — Это Зоина шаль!

— И?… — Я почувствовал себя круглым дураком. Ну при чем здесь Зоя, если она уже умерла. Она уже ничего не скажет. — Хочешь сказать, что Зоя что-то знала?

— Нет, я не то хотел сказать. Это она, понимаешь, это она была у тебя тем вечером. И машину угнала сам понимаешь зачем. Хотела тебя подставить. И выбрала именно тебя не потому, что испытывала к тебе неприязненные чувства, вовсе нет! Просто после того как она убила Макса и его любовницу, она поняла, что ей крышка, что ее посадят, и решила отвести от себя подозрения, прокатившись на твоей машине.

— Дима, что за бред ты несешь?!

— Это не бред! В ту ночь я сам отправился к тебе за коньяком. Я же тебе говорил, у меня проблемы с романом… Короче, вышел я ночью и пошел к тебе. У тебя свет горел, ты убирался и слушал музыку. И уже почти возле двери, но не той, что выходит в сад, а у основного входа в твой бар, если можно так выразиться, я запутался ногами вот в этой шали! Ты хотя бы понимаешь, что это значит?

— Смутно… — ответил я, чтобы не выдать своего волнения и чтобы Вершинин не понял, насколько для меня вся эта информация важна. Пусть говорит дальше, пусть убеждает меня в том, что это Зоя убила Макса! Вот интересно будет послушать! Жаль, что я сам никогда в жизни не поверю в эту версию.

— Да как же ты не понимаешь?! Мы же все, ну абсолютно все, с самого начала, с самого первого дня, вернее, еще ночью поняли, что убийца среди нас. Что это местное преступление, понимаешь? Здесь, в нашем лесу, собралось весьма интересное общество. Все люди неординарные, так называемые творческие личности, у которых в голове, помимо гениальных идей, полно и тараканов. У каждого из нас есть своя тайна. И ты, как никто другой, знаешь это. Сколько тайн все мы тебе рассказали, и что еще осталось в потаенных уголках наших душ! Помимо плагиата, сворованных картин или сюжетов к ним, любовниц, параллельных жизней! Вот возьми меня, к примеру! У меня есть вторая семья, и именно моя молодая любовница придает мне сил, наполняет меня смыслом жизни. Да я живу для них, понимаешь! И все свои деньги будут тратить на них, чтобы они были счастливы. Вот и у доктора тоже была жизнь, о которой никто из нас и не задумывался. Да, многие из нас видели, что он скрывает в своем доме девушку. И все полагали, что она его любовница. И только потом выяснилось, что это не он ее прятал, то есть эта тайна касалась не его лично, а этой самой девушки, той самой, которая нам вчера разносила пиво. Что это была ее личная тайна, что это у нее были проблемы, и он как бы лечил ее. Но Макс, помимо того, что был доктором, был еще и мужчиной. И все знали, что у него время от времени ночуют какие-то девушки, женщины, в частности натурщицы…

— Зоя, да? Я знаю, что она была влюблена в Макса и что из-за этой своей любви, получается, и погибла.

— А почему она погибла?

— Да потому что сердце ее не выдержало. Выпила много, потом Ольгу увидела в пустом, как ей казалось, доме.

— А почему она напилась накануне?

— Говорю же — нервы!

— Нет, Марк. Все дело в том, что она, видимо, узнала, что Макс влюблен.

— Ты имеешь в виду Ольгу?

— Да какую Ольгу! — Он махнул рукой в воздухе, словно отталкивая от себя эту версию. — Про Ольгу-то она знала, Макс наверняка сказал ей, потому что невозможно ночевать в доме, не зная, что где-то за стеной проживает еще один человек. Думаю, вот Зойка-то как раз и знала, что между Максом и Ольгой ничего нет, что они просто друзья. Что он лечит ее. Может, поначалу и ревновала, но потом явно успокоилась. И выглядела последние месяцы вообще счастливой. Да, мы все знаем, что она переспала со всеми нашими художниками и скульпторами, но, очевидно, она считала это частью своей работы. После утомительных сеансов позирования немного размяться и получить удовольствие. Но это все мои предположения, конечно. И уж точно я ее не осуждаю…

— Дима, ближе к делу.

Он широко и как-то мечтательно улыбнулся. Видимо, тема любви волновала его сейчас куда больше поиска оригинальной концовки романа.

— Да ты пойми, не появись в его жизни этой самой Сони Винник, он был бы жив.

— Откуда ты это взял? Кто тебе сказал, что Соня Винник…

— …была любовницей Макса? А как еще объяснить ее появление в нашем лесу? Не на крыльях же она прилетела сюда! Она, как я предполагаю, была у Макса в постели, когда к его дому подошла подвыпившая Зоя. Понятное дело, что она приходила туда уже не первый раз, то есть знала, что Макс спит с молоденькой девушкой, и страдала от этого невыносимо. У нее просто сердце разрывалось!

Я налил себе водки. Слушать весь этот бред было невыносимо.

— И?

— Поскольку Макс все же не отказался окончательно от Зоиной любви и принимал ее иногда у себя в отсутствие Сони, не зря же она и после его смерти отправилась к нему домой, как к себе… Так вот, она бывала там часто и знала, где и что хранится. А потому, не в силах выносить новую пассию Макса, Зоя, натура эмоциональная, страстная, в какой-то момент принимает решение убить Соню. Думаю, что пистолет она увидела у Макса, ну или у кого-нибудь еще из художников, почти у каждого более-менее обеспеченного мужика в доме хранится пистолет, и у меня, кстати, тоже есть…

Так вот. Как-то раз, когда Зоя была у Макса, она забрала у него пистолет, резиновые перчатки и в ту ночь, когда Соня снова приехала к Максу, Зоя крепко выпила для храбрости и отправилась ее убивать. Думаю, она постучала в окно спальни или просто заорала. Предполагаю, что она едва стояла на ногах. И шаль-то свою роскошную эту набросила, чтобы скрыть пистолет, который она держала в руке (в хирургической перчатке) наготове.

Возможно, Макс крепко спал, а Соня, разбуженная криками Зои, вышла на крыльцо, и вот тут-то и произошло самое интересное. Зое надо было заманить Соню подальше от дома, чтобы Макс не услышал звука выстрела. Думаю, она сказала, что хочет ей показать что-то важное, что имеет отношение к Максу. Или что-то рассказать о нем. Что именно она ей сказала, чтобы выманить на дорогу, мы уже никогда не узнаем. Но Соня пошла с ней. Вероятно, к тому времени проснулся Макс, от его шагов проснулась и Ольга. Макс вышел на крыльцо и увидел лишь спины удаляющихся женщин, он окликнул Соню, бросился за ней, Ольга выбежала следом. Но между Максом и Ольгой было слишком большое расстояние, чтобы Ольга смогла увидеть убегающую после двух выстрелов Зою. Когда она прибежала на место, то увидела лишь два трупа. Ни звука машины, ничего такого не было, понимаешь? Ольга какое-то время еще находилась рядом с телами, у нее был шок. Она стала думать, как ей поступить, чтобы в убийствах не обвинили ее саму. А Зоя, не теряя времени и протрезвев окончательно после выстрелов, побежала к тебе, потому что твой бар был ближе всего. Вряд ли она понимала, чем ты ей можешь помочь. Ей просто было страшно. Она бежала и видела уже перед собой камеру, решетку и миску с тюремной кашей. Думаю, в тот момент она, тихая алкоголичка, прежде всего хотела напиться. Увидела тебя в окно, как ты подметаешь полы, возможно даже, постучала, но музыка у тебя шарашила на всю катушку, и ты ее не услышал. Тогда она обошла твой дом, вошла в садик через калитку, оставив на дороге свою шаль, и хотела уже постучать в твою внутреннюю дверь, и тут ее взгляд упал на открытые ворота гаража. И там была твоя машина.

— Ты еще скажи, она забралась ко мне на балкон по ветке дерева, взяла ключи, спустилась, завела машину…

Да, я пытался иронизировать, но Ольга-то в свое время вполне реально воспользовалась моим балконом и веткой яблони, чтобы сбежать. Так почему бы и не подняться таким же образом.

— Мысль о машине могла прийти ей гораздо позже… — Я включился в ход его мыслей. — Она могла забраться ко мне на балкон единственно с целью спрятаться, а потом спуститься в бар и напиться. Но когда она забралась в спальню…

— …то увидела на столе ключи от машины! — заорал впавший в детство пьяненький Вершинин. — И вот тогда-то ей и пришла в голову мысль сесть в машину и рвануть из леса в Москву с тем, чтобы обеспечить себе алиби. Так что, скорее всего, тебя никто не собирался подставлять. Просто она села в машину, прокатилась по дороге, надеясь выехать из леса, и произошло это как раз в ту минуту, когда Ольга уже направлялась к тебе, поэтому она и не увидела машины.

— А не услышала она ее из-за музыки, которая звучала в баре, ведь она была уже наверняка возле моих дверей, — добавил я, и мне эта версия начинала нравиться все больше и больше.

— Вот именно! И получается, что Зойка выехала на твоей машине, заметь, руки у нее были в резиновых перчатках, которые она взяла из дома Макса, но когда уже выехала и покатила в сторону шоссе, то поняла, что пьяна, что это опасно, что она может разбиться или же ее остановит полиция… Словом, она решила вернуться. И вернулась она как раз тогда, когда Ольга была уже у тебя, но музыка еще продолжала звучать. Она заехала в гараж, вернула на место ключи…

— Нет, она их не возвращала, я нашел их в машине, на сиденье.

— Тем более! Это еще правдоподобнее!

— И еще. На голове человека, который угнал мою машину, была бейсболка.

— Зойка могла ее надеть. Может, у тебя в машине была бейсболка?

— Да, даже две… — И почему я только сейчас об этом вспомнил?! Кстати говоря, Фима ничего не сказал мне, проверяли ли их эксперты или нет. Скорее всего, да. — Но как-то трудно представить, что Зоя, находясь в таком волнении, сумела так все предусмотреть, сориентироваться, чтобы надеть бейсболку. Словно она знала, что если машину засечет камера, то ее силуэт с бейсболкой будет больше похож на мужской.

— Да, согласен, но в остальном все безупречно, согласись!

Я слушал его и думал о том, что если когда-нибудь эта версия подтвердится, то я поставлю богу свечку — о таком спокойствии я мог только мечтать. Ведь остальные версии заставляли думать, что у меня есть реальный враг. А Зоя — какой она мне враг. Так, несчастная, брошенная женщина, в алкогольном опьянении решившаяся убить свою молодую соперницу.

— Но пока что никто не знает о связях Винник с каким-либо мужчиной.

— Все правильно! — Вершинин продолжал гнуть свою линию. — Она была слишком молода, чтобы открыто встречаться с мужчиной, который годится ей в отцы. Конечно, она скрывала эту связь, привязанность, любовь, если хотите. Уж кому, как не мне, это знать?! Если ты не забыл, вчера одна из таких вот юных прелестниц родила мне сына! Думаешь, она афишировала наши отношения? Нет! И только забеременев, она призналась во всем своей матери, и мне пришлось встретиться с ней и убедить ее в том, что моя ласточка и наш малыш никогда и ни в чем не будут нуждаться. Брак я, конечно, не обещал, но многие взрослые люди, особенно из простых семей, готовы согласиться и на такие условия…

Мне снова захотелось ему врезать по физиономии. Какой же гадкий и циничный этот Вершинин! Купил себе ребенка, который родил ему еще одного ребенка. Почему бы и не жениться на девочке? Зачем обманывать жену и унижать семью молоденькой любовницы?

Однако, вспомнив свои похождения (целая вереница чудесных юных красавиц выстроилась в моем воображении!) и ту боль, что причинял я сам своими просьбами избавиться от ребенка, я прикусил, что называется, губу. Вершинин сволочь, а я — так тем более. Он хотя бы сохранил жизнь младенцу.

Однако моя мысль перенеслась в другую плоскость, в другое измерение, где царствовала моя последняя и самая отчаянная любовь. Принадлежащая сразу трем мужчинам и одновременно никому. Пациентка Макса, жена Туманова и любовница Германа. Да если бы она только позволила мне себя любить и если бы забеременела, да я готов был сам принимать у нее роды каждые девять месяцев, и так всю жизнь. Я бы любил ее любую — располневшую, с влажной от молока грудью, растрепанную, в ночной рубашке или в фартуке за плитой, спящую, расчесывающую волосы перед зеркалом, прикорнувшую на диване под теплым пледом, хохочущую над первым лепетаньем нашего первенца, бегущую под дождем под разноцветным нелепым зонтиком… И, конечно, я бы женился на ней, и пусть говорят, что печать в паспорте ничего не меняет — меняет. Только муж будет допущен в палату к своей жене как самый близкий человек, кроме того, брак позволяет без проблем уладить имущественные дела; печать в паспорте — это то, что делает женщину более спокойной и уверенной в том, что ей доверяют, что ее любят и хотят прожить с ней всю жизнь. Об этом я слышал от многих и многих женщин, а потому кому, как не им, я могу верить? Если же Оля не захотела бы этого самого фиолетово-волшебного штампа в паспорте, то я выполнил бы и эту ее просьбу беспрекословно. Да что там, я готов был делить ее с Тумановым и Германом, лишь бы она хотя бы время от времени приходила ко мне, позволяла себя любить…

— Ты отдашь мне ее шаль?

— Конечно, забирай! Так значит, ты поверил мне? Ты понял, что эти два убийства — результат сильных чувств, страсти? Что она сделала все это из-за любви!

— Да, похоже на то…

— Выпьем?

А что еще мне оставалось делать? Мы выпили, затем еще. Вершинин вдруг пристал ко мне, чтобы я подсказал ему финал его романа. Я, который не прочел ни строчки его творения, вспомнив одну из своих творческих затей, предложил ему закончить роман обнаружением параллельной планеты, находящейся точно над Землей и вобравшей в себя все проекции всей поверхности и живущих на нем существ, в том числе и людей. И чтобы эта гигантская проекция сообщалась с Землей силой мысли.

Вершинин, услышав такое и мгновенно прокрутив сюжет в своей явно больной голове, крепко задумался.

— Марк… ты серьезно?

— Ну да, а что? — Я положил в рот дольку лимона и начал жевать, потеряв интерес уже ко всему происходящему. Вечер был загублен окончательно.

— Ты даришь мне этот сюжет, эту твою блестящую идею?

— Дарю.

— Может, тебе с гонорара процент заплатить?

— Бутылки коньяка будет вполне достаточно, — усмехнулся я, чувствуя, как кислый сок струится по моему горлу.

Кому поверил? Шизофренику? Моральному уроду! Господи, какое счастье, что я узнал его получше. Теперь хотя бы буду знать, кто такой господин Вершинин и с чем его едят.

Однако, испытывая жгучее желание, чтобы и ему тоже было кисло и чтобы с его физиономии сошел весь сахар, я спросил, просто так, первое, что пришло мне в голову:

— Так ты говоришь, что у каждого более-менее приличного мужика в доме имеется пистолет? Оружие?

— Ну да! — Он вытянул лицо в идиотско-простодушной гримасе и захлопал глазами.

— Значит, у тебя тоже есть, да? Ты же вроде бы приличный человек!

— Конечно! У меня и разрешение имеется!

— И ты хранишь его, как положено, в сейфе?

— Да нет, просто в письменном столе… В ящике. В сейфе я деньги храню. А пистолет должен быть всегда под рукой. Это я так решил. После того, как убили Макса.

Мы выпили еще, пока я не почувствовал, что сейчас заплачу. Со мной такое бывает. Редко. Это когда становится очень уж жалко себя. Ну на самом деле, не слишком ли много всего навалилось на одного человека? Конечно, по сравнению с бедным Максом я был хотя бы жив. Но что это за жизнь такая, когда тебя вот-вот осудят за двойное убийство, которое ты не совершал, когда твой друг Ефим Костров тихо ненавидит тебя и мечтает придушить подушкой (чтобы потом побыстрее бежать к любимой жене), когда девушка, в которую ты влюблен, вернулась к мужу, а любовник, из-за которого она чуть не потерялась в этой жизни, вдруг воспылал к ней любовью, и теперь, наверное, она снится ему по ночам…

— Мне пора, Дима.

— Может, еще по одной? — Блаженная улыбка не сходила с его лица. Видимо, его мозг все еще продолжал хранить мою подсказку для романа, и он предвкушал предстоящую работу.

— Нет-нет, мне уже хватит. До дома бы дойти. Надо же, напоил меня, кого, бармена, мать твою!

Обычно-то бывало наоборот!

— Ты мне пакет какой-нибудь дай, куда шаль положить.

— А… Все-таки забираешь шаль…

К чему он это сказал? Непонятно.

Он вышел, отправился искать пакет. Я времени даром не терял…

— Ну, что ж, если не хочешь на посошок, тогда ладно… Но мы с тобой договорились, да?

— В смысле?

— Я никаких свидетельских показаний давать не буду. Разбирайтесь сами.

Мысленно я все же заехал ему по красной, мокрой от пота физиономии.

Я нетвердой походкой двинулся к выходу. Потом вдруг остановился.

— Постой… Но главное-то мы не выяснили!

— В смысле?

— Где Зоя взяла пистолет.

— Как где? Думаю, у Макса или у своего любовника, Илюши Безобразова!

— А кто-нибудь это проверял?

— Ты что?! — Он по-детски приложил указательный палец к своим надутым губам. — С какой стати это проверять, если никто на Зойку не думал?

— И то правда… А тебе она нравилась?

— Кто? Зойка-то? Конечно. Она не могла не нравиться. Красивая. Эффектная, а тело какое! — И он поцеловал свою щепоть в знак восхищения.

— Так и ты с ней… это… Она бывала у тебя?

— Ну… — часто задышал он, не соображая, то ли ему признаться в любовной связи с натурщицей, то ли нет. Но, видимо, решив, что сегодня вечер откровений, мелко затряс головой, соглашаясь. — Да, было дело.

— Так, может, она у тебя пистолет-то взяла? — предположил я, пристально глядя на Вершинина.

— У меня? Да ты что?! Я не показывал ей пистолет. Да и вообще она не могла знать, что он у меня есть.

— А ты проверь.

Надув губы, Вершинин крутанулся на месте и, теряя равновесие и чуть ли не падая, двинулся в сторону письменного стола, заваленного книгами и бумагами. Открыл ящик и замер. Затем сунул туда руку и принялся шарить. Он долго возился там, шурша какими-то предметами и бумагами. Потом медленно повернул ко мне голову и посмотрел растерянно:

— А его нет… пистолета-то…


17

Утром ко мне в бар приехали Костров с Ракитиным. Я вышел к ним умытый, но совершенно не готовый к серьезному разговору. Голова моя раскалывалась после вчерашнего безобразия с Вершининым. «Да, друзья мои, — подумал я, глядя на эту парочку друзей, которым я позволил так активно вмешаться в мою жизнь, — интересно мне было бы взглянуть на ваши рожи, если бы я поведал вам о куске пестрого шелка с его легендой».

Я не знал, с чем они приехали. Скорее всего, Фима рассказал Ракитину о моей поездке на турбазу «Рыбка» и разговоре с сестрой убийцы Сони Винник.

— Время идет, а у нас ничего нет, — произнес Костров, принимая из моих рук чашку горячего кофе. Вторую чашку я поставил перед Ракитиным. Тот сидел с недовольным лицом и о чем-то думал. Возможно, у него было просто несварение или такая же головная боль, как и у меня.

— Уж не арестовывать ли вы меня приехали? — мрачно пошутил я.

— Пока нет, — усмехнулся Ракитин.

— Тогда я могу задать вам вопрос?

— Давай, — махнул рукой Фима. — Что за вопрос? Не нашли ли мы убийцу доктора?

— Да нет, вопрос куда более легкий. Я о бейсболках, которые были в моей машине. Надевал ли одну из них кто-то другой? Нет ли там следов ДНК чужого человека?

— Нет. Точно нет, — мгновенно получил я ответ Ракитина. И я понял, что Костров поделился с ним всей информацией, касающейся моей машины. Получается, что я оплатил дорогущую экспертизу, сэкономив государственные денежки. — Твоей машиной воспользовались подготовленные люди, угоняли ее в перчатках.

— Люди?

— Ну это я так просто выразился. Предполагаю, что это был один человек, но близкий тебе. Скорее всего, кто-то из местных.

Круг замкнулся, причем в который уже раз!

— Вы для этого приехали? Что ж, весьма серьезный повод. Ну что ж, хотя бы на кофе сэкономите.

— Марк, не злись! — мягко одернул меня Костров. — Но мы правда зашли в тупик.

Мне бы сейчас вынести Зойкину шаль, но, представив, какой хохот поднимется в баре, когда я озвучу версию Вершинина, я передумал.

— А что Винник, я имею в виду, отец? Родители Сони? Отец и две матери убитых девушек? Кто-нибудь знает, с кем встречалась последняя Соня? Студент или кто там…

— Ее мать высказала предположение, — начал неуверенно Ракитин, — что Соня встречалась вовсе и не со студентом.

— В смысле?

— Для девушки ее возраста роман с молодым парнем — это естественно, и спрашивается, зачем из этого делать какую-то тайну? Так вот, она высказала предположение, что у дочки был роман со взрослым мужчиной. И что она нарочно назвала его студентом, потому что он годился ей в отцы.

Призрак Вершинина занял место за соседним столиком, он широко улыбался, помахивая мне рукой.

— Макс? — вырвалось у меня.

— Вполне возможно, — вмешался Костров. — И если предположить именно этот вариант, то получается, что первой и главной жертвой был как раз твой доктор, и мотив сразу вырисовывается — ревность!

Может, эта парочка вчера ночью подслушала наш разговор с нервным фантастом?

— Но если это так, то выходит, что наша Ольга это скрыла. Спрашивается, почему? — возмутился Фима, словно уже заранее согласился с этой версией. Как же легко его было в чем-то убедить!

— Но она могла и не знать. — Я бросился на защиту своей любимой.

— Вот уж никогда не поверю, — ухмыльнулся Фима, забывшись, что работает на меня. Надо же, так быстро переметнулся на сторону Ракитина, разве что на колени к нему не сел и щеки не облобызал в знак преданности и дружбы!

И тут он поймал мой острый, как рапира, взгляд и замолк.

— Что вы такое несете? Выдумали роман молоденькой девчонки с нашим Максом! Да вы его просто не знали! Он не такой и никогда не стал бы заводить себе любовницу, которая годилась бы ему в дочери! Он был нормальным мужиком и если и позволял себе расслабиться с женщиной, не связываясь с ней браком, то это могла быть натурщица, я не знаю, какая-нибудь приятельница, с которой его связывала теплая и долгая дружба. И даже если предположить невероятное, что Соня была его любовницей, то я на правах его друга могу клятвенно заверить вас в том, что относился он к ней в высшей степени уважительно и уж точно не допустил бы, чтобы она ночью ушла из его дома… Это вообще полный бред! Макс был добрейшей души человек, и совесть его была чиста. Если бы он был беспринципным бабником, таким, к примеру, как я (у меня это просто сорвалось с языка), то разве упустил бы он возможность уложить в койку Ольгу?! Вы же видели ее, она просто ангел… Мужчины по таким с ума сходят.

Вот и я тоже сошел. Окончательно. Мне было стыдно признаться даже самому себе в том, что мне доставляет удовольствие просто произносить ее имя!!!

— Но кто-то же их убил! — воскликнул вдруг Фима, теряя самообладание. — Может, твой Селиванов и не был любовником Винник, но она-то могла в него влюбиться. Может, она была его пациенткой или они просто познакомились где-то, он ей помог, выписал рецепт или довел до дома или больницы… Словом, они могли где-то пересечься, и она, Соня, влюбилась в него. Нашла его, приехала, позвонила в его дверь, он открыл. Она могла выдумать какую-нибудь болезнь только ради того, чтобы иметь возможность встречаться с ним, приезжать к нему. Но если между доктором и Ольгой были чисто дружеские отношения, во что я верю, потому что теперь знаком с ней и понимаю, что она за человек, то Соня могла воспылать к нему страстью и ездить к нему в тайне от родителей в надежде, что он все же ответит на ее чувства.

— Ну ты и нафантазировал, Ефим! — Я был разочарован.

— Да тут уже и не знаешь, что вообще думать!

Ракитин попросил еще одну чашку кофе. Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке, возможно даже, что он испытывает стыд передо мной, что приехал ко мне как бы за помощью, за советом. Или же его просто притягивало место преступления, я не знаю, и он думал, что разгадку следует искать в нашем лесу.

— Когда я опрашивал твоих друзей, Марк, один из них сказал, что видел машину, старенький «Жигуленок», в кустах. Но не с той стороны, где дорога идет к шоссе и где установлена камера, а с другой, со стороны деревни, — сказал Ракитин. — А ведь мы деревенских вообще не опрашивали. Сосредоточились на писательском поселке.

Вот тебе и представитель правоохранительных органов! Опуститься до признания низкого качества своей работы, и перед кем? Перед подозреваемым! Тоже мне, профессионал!

С другой стороны, разве не мог он увидеть во мне уже просто человека и даже друга? Возможно, он испытывал по отношению ко мне чувство вины за те подозрения, что заставляли его воспринимать меня как убийцу? И лишь пообщавшись со мной и заручившись Фимиными рекомендациями, он переменил свое мнение обо мне?

Звонок телефона буквально вспорол тишину. Кто бы это мог быть?

Гриша!

— Извините, это сын. — Я вышел в сад. — Слушаю, сынок.

Учитывая мою профессию и способность предугадывать какие-то события, а также любовь к неожиданным поворотам сюжетов (чем и нравились продюсерам и режиссерам мои сценарии), я вдруг представил себе, как услышу от Гриши, что они дали задний ход и теперь он хочет назначить мне час, чтобы снова встретиться и поговорить, объяснить, почему они передумали продавать мне квартиру. К примеру, нашелся покупатель, который даст на несколько миллионов больше, да хотя бы на один миллион! Что ж, за те несколько секунд, что разделяли его «Привет, па!» от последующих слов, я успел уже подготовиться ко всему. Однако жизнь — она тем и хороша, что редко, когда угадываешь ее повороты и сюжеты.

Гриша сказал, что сейчас отправит мне номер телефона риелтора, который в данный момент как раз готовит документы для сделки. Еще сказал, что, чтобы ускорить процесс, я мог бы заплатить ему дополнительно, и тогда он, в свою очередь, тоже кому-то заплатит, и все произойдет гораздо быстрее, и что уже на этой неделе квартира будет моей.

Я улыбнулся, радуясь тому, что мой прогноз не оправдался. Я поблагодарил Гришу, спросил, когда они выезжают, поскольку вчера при встрече Майя, передавая мне ключи от квартиры, сказала, что они улетают на днях.

Гриша ответил, что завтра. Я пожелал ему всего самого хорошего, сказал, что буду ждать его сообщений, звонков и, конечно же, что мой дом — это его дом, куда он может приехать в любое время и жить сколько угодно. Спросил про машину, он ответил, что будет на ней ездить, когда приедет в Москву, и что он поставил ее в гараж к своему другу. Напоследок я предложил ему еще денег, мало ли, вдруг потребуются, он удивился и сказал, что деньги у него есть и что мне теперь вообще не следует париться по этому поводу.

Я был счастлив, что мы окончательно помирились с сыном, что теперь у нас с ним начнется новая жизнь. Я даже мысленно уже покупал билет на Коста-Бланку и даже присматривал там себе небольшую квартиру-студию неподалеку от сына…

И тут увидел в траве маленькую белую коробочку. Поднял. «Эналаприл». Лекарство. Странно, откуда оно? Вроде бы в моем доме никто не страдает сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Из кустов мне помахал Вершинин: привет, мол, Марк, видишь, это Зойка-сердечница обронила, когда к машине шла…


Фантазии и видения, возникающие в моей похмельной голове, становились опасными — так можно и с ума сойти.

Я вернулся в бар. Коробочка с таблетками лежала у меня в кармане. Ну не готов я был тогда озвучивать эту версию с Зойкой. Как сказал бы мой Гришка, уж больно она была стремной.

— Так что там с «Жигуленком»? — спросил я, как ни в чем не бывало.

— Будем работать, — сказал Ракитин. — Ну что ж, спасибо за кофе. Было очень вкусно.

Он уехал, а Фима остался.

— Где Герман? — произнес я, когда уже услышал шум отъезжающей машины.

— Дома. Жалеет, что не взял камеру, чтобы снимать соседских голубей. Они почти ручные.

— Да уж, где слоны и носороги, а где голуби. С Ольгой не разговаривал, не знаешь, как она там?

— Не в курсе.

— Интересно, они окончательно помирились с мужем или нет? — Я, произнося это, словно полоснул себя ножом по сердцу. Просто мазохизм какой-то! А мне всего лишь хотелось услышать, что у Ольги с мужем уже никогда не восстановятся отношения. Однако Костров промолчал.

— Я вижу, Ракитин вцепился в тебя мертвой хваткой, значит, дела у него не очень-то, а?

— Да не то чтобы вцепился… Просто дело какое-то запутанное. Но все равно мы считаем, что мотив надо искать в личных отношениях жертв. В смысле, к кому-то из них кто-то явился ночью, чтобы выяснить отношения. Но что-то пошло не так…

— А пистолет? Тоже случайно оказался в руках убийцы?

— Некоторые постоянно носят его при себе, особенно состоятельные люди, проживающие в сельской местности — бизнесмены, фермеры…

Где-то я уже это слышал… «…почти у каждого более-менее обеспеченного мужика в доме хранится пистолет, и у меня, кстати, тоже есть…» Голос Вершинина заполз мне в мозг вкрадчиво, словно змея. Да только голову этой змее я отсек.

И тут словно кто-то толкнул меня, и я заговорил против своей воли.

— Слушай, что вообще происходит? — У меня и голос прорезался, и возмущение накрыло меня с головой. — Что это за специалисты работают в системе МВД?

— Ты это о чем?

— Сначала перевернули весь мой дом. Типа, обыск делали. И я до сих пор не знаю, кто украл мои деньги. Теперь вот моя машина… Как ты думаешь, когда подозрение падает на меня и мою машину угоняют, чтобы нарочно меня подставить, разве не надо обследовать и мой сад, к примеру? Ведь не по воздуху же летел этот угонщик или угонщица, чтобы залезть в мой гараж, машину… Да и ключи наверняка взяли, забравшись на балкон по яблоне…

— Конечно, осматривали местность, — неуверенно пробормотал Костров. — Но к чему эти вопросы? Ты что-то нашел?

— Да, нашел! Вот! — И я извлек из кармана штанов коробочку с таблетками от давления. — Это не мое, но обнаружил я эту коробку буквально только что, в траве, неподалеку от калитки, ведущей в мой сад!

Фима вертел коробку в руках.

— Интересная находка.

— Интересные криминалисты у вас, скажу я тебе.

— Ну, во-первых, я не работаю там, если ты забыл. И уж никак не могу отвечать за действия криминалистов. Но я могу показать это Ракитину?

— А ты сам как думаешь?

— Хорошо. Покажу. А кто-нибудь из твоих лесных приятелей заходит к тебе домой через внутреннюю дверь, что со стороны сада?

— Нет. Зачем? Их интересует выпивка, поэтому они идут, так сказать, через парадный ход, прямо в бар. Только Ольга той ночью пришла с другой стороны.

— Но та дверь тоже ведет в бар?

— Да. Просто она не хотела, чтобы ее кто-нибудь видел, как я понимаю, поэтому она решила пойти кустами, спрятавшись в зелени яблонь. У меня же и перед калиткой яблоня растет, и внутри, как раз перед входом в дом, и ветви ее тянутся прямо к моему балкону.

— Из твоих друзей больше никто ничего не вспомнил?

— Нет, — солгал я, скрывая бредовую версию Вершинина.

Я отлично понимал, что стоит мне только ее озвучить и привлечь к расследованию самого фантаста в качестве свидетеля, как дело сразу, типа, раскроют и благополучно закроют, повесив двойное убийство на несчастную натурщицу — ей-то уже все равно. А мне хотелось знать правду. Вот почему я предпочел помалкивать.

— Хорошо, я понял. Вот Ракитин вернется, я передам ему таблетки, пусть он отдаст их на экспертизу, там снимут отпечатки пальцев, и тогда станет ясно, кто бродил под твоим балконом и, возможно, угонял машину. А ты что собираешься делать?

— Честно?

Фима закашлялся.

— Хочу придумать предлог, чтобы встретиться с Ольгой. Типа, допросить ее, позадавать вопросы, связанные с Максом. Фима, я хочу ее увидеть, понимаешь! Я по ее взгляду пойму, счастлива она или нет.

— Ты влюбился… Зачем? С ней столько проблем. Оставь уже ее в покое!

— Не могу ее забыть, понимаешь? Если ты помнишь, она обратилась именно ко мне за помощью, а не к своему Туманову. Я вообще не понимаю, на что они оба надеются? После того, что им пришлось пережить, после ее двухгодичного отсутствия… Думаешь, он в душе ее простил? Уверен, что у него просто сработал инстинкт собственника, который заставил его вернуть свою вещь. Ну или в крайнем случае отцовский инстинкт.

— Вот как? А тебе не приходило в голову, что он ее по-прежнему любит?

— Нет, не приходило. Иначе он не стал бы жить с другой бабой. Что ты так на меня смотришь? Да, она не женщина, а баба, самая настоящая хабалка, которая окрутила его…

— Ты кровь собрал? — перебил он меня.

— Какую еще кровь?

— Марк, я просил тебя состричь ворс ковра, что в крови, из твоей московской квартиры, и дать мне, чтобы я передал на экспертизу. Забыл?

— Забыл… — сказал я, хотя на самом деле даже не то, что забыл, а просто пропустил мимо ушей, поскольку не счел нужным вообще заниматься этой ерундой. Квартирные воры… Зачем исследовать их кровь? Бред! — А это обязательно?

— Понимаешь, Марк, дело трудное, много всего непонятного и нелогичного, совпадения какие-то дичайшие… То две Ольги у Туманова, то две Сони Винник, и обе убиты, то у тебя машину угоняют, то в твою квартиру воры забираются, то переворачивают в твоем лесном доме все вверх дном, и это не эксперты… Ну все крутится вокруг тебя!

И ты к тому же успел переспать со второй женой Туманова, к которому вернулась Ольга, в которую ты влюбился!!! У Сони Винник был парень-студент, который, может, к тому же еще и пенсионер! Мы ничего не знаем, она окружила свой роман тайной. И как она вообще оказалась в лесу?! И кто оставил рядом с твоим домом эти чертовы таблетки? Плюс еще и Герман нарисовался! Как-то все это нужно разгребать!

— Ладно, состригу я ворс ковра, убедил. Только все это — пустая трата времени.

Я хотел сказал ему еще что-то очень важное, что крутилось в моей голове и не давало покоя уже несколько часов, но это «что-то» было столь неуловимо, что постоянно ускользало от меня. Думаю, всем знакомо такое чувство. Вот тревожишься, чувствуешь, что тебя ожидает что-то неприятное, и иногда просто не можешь понять, откуда этот сквознячок опасности дует. И эта тревога пахла почему-то кофе…

Ладно. Жизнь-то продолжается.

Я оглядел свой бар, подумав о том, что это место в последнее время стало эпицентром каких-то странных, нелепых попоек с целью узнать хотя бы что-то новое о Максе, об убийствах. Сколько сил потрачено, а нервов?! И в конечном итоге у нас что? Бредовое предположение Вершинина о том, что всех пристрелила сердечница Зоя. А не слишком ли проворна она оказалась в ту роковую ночь, чтобы, пристрелив и любимого человека, и его предполагаемую молоденькую пассию, забраться ко мне на второй этаж, взять ключи и отправиться искать новые приключения на свою задницу…

В какой-то момент мне стало смертельно скучно. Я взял спрей, тряпку и принялся вычищать и без того чистые (спасибо Саше Коневскому) столы. Фима строчил что-то себе в блокнот. В баре было тихо, в распахнутое окно вливался чудесной музыкой птичий гомон, и если бы не смерть, что витала в воздухе и царапала душу, я чувствовал бы себя вполне счастливым. Не к этой ли деревенской идиллии и спокойствию я всегда стремился, не здесь ли, в этом доме, в моем кабинете мне хорошо работалось, и я чувствовал себя полным творческих и физических сил?

Я вышел в сад и, чтобы не мешать Кострову, позвонил фермеру Занозову, заказал ему как ни в чем не бывало продукты, затем, вернувшись, достал из морозильной камеры соленую рыбу, намереваясь ее к вечеру разморозить и подготовить к ужину. Потом сварил яйца, залил их холодной водой с тем, чтобы потом очистить. Я не мог представить себе, что меня арестуют, а потому старался хотя бы создать видимость того, что ничего не случилось.

Но потом, когда все дела были сделаны, и я понял, что не могу больше вот так сидеть без дела, и меня прямо-таки потянуло в Москву, я сообщил о своем намерении уехать Кострову.

— Поеду, соберу для тебя кровавый ворс с ковра, — сказал я. — Не могу больше тут сидеть. Я оставлю тебе ключи и поеду, хорошо?

— Ок, — произнес, не поднимая головы от блокнота, Костров.

И я поехал в Москву.


18

Я, словно неопытный юноша, стоял перед дверью квартиры Туманова, не решаясь нажать на кнопку звонка.

Я был во всем белом и чувствовал себя почему-то совсем молодым. Сердце мое билось так, что, казалось, его удары слышны на несколько этажей. Я предвкушал встречу и одновременно боялся ее. Не знал, что говорить, как себя вести. Хотя причина визита лежала у меня в кармане. Образно выражаясь. Я собирался расспросить Ольгу о Зое. Мне нужны были детали, подробности, какие-то особенности их отношений с Максом.

Позвонил. Она не сразу открыла. Вид у нее был заспанный. Она была в белой в голубую полоску пижаме. Волосы рассыпались по плечам. Я ее разбудил.

— Проходи. — Она равнодушно махнула рукой и пошла в глубь квартиры. Я за ней, захлопнув за собой дверь.

Туманова дома не было. Ольга привела меня на кухню, включила чайник, села возле окна за стол, подтянув колено правой ноги к подбородку, обхватив его руками, как подросток. Закрыла глаза и ровно задышала, словно желая хотя бы на несколько минут вернуться в свои сны.

— Судя по твоему виду, убийцу Макса вы не нашли, — наконец проговорила она, глубоко вздыхая и открывая уже глаза. Повернула голову ко мне, посмотрела мне в глаза: — Что случилось? Почему ты здесь? Тебя Костров послал?

— Как ты, милая? — И я, сам не ожидая от себя такой смелости, взял ее руку в свою и легонько сжал.

Она не отняла руку! Позволила несколько секунд подержать ее.

— Да как… Никак, — она пожала плечами. — Он делает вид, что простил меня, а я — что рада этому. Хотя на самом деле мы оба знаем, что все закончилось. Думаю, он скоро удочерит меня, и дело с концом. — Она устало улыбнулась, как человек, окончательно запутавшийся в этой жизни.

— Выходи за меня, — сказал я, оглушенный биением своего сердца, которое запрыгало в груди и поднялось прямо к горлу, мешая дышать.

Она мягко выдернула свою ладошку из моей ладони и посмотрела на меня с подозрением:

— Ты спятил, что ли? Марк? Ты чего?

— Не могу без тебя…

Эти простые слова и фразы я произносил впервые в своей жизни. И от того, как она их воспримет, зависела моя судьба. В тот момент я был готов взять ее вместе с Германом, с Тумановым, неважно, чтобы только видеть ее, слышать ее голос, иметь возможность дышать одним с ней воздухом. Все эти избитые слова о любви посыпались на ее голову, как увядшие цветы, не производя на нее никакого впечатления. Она просто удивилась, и все.

— Зачем тебе это? — наконец спросила она. — Ты хочешь, чтобы я снова вернулась в лес, только теперь не прятаться, а открыто разливать пиво твоим пьяным писателям и художникам, да? Чтобы я пропалывала грядки с луком в твоем садике, а не у Макса. Ты такой жизни мне желаешь?

— Мы можем жить в Москве, у меня есть квартира, даже теперь две! Я могу бросить бар! Ты, что хочешь ты? Скажи, я все для тебя сделаю!

— Да в том-то и дело, что ничего не хочу. Мне нравится спать, читать и слушать музыку. Это все. И от мужчин меня просто воротит. Не обижайся.

— Ладно… Забудь, что я тебе сказал. Я так и думал, что ты откажешься. Но и молчать тоже не мог. Скажи, что ты знаешь об отношениях Макса с Зоей?

Я готов бы зажмуриться, предполагая, что такой грубый переход от темы любви к вопросам убийства вызовет в ней злость, презрение или что-нибудь в том же духе. Но никакой реакции не последовало. Она совершенно спокойно отвечала мне на вопросы, понимая, что все это делается не из любопытства, а ради общего дела — поиска убийцы нашего друга.

— Зоя… Да, она бывала у Макса. Всегда приходила подшофе. Думаю, она была всерьез влюблена в него и страдала из-за того, что он к ней равнодушен, что ли… Нет, она тоже вызывала у него симпатию, иначе он не оставлял бы ее у себя, но все же в лесу знали, какая она…

— Какая?

— Милая, славная, красивая, но несерьезная. Но поскольку я все же жила в доме, то есть довольно близко к тем комнатам или кухне, где между ними происходили какие-то разговоры, то невольно могла что-то услышать. Так вот, она постоянно говорила ему о любви, говорила, что готова бросить свою профессию и поселиться у него, что будет ему готовить, убираться, все что угодно, чтобы он ее только не прогонял.

— А он? У него не было других женщин?

— Были, конечно. Но он открывал им дверь поздно ночью, когда я либо укладывалась спать, либо уже спала. Это были тихие и тайные свидания. Он стеснялся этого. Но вот скрыть визиты Зои ему не удавалось. Она была шумная, громкоголосая и так цокала своими каблуками по полу… Она старалась выглядеть очень женственно и даже по лесу по лесным тропам ходила, проваливаясь каблуками в землю.

Я извинился, метнулся на лестницу и позвонил Кострову:

— Фима, выйди из бара через садовую дверь и осмотри тропинку, которая ведет из леса к той двери, через ворота или калитку. Есть ли там на земле следы от женских шпилек, от тонких каблуков?

Я ждал его ответа недолго. Он перезвонил. Сказал, что перед воротами вся земля в таких вот глубоких проколах.

Я поблагодарил его и вернулся к Ольге.

Она посмотрела на меня с усмешкой, все поняла и спросила:

— Ты это серьезно, Марк? Думаешь, это Зоя?

— Если бы ты подтвердила, что Макс был влюблен в Соню, в юную девушку, к которой его и приревновала Зоя, то все встало бы на свои места.

— Но я не видела Соню! Ни разу в своей жизни.

— Но ты могла хотя бы предположить, что эту связь с ней и скрывал Макс. Что живи он один дома, ему было бы легче и не так стыдно, как перед тобой.

— Да это его жизнь, и с какой стати ему передо мной было бы стыдиться? Лишь потому, что он намного старше ее? Ей же не четырнадцать! Нет, Марк, вы идете по ложному пути.

— Но она в ту ночь была у моего дома и, возможно, в моем доме

И я, который боялся этой версией вызвать насмешку Кострова, выложил все то, что узнал от Вершинина, Ольге.

— Интересная версия… — протянула она. — Шаль, говоришь, таблетки, следы каблуков… Да только кое-что не сходится. Чисто технически.

— В смысле? Думаешь, она не могла позаимствовать у кого-нибудь из своих друзей-художников пистолет или, к примеру, подняться ко мне в спальню за ключами, чтобы просто сбежать из леса? Не подставить меня, нет, а просто, находясь в состоянии шока, аффекта, попытаться сбежать!

— Каблуки мешают, — вдруг сказала она. — Ты говоришь, что возле ворот Костров обнаружил следы каблуков. Подумай хорошенько, если бы она, к примеру, в состоянии этого самого аффекта застрелила сначала Соню как соперницу, а потом, случайно нажав на курок, пальнула в Макса, быть может, еще и не зная, что это он, просто увидела силуэт человека на дороге… Так вот, как ты думаешь, она побежала бы прочь от места преступления на каблуках? Или все-таки сбросила их, схватила, чтобы не оставлять как улику, и побежала бы босиком?

Она была права. Конечно, она скинула бы с себя неудобные для бега туфли. И ко мне прибежала бы босиком!

— А ты не можешь вспомнить, что за шум был, кто кричал, почему ты проснулась?

— Кричала девушка, что-то типа «Не надо!», вроде как молила о пощаде… Потом какой-то мужской голос был, не разобрать, ну а дальше — два выстрела.

— Ты сразу выбежала на дорогу?

— Нет, не сразу. Во-первых, я была сонная, к тому же я испугалась! Я же сначала заглянула в спальню к Максу — его там не оказалось, потом позвала его, а уж когда увидела распахнутую дверь и домашние тапки на крыльце, поняла, что он по привычке, машинально сунул ноги в свои уличные башмаки и тоже побежал на крики.

— Ты сразу поняла, что это кто-то чужой кричит?

— Ну да. Не забывай, что Макс был доктором и что к нему обращались многие за помощью. Первое, что мне пришло в голову, что кто-то пришел к нам с бедой, а когда закричала женщина, то я вообще подумала, что она рожает. Разве могла я предположить, что сразу же за этим прозвучат выстрелы и будет убит мой дорогой Макс? Ты даже представить себе не можешь, что испытала я там, на дороге, когда обнаружила трупы… Ведь это так несправедливо!

— Не слышала ли ты звука удаляющихся шагов или звука машины?

— Нет-нет. Я тоже думала об этом. Но кругом стояла такая тишина… Думаю, что тот, кто стрелял, увидев меня, просто спрятался в лесу. Второй выстрел, как я полагаю, был нацелен на свидетеля, другое дело, что мы так и не знаем, кто из них стал первой жертвой. Вот поэтому нам непонятен мотив, и мы все, и следователь в том числе, блуждаем в потемках. Как в лесу. Но если бы я пришла чуть раньше, когда убийца еще не успел свернуть с дороги и углубиться в лес, то я стала бы третьей мишенью. Но я не видела убийцу. Ты мне веришь, Марк?

Я вдруг так не вовремя вспомнил Кострова, который в первую очередь подозревал именно ее, Ольгу. Да и ее поведение свидетельствовало о том, что она виновата и прячется. Почему я поверил ей сразу и безоговорочно? Неужели сработало ее обаяние, ее милое, нежное личико с распахнутыми невинными глазами?

Она вдруг улыбнулась.

— Марк, а ведь ты сейчас подумал о том, что убийцей могла оказаться я…

Вместо ответа я ухмыльнулся, потом попытался сделать обиженное лицо.

— Все сложно, да?

— Ты любишь своего мужа? — Я решил резко переменить тему.

— Конечно. Осипа невозможно не любить.

— И ты простила ему любовницу? — Я намеренно произнес это слово.

— Ему было очень больно, когда я исчезла. А он из тех мужчин, что не могут долго переносить одиночество. Думаю, что он просто пытался как-то жить дальше. К тому же он ведь нашел меня, знал, где я, что я в безопасности. Возможно, он подсознательно ждал моего возвращения.

— И ты его не ревнуешь?

— Нет.

— Значит, это не любовь.

— Думай как хочешь. Осип — широкой души человек, он настоящий, и когда-нибудь я буду с ним счастлива. Нам обоим нужно время.

Мне было пора уходить. Все, что мне было нужно узнать, я уже узнал: она меня не любит, и про роман Макса с Соней Винник ей ничего не известно.

Мы с ней тепло попрощались, и я поехал на свою московскую квартиру.

Подстриг свой ковер с бурым пятном крови, положил ворс в конверт. У меня не было никакого желания оставаться там и дальше. Я решил, что приглашу специалистов из клининговой компании, чтобы привели здесь все в порядок, что обязательно заменю замки и поставлю квартиру на сигнализацию.

Быть может, с гонорара куплю новую мебель и занавески, новое постельное белье, полотенца, одеяла. Возможно, к зиме и вовсе переберусь в Москву. Теперь, когда я остался совсем один и мой сын, скорее всего, будет жить в Испании, мне надо будет подумать о создании новой семьи. Да, конечно, я и до его отъезда был совершенно один, ведь мы же были в ссоре, и я понятия не имел, удастся ли мне вернуть сына или нет, но вот сейчас, когда мы с ним снова стали семьей и когда во мне проснулся настоящий отцовский инстинкт, и я понял, как Гришка дорог мне, он снова исчезает.

Быть может, мне повезет, и я встречу хорошую девушку, которая родит мне детей, и у нас сложится семья.

Так я фантазировал, запирая свою квартиру, в которой мне было неприятно находиться еще и потому, что здесь я познакомился довольно близко с сожительницей Осипа Туманова — еще одной Ольгой. Настоящей стервой. Как бы и мне не нарваться на такую вот вампиршу…

Перед тем как вернуться домой, в лес, я решил заглянуть в одно кафе, чтобы перекусить. Захотелось побыть одному, спокойно поесть и подумать над тем, как мне жить дальше. И вот когда принесли окрошку, тут-то и раздался звонок риелтора, который спросил меня, готов ли я заплатить ему деньги за ускоренное оформление покупки квартиры. Я сказал, что, конечно, готов, но перед этим я хотел бы с ним встретиться лично и увидеть те документы, которые уже есть в наличии. Одно дело — разговаривать с Гришей или Майей, близкими мне людьми, другое — с риелтором, совершенно чужим мне человеком.

Я сказал ему, где сейчас нахожусь, и он, представившись Леонидом Борисовым, сообщил, что подъедет в кафе минут через сорок.

Я съел окрошку, приступил к курице и, когда уже добрался до творожной запеканки, в кафе вошел высокий, спортивного телосложения парень, блондин, во всем голубом, летнем, легком.

Уж не знаю, почему, но я с тех пор, как Гриша рассказал мне об их желании продать мне квартиру, постоянно ждал какого-то подвоха. Думаю, это было связано с тем, что я заранее не доверял тому «испанцу», с которым моя Майя решила связать свою жизнь. А что, если он какой-нибудь мошенник и решил просто развести мою бывшую женушку на деньги?

Леня Борисов разложил передо мной документы. Их было много: свидетельство о регистрации квартиры, собственницей которой являлась Майя, выписка из домовой книги, пачка квитанций об оплате коммунальных услуг, доверенность на Борисова и еще какие-то бумаги…

— Осталось только получить техпаспорт, — сказал Леня. — Надо бы доплатить, если хотите ускорить процесс.

Я спросил, сколько, взял у него фирменный бланк с указанием его имени и банковских реквизитов, угостил парня кофе и спросил, не знает ли он какую-нибудь клининговую компанию, чтобы прибраться в квартире. Он порылся в своей сумке и достал визитку. Я поблагодарил его, и мы распрощались. И уже перед самым уходом он вдруг вспомнил что-то, притормозил у выхода, вернулся ко мне и сказал, что посудомоечную машину он увезет в субботу, мол, удобно ли мне это.

— Посудомоечную машину? Не понял…

— Просто у меня друг вернется с дачи на своем микробусе, и тогда мы заберем.

— Все равно не понял. Зачем увозить посудомоечную машину?

Квартира, которую я оставил Майе, была обставлена хорошей мебелью и техникой. Я сам лично выбирал посудомойку.

— Так я же как бы купил ее у Майи. Она вам не сказала?

— Нет.

— Ну если вы мне не верите, то можете сами ей позвонить, если она, конечно, еще не улетела.

— Нет-нет, Леонид, все в порядке. Конечно, приезжайте в субботу.

Мы условились о часе, и он ушел.

Я допил кофе и поехал практически уже на свою квартиру. В сущности, мне оставалось только дождаться дня регистрации сделки, и все — дело в шляпе!

Майя, какая же ты росомаха! Зачем продала посудомойку риелтору? Из чувства благодарности к его способностям? Или чтобы мне досадить? Но ведь это же полный бред, тем более что на сэкономленные с этой выгодной сделки деньги я могу купить себе ну очень много посудомоечных машин! Ерунда какая-то…

По дороге на эту квартиру я то злился, то успокаивался из-за этой мелочи, пока рука вдруг сама не потянулась к телефону и я не позвонил Майе. Но ее уже не было в Москве — ее телефон молчал. Должно быть, она уже сидела на берегу моря и, щурясь на солнце, наслаждалась жизнью, подаренной ей молодым и горячим «испанцем». И ей уже не было дела ни до меня, ни до квартиры. Она порвала с прошлым, то есть со мной, и теперь жила настоящим — своей любовью к новому мужу, приятными хлопотами, связанными с переселением на дорогую виллу, ну и, конечно, интересами Гриши. Она очень любила сына, и хотя бы это успокаивало. Я был уверен, что теперь он будет объектом ее еще более пристального внимания и она сделает все, чтобы он ни в чем не нуждался, чтобы был счастлив в Испании. Майя и Гриша были невероятно близки. И если Майя решила связать свою жизнь с молодым парнем, то непременно с согласия Гриши. Если бы жених сыну не понравился, она сразу рассталась бы со своим любовником-«испанцем».

Никаких родственных или иных чувств, связанных с квартирой и ее обитателями, я не испытывал, стоя уже под дверью и пытаясь вспомнить хотя бы что-то из своей прошлой семейной жизни. И только слабый аромат кофе, зародившись где-то в глубине мозга, щекотал мои ноздри. Я никак не мог понять, что происходит и откуда это тревожное состояние. Что такого могло произойти со мной, что я увидел или услышал, а может, и подумал, что заставляет меня так волноваться? Какая-то недосказанность, может, несоответствие, что-то такое, что заставляет мой мозг выдавать такую странную реакцию и даже панику.

Быть может, все дело в том, что моя бывшая жена обрела счастье с другим человеком? Что встретила мужчину, который в сто, а может, и в тысячу раз лучше меня? Может, все дело в моем самолюбии, которое пнули носком женской туфли?

Нет-нет, все не то…

Не знаю, зачем я позвонил, словно там мог кто-то быть. И был очень удивлен, когда услышал шаги. Это кто там еще?! Может, мастер, который отсоединяет посудомоечную машину и готовит ее к вывозу? Кто? Или соседка, которой оставили ключи, чтобы она поливала цветы? Майя очень любит цветы, у нас дома всегда было много красивых экзотических растений, даже лимоны и апельсины, что росли на теплой лоджии.

Дверь открылась, и я увидел парня в полосатых мятых шортах. Круглое лицо в обрамлении влажных темных кудрей, волосатая широкая грудь, на плече татуировка в виде синего дракона. Карие глаза смотрят спокойно, даже приветливо.

— Привет, — сказал я. — Ты кто?

— Влад. А ты?

— Меня зовут Марк, я купил эту квартиру.

— Ни хрена себе, — хохотнул Влад. — Вообще-то я заплатил хозяйке за месяц вперед.

— И сколько, интересно?

— Тридцатку.

— Что-то маловато, не находишь? Трехкомнатная квартира в центре…

— Так я потому и снял, что цена нормальная.

— Ты по объявлению снимал?

— Да ты входи, чего на пороге-то говорить.

Он великодушно позволил мне войти в квартиру. Первое, что мне бросилось в глаза, — это пустота, отсутствие какой-либо мебели! На полах в тех местах, где раньше стояла мебель, ламинат был гораздо светлее, оранжевее. Ни ковров, ни картин, ни занавесок, ничего!

— А где мебель? Продал?

— Да я что, похож на идиота? Здесь ничего не было, когда я приехал.

— Так как ты нашел эту квартиру?

— Я старший брат приятеля хозяйки, Гришки. Он по своим сказал, вот я и заинтересовался. Приехал, мы с хозяйкой быстро договорились. Она уезжала, спешила.

— Я Гришин отец. Бывший муж хозяйки, — произнес я, думая только о том, чтобы как можно скорее освободить мою квартиру от этого парня. — Слушай, это какое-то недоразумение. Я купил эту квартиру, понимаешь?

— Что, у своей бывшей купил?

— Да, ей очень были нужны деньги. Она в Испанию с новым мужем укатила.

— А… Ну тогда понятно. Да ладно, мужик… Марк, не парься. Верни деньги, и я хоть сейчас уйду. Мне проблемы не нужны.

— Договор хотя бы есть?

— Договор? Какой? Нет никакого договора. Впустила меня в квартиру и уехала.

— Сколько тебе нужно? Тридцать?

— Лучше, конечно, сорок, если по чесноку.

— Хорошо. Ты помнишь номер своей банковской карты?

— Конечно!

— Если прямо сейчас переведу тебе деньги, ты уедешь?

— Конечно. Я и вещи-то не успел перевезти, так, самое необходимое…

Я перевел ему деньги прямо со своего телефона. Распрощался с Владом, который оказался на редкость нормальным парнем. Остался один и осмотрелся.

От прежней уютной квартиры остались лишь стены. Ясно, что Майя все продала. Но зачем? Боялась, что им с Гришей не хватит на покупку студии в Коста-Бланка? Что ж, весьма предусмотрительно с ее стороны. Но по отношению ко мне — просто свинство. Или же она вычла из стоимости квартиры именно стоимость мебели и техники, поэтому так дешево мне ее продала?

Уж не знаю почему, но я чувствовал себя обманутым. Как-то все грубо, пошло, отвратительно. Так и хотелось набрать номер Гриши и все у него выспросить.

Ядовитая мысль, что и риелтор Борисов — фальшивка и что Майя могла уже сегодня утром отозвать свою доверенность, прожгла мне сердце.

Меня просто затрясло. Что же это получается? Что и Гриша-то как бы помирился со мной исключительно для того, чтобы обмануть меня, выманить кучу денег?

Да что я им плохого-то сделал? Да если бы им нужно было, я и так отдал бы им деньги, чтобы он купил себе квартиру в Испании, рядом с матерью.

Я позвонил Борисову. Абонент не абонент. Мне стало и вовсе не по себе. Я позвонил еще раз, еще… И когда он взял трубку, я ушам своим не поверил — хотя бы он реально существовал и не скрывался от меня.

— Леонид? Там с доверенностью Майи все в порядке?

— В полном. Можете быть спокойны, и, если хотите, я помогу вам найти хороших жильцов. У меня тут одна семья готова снять в вашем районе за шестьдесят тысяч. Вас это устроит?

Да, меня это устроило бы. Но все равно, решил я, пока ничего не стану предпринимать, дождусь уже свидетельства регистрации сделки.

С тяжелым сердцем я покинул квартиру. Просто не знал, куда мне ехать. В лес не хотелось — там все напоминало об Ольге, обыске, убийствах, проблемах… В другую квартиру не мог — там, как мне казалось, еще пахло кровью квартирных воров.

И я поехал в загородный дом Фимы (нейтральная территория!), надеясь увидеть там Германа, с ним и напиться.


19

Я целую неделю прожил в доме Ефима за городом. Чувства мои атрофировались, и был бы жив Макс, я отправился бы сразу к нему, в его тихий и такой добрый дом, где попросил бы меня подлечить, как лечил он в свое время Ольгу. Но Макса не было, а мысль довериться врачам мне не приходила. Но что-то сломалось во мне после отъезда сына и бывшей жены. И даже документы на квартиру, которые я получил от риелтора Борисова, не помогли мне, не вызвали радости. Да, я осознал, что сделка была честной и что меня никто не собирался подставлять, но я по-прежнему оставался равнодушным ко всему. Герман, как мне показалось, тоже находился примерно в таком же растерянном состоянии. И когда Ефим сообщил ему, что он может возвращаться домой, он попросил его разрешения пожить еще какое-то время в его доме. Должно быть, и ему надо было как-то собраться с мыслями, силами, разобраться в себе. Такие уж мы нежные, творческие люди, хрупкие, как тонкое стекло.

Костров вернулся к жене, и меня уже не интересовало, как шло следствие. Я знал, что если убийцу найдут, то я узнаю об этом первый. Но ничего не происходило, совершенно ничего. Иногда Фима приезжал, чтобы задать какие-то вопросы, и я каждый раз удивлялся тому, насколько они, как мне тогда казалось, далеки от тех, которые могли бы быть связаны с Максом. Что же касается Сони Винник, то я-то о ней вообще ничего не знал. Я знал, что Фима иногда ездил в лес, должно быть, встречался там с моими товарищами, о чем-то говорил. По моему поручению он выбросил ту закуску, что я готовил в баре накануне того, как я провалился в депрессию. Тухлые яйца и рыба — этот воображаемый натюрморт только усиливал мою тоску. Все, ну просто все усугубляло мое и без того упадническое настроение. Хорошо еще, что в то время мне не надо было работать над очередным сценарием — у моих продюсеров пока не было достаточно денег, чтобы начать новый проект. Однако один из них как-то позвонил мне и намекнул, что следующий сценарий должен быть детективом. Я чуть не расхохотался. Знал бы он, куда меня самого втянули, в какую крепкую и запутанную криминальную историю, вот получился бы крутой детектив. Да только кого сделать убийцей? Ольгу? Германа? Кого? Может, меня самого?

Мы с Германом варили себе по утрам каши, на обед — супы, вечером жарили шашлык, пили красное вино, много читали, смотрели телевизор, но в основном спали. Я просил рассказать о его поездках, о работе оператора, он, как-то напившись, рассказал мне о том, как противно ему было жить с женщиной-шефом, как мерзко он себя чувствовал и как в конечном счете перестал себя уважать. Однако именно с ее помощью он заключил три серьезных контракта на фильмы, заполучил в друзья известных американских и английских операторов и продюсеров, не говоря уже о том, что именно она помогла ему с покупкой дорогой видеотехники. Конечно, я потрошил его, вызывая на откровенность, спрашивая об Ольге. Он признался, что в те вечера, что у него ночевала та женщина, он знал, что Ольга страдает, что она наверняка где-то поблизости, смотрит в окна его квартиры. Удивительно, как я не прибил его тем вечером, когда все это услышал. В сущности, он был слабаком и сам это отлично понимал. Как понимал и то, что потерял Ольгу. Навсегда.

И вот как-то раздался звонок телефона, и Герман, стряхнув с себя сонную оцепенелость и хандру, вдруг куда-то засобирался, начал укладывать свои вещи, вызвал такси. Его ждали в Москве, приехали какие-то важные для него люди. Он пришел в себя буквально за несколько минут, принял душ, оделся, пожал мне руку и бегом побежал к машине. «Скотина», — сказал я ему, крепко обнимая. А что делать, мы за эти пару недель стали с ним настоящими друзьями.

Мне тоже пора было возвращаться уже в мою жизнь. Я составил план действий. Сначала приведу в порядок две свои квартиры, свяжусь с Борисовым, чтобы он подыскал мне квартирантов в одну квартиру, в другую буду присматривать мебель и все необходимое для того, чтобы она приобрела более чистый, свежий, обновленный и жилой вид. Хотелось комфорта и уюта.

За две недели моего добровольного заточения Гриша звонил мне дважды, спрашивал, как у меня дела. На мои вопросы отвечал неохотно, вяло, объясняя это тем, что перекупался или перегрелся на пляже. Про мать я не спрашивал, но он сам как-то сказал, что с ней все в порядке. Уж не знаю, почему, но больше всего я боялся, что он скажет, что она ждет ребенка. Вот тогда бы я за нее попереживал. Беременность, молодой муж, чужая страна — я полагал, что все эти перемены в комплексе вряд ли пойдут ей на пользу. Должно быть, я сам к тому времени был похож на развалину, и мне казалось, что и все вокруг тоже без сил и кислые.

После того как Герман уехал, мне позвонил Костров.

— Ну что, уехал наш оператор? — спросил он, чем сильно меня удивил.

— А ты откуда знаешь?

— Мне по штату положено, — ответил он мне сухо. — Я сейчас приеду.

— Хорошо, приезжай. Ужином накормлю.

— Вот и отлично.

Я решил последовать примеру Германа, принял душ, переоделся, чтобы выглядеть более-менее прилично. Хотя до бодрости мне было еще далеко. В ожидании Фимы я даже пропылесосил!

Стемнело, когда я услышал шум подъезжающей машины. Я налил вина в два бокала и устроился на кухне в ожидании друга.

Не знаю, как у меня тогда мозг не взорвался, когда в кухню вошла Майя. Джинсы, свитер, кроссовки. Я не видел ее примерно три недели, и за это время она превратилась в настоящий скелет! Глаза запали, вместо щек — страшные впадины.

— Привет, Марк, — сказала она, неуверенно проходя и устраиваясь напротив меня.

— Ты? А где Костров?

Она не ответила. Я сделал несколько глотков вина.

И вдруг похолодел.

— Гриша? Что с ним?

До нее тоже, видимо, дошло, что она одним своим видом могла напугать меня до смерти.

— Нет-нет, с ним все в порядке.

— Ты дура, что ли? — огрызнулся я. — Ты видела себя в зеркало? У тебя такой вид, будто ты кого-то похоронила.

Она взяла бокал с вином, предназначенный Кострову, и отпила.

И вот тут я понял, что так тревожило меня и не давало покоя. Ее рука, держащая бокал. Тонкие пальцы. Я смотрел на них, и мой мозг отказывался воспринимать то, что я увидел.

Я протянул руку и коснулся маленького перстня с агатом.

Она усмехнулась и спрятала руку под стол.

— Это все из-за тебя… — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Ты о чем?

— Я знала, конечно, слышала, что любовь проходит, но не была к этому готова.

— Майя! — Я вдруг подумал, что она пьяна. Что пришла ко мне пьяная. Слишком странно звучали произнесенные ею слова. Или ее челюсть сводила судорога?

— Если бы не ты, не твои постоянные измены, у нас все могло бы быть иначе.

— Ты за этим пришла? Или… Постой… Твой муж, «испанец»… Он… умер?

Она снова усмехнулась, достала пачку сигарет и закурила. Я впервые видел ее курящей!

— Их было две сестры, и обе Сони, — сказала она. — Старшая всегда ревновала младшую. Такое часто случается, когда одна живет в нужде, а другая — в богатстве и любви. В тот день на турбазу отправилась компания из десяти человек. Среди них — наша Соня, ты знаешь. Несмотря на то что сестры общались, старшую Соню туда не пригласили, и она приехала туда одна, на такси. Она знала это место. А поехала она туда с определенной целью — опорочить свою сестру и расстроить свадьбу с Гришей. Может, хотела сделать компрометирующие ее снимки, может, еще что… Напоить, к примеру, и подставить так, чтобы она оказалась вместе с другим парнем. Сволочь, понимаешь? Она рыбу ловила неподалеку от сторожки. И сторож этот стал к ней клеиться. Ну она и придумала, как сделать так, чтобы оставить сестру с ним. Сказала, что наша Соня за деньги готова с ним переспать. Тут гроза началась, все стали собираться. Началась паника. Эта гадина сказала, что кто-то из компании повредил ногу и находится в сторожке, что ему нужно срочно принести бинт или просто помочь добраться до машины. И наша Сонечка побежала, влетела в сторожку, а там… Словом, их заперли в сторожке, двоих. Сторож, оказывается, заплатил старшей деньги за младшую, и когда наша Соня начала вырываться, кричать, возможно, ударила его, он и озверел, набросился на нее, она заорала… Думаю, он не хотел ее смерти. Просто испугался, что ее услышит кто-то из ее друзей. Удушил, изнасиловал. Или наоборот, уж не знаю, что там произошло. Но убил. Сам потом через окно выбрался, дверь отпер и убежал. Скорее всего, напился. Ну а потом его нашли, и он во всем признался.

Она рассказывала мне историю, которую я знал. Но я ее не перебивал. Ведь это было началом другой истории, деталь которой продолжала нервировать меня, когда я смотрел на ее пальцы…

— Наша Соня знала, что ее сестра тоже на турбазе?

— Конечно! Другое дело, мы не знаем, какие между ними были отношения. Но она была одиннадцатая, понимаешь! И когда все стали набиваться в машины, она села и уехала вместе со всеми. Зная, что в сторожке осталась ее младшая сестра. И ей совершенно не было дела до того, что будет с ней. Даже если предположить, что никакого изнасилования бы не было, все равно, она оставалась одна, без вещей, денег, теплой одежды. А там гроза была, будь здоров!

— Как ты обо всем узнала?

— Гриша рассказал. А ему — сама Соня, старшая. Не так давно, кстати говоря. Ты просто не представляешь, что с нашим сыном было после смерти Сонечки. Он же в кризисном центре лежал, ему совсем плохо было. Надо было его спасать, надо было сделать все, чтобы он как можно скорее обо всем забыл. И тогда я повезла его на море, надо было, чтобы он сменил обстановку… Я, для которой твоя измена стала концом нашей семейной жизни, и сама находилась не в лучшей форме. И мы помогали друг другу: Гриша — мне, а я — ему. Как-то выжили, пришли в себя. Знаешь, не зря люди говорят, что время — лучший лекарь.

Она достала очередную сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась. Выпустила дым мне в лицо. Намеренно, глядя мне прямо в глаза.

— Прошло пять лет, и Гриша случайно встретился с Соней. На какой-то вечеринке. Он сразу ее узнал, она же очень похожа на свою сестру. Он подошел к ней, предложил выпить, а потом они уже пили вдвоем, уединившись где-то… Сначала она начала рассказывать, что ее мать вышла замуж за ее отца, что теперь они живут хорошо и безбедно. Гриша не понимал, о чем она говорит, он понятия не имел о том…

— Постой, так он был прежде знаком с этой старшей Соней?

— Конечно.

Я вспомнил наш разговор с Гришей на Арбате, когда спросил его, не знаком ли он с тезкой Сони. «…А с другой Соней Винник ты не был знаком, да? — Откуда?»

Скрыл от меня, значит. Почему?

Майя продолжала говорить, но вместо картинки вечеринки, которую я мог бы представить, я увидел совершенно другую, страшную, от которой у меня внутри все похолодело.

— Он напоил ее, и она призналась ему, что это она оставила ее в сторожке?

— Нет, она рассказала все так, как и должна была рассказать: что наша Соня сама отправилась в сторожку, что попросила сестру предварительно взять со сторожа деньги за секс. И что она сама решила остаться, что вместо себя отправила сестру, на свое, десятое место.

— Кажется, я начинаю понимать… — проговорил я, не желая верить в то, что складывалось в моей голове, заполняя все недостающие детали. — Гриша не поверил ей и решил ее убить.

Майя закрыла свой рот ладонью, словно сдерживая рыдания, и быстро закивала.

— Так это он завел ее в мой лес, чтобы там убить? Там, потому что там живу я, ваш общий враг… И это он прокатился на моей машине, чтобы подставить меня…

— Нет… Не он. Хотя это он принес домой пистолет, купил у какого-то друга. Он был полон решимости. Он готовился. Но не знал, где и как он это сделает.

— Но тебе все рассказал, да?

— Да. Он предупредил меня, что собирается это сделать и что его уже не остановить. Но я… — Майя уже давилась рыданиями. — Я не могла допустить, чтобы мой сын, который так много пережил, оказался в тюрьме. Я сама взяла пистолет. И это я привезла Соню в твой лес. Я познакомилась с ней, попросила, чтобы она на своей машине отвезла меня к тебе, мол, у меня к тебе дело есть, важное, касающееся денег для Гриши. И что тебя можно застать одного лишь после закрытия бара. Когда подъезжали к вашему поселку, я показала ей дорогу со стороны деревни, мы свернули, и уже перед самым лесом я попросила ее остановиться, сказала, что не хотела бы привлекать внимание соседей… Да я уже и не помнила, что говорила. Знала, что она и не станет задавать вопросов. Она была влюблена в Гришу, а потому любое мое слово, слово его матери, было для нее законом. Она очень хотела мне понравиться. И мы пошли с ней по дороге. Была ночь. Я остановилась и сказала, что хотела бы поговорить с ней. Она улыбнулась, представляешь? Она была уверена, что речь пойдет о них с Гришей. Она не чувствовала исходящей от меня опасности, да ей и в голову бы это не пришло!

— Майя… Ты застрелила ее…

— Я нацелила на нее пистолет и приказала рассказать мне всю правду о той грозе… Расскажешь правду, сказала я, я тебя отпущу. И она призналась мне. Сказала, что ненавидела сестру всю жизнь, завидовала ей и все такое… Мерзкая история.

И тогда я совершила одну ошибку. Я перестала контролировать себя. Я стала кричать на нее, обзывать самыми последними словами, кричала, что она, убив свою сестру, чуть не убила и моего сына, который едва пережил эту трагедию! Но была ночь, наши крики (а она тоже кричала, но от страха, она даже обмочилась!) разносились по всему лесу, и люди из самого близкого коттеджа услышали нас, и когда я, достав пистолет и выстрелив в Соню, вдруг увидела бегущего по дороге к нам человека, что поняла, что это конец! Что меня сейчас увидят, и я надолго сяду. А мой сын, у которого и без того хрупкая психика, останется совсем один. Я не могла этого допустить, и когда этот мужчина приблизился ко мне с криками «Что случилось?», я выстрелила и в него. Он упал, так тяжело рухнул, на бегу, на скорости, я еще подумала тогда, что он мог сломать ногу… Я даже не соображала тогда, что он был уже мертв и ему все равно, что у него сломано.

— И это ты забралась ко мне в спальню, взяла ключи от машины, завела ее и поехала туда, где бы ее могла засечь видеокамера…

— Да, Марк. Ночка такая выдалась. Все должны были заплатить за ту боль, что причинили нам с Гришей. Подставить тебя входило в мой план. Все, что я могла для тебя сделать, — сделала. — Она нехорошо улыбнулась.

— А шляпа, широкополая… Человек, который сидел в машине, был в шляпе… Не думаю, что это была ты…

— На мне была бейсболка. Я нарочно ее надела, чтобы те, кто будет искать убийцу Сони, увидели как бы тебя в твоей машине.

Моя примитивная уловка с широкополой шляпой сработала — Майя призналась, что была в бейсболке.

Послышался звук шагов, в кухню вошел Фима. Он посмотрел на меня так, как смотрят на приговоренных к смертной казни. С сочувствием, болью, состраданием. Достал из холодильника водку, налил себе в стакан. Выпил.

— Это ведь ты ее нашел, вычислил… — Мне стало стыдно, что я недооценил способности своего друга.

— Вы все рассказали? — обратился он к Майе.

— Почти, — вздохнула она.

— Это она была у тебя в лесу и перевернула весь дом, деньги искала. Они хотели с сыном сбежать, а денег не было. Хотели купить паспорта и сбежать в Албанию. Хотя понятия не имею, почему именно туда. Но потом решили, что это слишком сложно, и купили квартиру на окраине Питера.

— Деньги… Вот что ты искала у меня дома! Часы, перстень… Зачем ты его надела, когда пришла на встречу в кафе?

— Забыла снять. — Она развела руками.

— А знаешь, чья кровь на твоем ковре в квартире? Сожительницы Туманова! Уж не знаю зачем, но она пришла к тебе как раз тогда, когда там орудовала твоя жена, искала деньги.

— Вот с удовольствием познакомилась с твоей очередной любовницей, разбила ей лицо!

Я был поражен. И зачем Ольга приходила ко мне? Хотела закрепить наши отношения? Или просто захотелось насолить Туманову?

— Ты всем представляешься художником? — хрипло рассмеялась Майя. — Кобель ты, Марк. Надеюсь, что твой сын вырастет порядочным человеком.

— Ты из тюрьмы будешь его воспитывать?

Конец этой истории дурно пах. Мое предательство, болезненное желание Гриши отомстить за смерть своей невесты, самопожертвование Майи…

— Майя, думаю, вам лучше принять душ и лечь спать, — тоном, не терпящим возражения, приказал Фима и вышел, чтобы проводить ее.

Вернулся, сел напротив меня.

— Кто еще знает о ней? — спросил я то главное, что беспокоило меня.

— Никто.

— А Ракитин?

— Говорю же — никто.

— Но как ты ее вычислил?

— Я же с самого начала говорил, что тебя подставил кто-то близкий. Тот, кто хорошо тебя знает и у кого на тебя зуб. Но искать я ее начал после того, как узнал, что она продает квартиру. Так поступают люди, которым позарез нужны деньги. Она же выкачивала из тебя через Гришу большие суммы. Но, по их легенде, выходило все наоборот — что денег у них якобы много, что появился какой-то там «испанец», что они собираются переехать в Коста-Бланка! Слишком уж сказочно все преподносилось. Однако когда я нашел ее, увидел, то понял, что никакого молодого любовника, а тем более мужа у нее нет и быть не может. Ты видел, как она выглядит? А как одевается? Ну и перстень с агатом, конечно, который и я заметил на ее пальце, сделал свое черное дело. Он же был в списке украденных из твоего лесного дома вещей.

— Фима, что делать-то? Ведь двойное убийство! Ей дадут по максимуму!

— Я попросил сделать экспертизу следов обуви рядом с твоими воротами… Плюс отпечатки пальцев на коробке с «Эналаприлом». Что, если представить все так, что это Зоя застрелила соперницу и случайно пальнула в Макса?

Я почувствовал, как по лицу заструился пот. Тот, кто разыграл эту драму там, наверху, был просто гениальным драматургом.

— Что, маловато улик против нее?

— Маловато, — посетовал Фима. — Вот если бы найти свидетеля, который видел в ту ночь Зою, направляющуюся к твоему дому…

Я ушел, вернулся и положил на стол пакет с шарфом. Жестом фокусника извлек тончайшую пеструю шаль и повесил ее на спинку стула. Сейчас было самое время рассказать про Вершинина.

Мысленно я уже убеждал его, человека, взявшего с меня слово не привлекать его к даче свидетельских показаний, помочь следствию. Я рассказал Фиме и об этом.

— Да, я знаю, есть такой сорт людей, для которых самое важное в жизни — это их спокойствие. Им наплевать на всех.

— А где, спрашивается, Зоя взяла пистолет? — спросил я Фиму. — Как с этим быть?

— Там же, где взял Гриша, — купила через знакомых. Это сейчас, к сожалению, не проблема.

Я снова отлучился и вернулся еще с одной вещью, от которой мне и без того хотелось поскорее избавиться.

— Вот, держи, я взял его из письменного стола Вершинина, — признался я Фиме, рассказав ему, зачем я это сделал.

— Ты хочешь сказать, что хотел мне помочь? — расхохотался Костров. — Думал, что в случае, если мы с Ракитиным не найдем убийцу, то раскрутим сюжет с Зоей? И что сможем шантажировать Вершинина его же пистолетом, чтобы он только дал эти самые признательные показания? Ну ты даешь, Марк!

— Но ведь пригодился же пистолет! Я уверен, что теперь-то уж Вершинин точно подтвердит, что видел в ту ночь Зою. Мы-то с тобой знаем, что она наверняка приходила ко мне просто за выпивкой, шаталась вокруг дома, стучала во все двери, чтобы я услышал ее, открыл бар и продал ей бутылку. Тогда и наследила своими каблуками, и шаль потеряла, и таблетки выронила. Но все же уцепятся именно за другую версию, будто бы она и убила молодую соперницу и, случайно, Макса.

— Ты прав. Версия, как это ни странно, вполне правдоподобная. Тем более что родители этой Сони Винник о ее личной жизни ничего так и не узнали. Так что вполне может прокатить.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Кого мы собирались спасти? Майю?

— Сына твоего жаль… — сказал Костров. — Но не Майю. Если сумею убедить Ракитина, считай, дело в шляпе.

— Где ты их нашел?

— В Питере. Они, говорю же, купили там квартиру. Когда я там появился, сказал, кто я и от кого, она сразу во всем призналась. Сказала, что готова официально все подтвердить.

— А Гриша? Он как?

— Плакал… Марк, ты ему сейчас очень нужен.

— Так что делать?

— Тебе — ничего. Разве что отправляться в Питер и быть рядом с сыном.

— А Майя?

— Думаю, ей лучше оставаться здесь, в Москве. Вам с сыном лучше побыть какое-то время вдвоем.

Майю я нашел в одной из комнат, она лежала на кровати с закрытыми глазами, на голове ее был тюрбан из полотенца. Выглядела она жалко.

— За что? — спросил я, стоя в дверях. Я испытывал к ней чувство, похожее на страх. Нет, я не думаю, что будь в ее руках пистолет, она застрелила бы и меня. Но уже то, что она желала мне зла, что ненавидела меня и обвиняла во всех грехах, даже в том, что совершила сама, было отвратительно.

— За все, милый. За все.

И снова закрыла глаза.

Я вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь. Подумал о том, что каких только людей Фима не прятал в своем доме. И преступников, и жертв, и свидетелей, и друзей. И всем старался помочь, спасти, оградить от неприятностей.

А я собирался потребовать у него обратно деньги за то, что он не выполнил свою работу. В душе я даже посмеивался над ним, над тем, как он ведет расследование, какие глупые вопросы задает, что, казалось бы, никому не нужные экспертизы заказывает. Мне хотелось сделать и для него что-то хорошее, как-то поблагодарить его за все то, что он уже сделал для меня и, я надеялся, еще сделает. Нарушит закон ради меня, ради нас с Гришей и заставит поверить Ракитина в совершенно фантастическую версию двойного убийства.

Я вернулся на кухню. Костров пил водку.

— Фима, что я могу для тебя сделать? Скажи!

— Покорми меня, во-первых, — ответил он, наливая себе очередную порцию водки. — И постарайся уже не влипать ни в какие истории! Это во-вторых!

— Я могу позвонить Грише и сказать ему, что все будет хорошо?

— Я уже позвонил, — произнес Фима. — Хоть супу подогрей, с самого утра ничего не ел!


Ракитин проглотил нашу версию. Вершинин дал показания, за что получил от меня обратно свой пистолет. Дело, выходит, раскрыли, сделали Зою, красавицу-натурщицу, убийцей. Мы же с Костровым, мучаясь угрызениями совести, пили два дня.

Вершинин, правда, в мой бар больше не ходит. Я знаю, что ему Сашка Коневский приносит купленный у меня коньяк. Он дописал свой роман, получил кучу денег и сунул мне экземпляр своей книги в почтовый ящик. Я прочел ее — финал романа он придумал свой, весьма оригинальный и неожиданный. Возможно, он не использовал мою подсказку из экономии, чтобы со мной не делиться гонораром, но в итоге книга только выиграла.

В Петербург я поехал только для того, чтобы забрать Гришу. Я поселил его на своей квартире и поручил ему контролировать начатый там ремонт. Он, счастливый от того, что мать не посадят, испытывал ко мне чувство благодарности и при каждом удобном и неудобном случае просил у меня прощенье за свое вынужденное вранье про Испанию.

Майю я определил в кризисный центр, подлечиться. Всякий раз, когда я навещаю ее, мне хочется, чтобы свидание прошло как можно скорее — она одним своим взглядом убивает во мне всю радость жизни.

Я и сам не понял, как так случилось, что я, казалось бы, сделавший все возможное для того, чтобы жить спокойно, вдали от проблем, забравшийся вообще в лес и не стремящийся к тому, чтобы связать себя чувством ответственности перед кем бы то ни было, а уж тем более не искавший новых привязанностей, теперь был буквально скован по рукам и ногам этой самой ответственностью перед близкими мне людьми. Я начал интересоваться делами сына, его здоровьем, планами, загрузил его этим ремонтом, чтобы узнать его поближе и понять, что он за человек, насколько отвечает за свои поступки и можно ли на него положиться. Я узнал, что он любит, чем интересуется, и так уж случилось, что я теперь постоянно названивал ему из своего леса, чтобы поговорить с ним, услышать его голос, справиться, все ли у него в порядке, не голоден ли он, все ли есть необходимое дома, дозвонился ли он до моего приятеля, который обещал мне устроить его в одну солидную фирму, собирается ли он записаться на курсы английского… Мне было приятно заботиться о нем, я получал от этого удовольствие и чувствовал, что и он тоже тянется ко мне и что он счастлив, что мы снова вместе.

Не могу сказать, что моя забота о Майе доставляла мне такое же удовольствие. Когда я видел ее, то передо мной возникали кадры моих ночных кошмаров: два трупа на лесной дороге. Я понимал, что она, взяв в руки пистолет, хотела тем самым спасти Гришу, но ведь можно же было все это решить как-то иначе! Обратилась бы ко мне за помощью, я свел бы ее с Фимой, и мы бы решили, что со всем этим делать. Хотя а что можно было сделать, если Гриша хотел отомстить за смерть любимой девушки? Ведь он все эти годы страдал, и даже его молодой организм, молодые нервы не справлялись с горем, и та девушка с лютней, о которой он мне рассказывал, была лишь, как я понял, плодом его воображения, она была придумана им специально для меня. Так я думал, а потому никогда о ней не спрашивал. И как же я был удивлен, когда, приехав как-то в Москву, чтобы проведать Гришу, я обнаружил там, в спальне на кровати… лютню! Рабочие сказали, что лютню привезла Гришина девушка. Так значит, она существовала?! А позже я и сам увидел ее, мы вместе ужинали в ресторане, отмечали день рождения моего сына. Девушку звали Лена. Она была очень красива, с большими раскосыми глазами, маленьким аккуратным носиком и чудесным пухлым ртом. Волосы ее, белые, льняные, падали на хрупкие плечи, и я просто не мог не спросить ее, есть ли у нее брат.

— Да, есть, — сказала она, и при этом лицо ее осветилось радостью. — Герман. Он известный оператор, снимает животных.

— Чердынцев? — на всякий случай переспросил я, хотя и так знал ответ.

— Да, это он! — с гордостью ответила она. — Вот видите, и вам это имя о чем-то говорит. Когда-нибудь я вас с ним обязательно познакомлю.


Действие нового сериала, который мне заказали в конце сентября, должно было разворачиваться возле Голицинского пруда. Я взял напрокат катамаран и двинулся вдоль берега, делая пометки в своем блокноте. Погода стояла теплая, солнце сияло в воде, золотило пышную крону деревьев вокруг пруда, и какая-то мирная, прозрачная тишина окутывала пространство вокруг меня. Внезапно до меня долетел смех, чудесный девичий смех. Я повернул голову и увидел двух эльфов на катамаране. У одного из них были длинные белые волосы, он был умопомрачительно красив, и лицо его светилось счастьем и умиротворением. Они двигались по воде совсем близко от меня, никого вокруг не замечая, так были увлечены друг другом. Девушка-эльф с каштановыми волосами, сияя улыбкой, вдруг закрыла глаза и подставила своему другу губы для поцелуя. Сердце мое оборвалось, и я вдруг понял то великое, мощное чувство, что захлестнуло тогда Ольгу, когда она, узнав, что ее возлюбленный ей уже не принадлежит, заболела любовной болезнью, и единственным ее желанием было хотя бы видеть его, находиться рядом с ним, даже если их разделяет каменная толща дома. Ни снег, ни дождь, ничто не могло заставить ее покинуть этот двор, эту возможность видеть его окна, представляя себе то, что происходит за ними. Как же она страдала, как тяжело все это перенесла, что чуть не умерла. И вот теперь, ощутив сладость и отраву прощения (а она точно простила его предательство), она наслаждалась его присутствием, ловила каждый его взгляд, пробовала на вкус его поцелуи и снова, как и тогда, была на грани безумия. Отними у нее Германа, и она снова будет погибать. Как я. Господи, сделай так, чтобы она была уже счастлива! Как никогда уже не буду счастлив я. Следующего предательства она уже не вынесет, да и Макса, который бы попытался ее спасти, уже нет…

Я остановился и долго смотрел им вслед, потом двинулся за ними. Мне показалось или нет, что кончики их ушей заострены и тянутся к солнцу? Ну точно! Говорю же — они эльфы. Это для Толкиена уши эльфов были заострены и похожи на древесный лист, я же воспринимал их как антенны, которые ловят из космоса саму любовь.


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • X